Breathe out Spray (Выдохнуть спрей)

Изуку сочувствует своему старому воспоминанию о только что прибывшем Кацуки после трех дней преследования Монома по ту сторону стекла. Неужели он был таким бесконечно надоедливым? Постоянно подплывал, чтобы побеспокоить его, дать непрошеный совет, игнорируя его менее чем заинтересованные ответы? Большую часть бодрствования Изуку проводил со щенком, наблюдая за ним, за людьми и за щенком. Сон давался ему нелегко, а кормление было затруднено, когда щенок мог осилить лишь несколько порций измельченных водорослей. Он знал, что все это отрицательно влияет на него, делая его все более изможденным (даже хуже, чем недельное путешествие через океан), наряду с чувством вины и одиночества, которые просто съедали его изнутри. Вина за то, что он заставил свою семью отправиться в путешествие вместе с ним, а потом был вынужден отправить их обратно на дно океана. Одиночество, когда их не было рядом. Несмотря на все это, Изуку ценил хотя бы плохое отвлечение, а не отсутствие отвлечения. Уже дважды они просили его щенка, давали им что-то, а потом с хмурым видом отпускали обратно в воду. Изуку это не нравилось, но он должен был доверять людям. — Так это было изгнание, или твоя капсула просто оставила тебя? — Однажды Монома дружелюбно спросил его. Моргнув, Изуку покачал головой. — Ни то, ни другое, это было наше решение. Нас примут обратно. — Ты уверен? Уверен? — Монома наклоняет голову, как будто ему не все равно, хмурится. — Это целая вещь, ты знаешь, что капсулы оставляют своих худших членов, чтобы сохранить здоровье и силу капсулы в целом. Это просто природа. — Моя капсула не такая, — он пытается возразить, усталый и раздраженный. — Ну и что? Капсулы меняются, особенно со старыми и новыми членами. — Монома праздно перекусывают водорослями, возмущенно слизывая их с когтей, и от этого зрелища Изуку едва не тошнит. Другой распространенный аргумент касается Кацуки. — Может, его ждет кто-то еще, а? — говорит ему Монома, насупив брови. — Ты не можешь продолжать убивать себя ради тритона, которому на тебя наплевать. Ты дал ему здоровых щенков и одного нездорового, зачем еще ты ему нужен? — Он мой партнер, — Изуку повторяет, но на этот раз слабее, и Монома это замечает. — Нет, серьезно. Я говорю это из заботы, и ты знаешь, как сильно я беспокоюсь, так что послушай меня, когда я… — Монома закатывает глаза и вздыхает, расстроенный и уставший от него, и это снова ранит Изуку. — Откажись от мера, который уже отказался от тебя. — Он говорит это так, как будто это факт, и как будто он делает Изуку одолжение. Изуку даже, кажется, что он верит в это, верит, что Монома прав. А прав ли Монома? Неужели это Изуку цепляется за то, чего больше нет? Эта мысль мучает его днями, неделями. Он продолжает возвращаться к тому прощанию. Возможно, Кацуки больше не хотел его? Возможно, это была последняя капля. Возможно, это было именно то, что ему нужно, избавиться от бесполезного партнера и больного ребенка. Не думай так. Говорит он себе. Отчаянный. Обиженный. Виноват в том, что даже подумал об этом, вспоминая искаженное болью непоколебимое лицо Кацуки, когда он был вдали. Не думай так. Кацуки лучший, и ты это знаешь. Это трудно, когда Изуку приходится бороться только с собственным разумом.

______

У него забирают щенка и кладут в отдельную коробку. Он едва видит ее, но она приподнята и завернута во что-то, так что Изуку даже не может заглянуть внутрь к своему щенку. Насколько он знает, его щенок уже мертв, и эта коробка — их могила. Люди пытаются утешить его, но он проводит свои дни на краю, глядя на контейнер с большой надписью «MED» на боку, со всеми его насосами, трубками и нагревателями. Он кричит, отчаянно желая получить ответ. Монома говорит ему, чтобы он иногда затихал, а люди не выходят, потому что каждый раз, когда они выходят, их поражает страдание Изуку. Приманка отталкивает их, вместо того чтобы притягивать. Через семь долгих, долгих дней щенка возвращают Изуку. Люди пытаются успокоить его, пытаются объяснить, но он не слушает. Он почти не спал. Щенок не выглядит иначе. Они с трудом открывают глаза. На руке у них следы от уколов, кожа и чешуя потускнели, и они не просыпаются, когда Изуку зовет их. — Мой малыш, — хнычет Изуку. Он гладит их тонкие пушистые волосы. — Моя маленькая любовь. — Неспособность Изуку помочь не дает ему спать по ночам, пока он наблюдает, как надувается и сдувается крошечная грудь, как они сопят во сне. Чувствовала ли его мать подобное, когда Изуку был болен? Он не мог вспомнить. Она всегда делала все возможное, чтобы показать ему силу, жизнь и прелесть каждого дня. Изуку не мог этого сделать. Он неспособен, его недостаточно. Действовало ли лекарство? Изуку не мог сказать. И, глядя в окно на океан, он видел лишь мираж Кацуки и близнецов, возвращающихся к нему. Прекрасная ложь, которую разбили лишь легкие волны, потревожившие осадок, оставив Изуку снова одного. Изуку плачет, глубоко, долго, очень долго. Достаточно долго, чтобы вода была потревожена на другой стороне, Монома двигался вокруг, делая паузы, слушая и, возможно, даже пытаясь игнорировать его. Единственный свет в темноте Изуку, единственное, ради чего он открыл глаза, когда проснулся, единственное, ради чего он поднялся со старой кровати изо мха, — это его щенок. — Твой отец — лучше меня, — шепчет Изуку своему ребенку, легко, так легко проводя когтем по щеке, которая должна быть более пухлой, — он так хорошо поступает с нами. Он защищает нас, и он защищает твоего брата и сестру. — Повернув голову, напрягая глаза, но сознание было слишком бурным, чтобы заснуть, Изуку долго, долго смотрит на пустой вид океана, пока младенец спит у него на руках. Он притворяется, что видит Кацуки, но, в конце концов, даже этот образ становится скорее обидным, чем обнадеживающим, и он останавливается. Монома говорит с ним, но его уши словно забиты песком. Без ответа, без какой-либо реакции, Монома уходит, поднимаясь на поверхность, чтобы закричать и потребовать от Шинсо. Но что они могут сделать? Что может сделать любой человек.

______

Полночь подносит свой крошечный блок к лицу Изуку, и на нем что-то шевелится. Крошечная голова. Крошечное лицо, знакомое лицо, издающее знакомые звуки из блока, которые выходили тонкими, тростниковыми и отрывистыми. Оно выглядело, ну, оно выглядело как Яги-сан. — Яги-сан? — спросил Изуку, взглянув на Полночь. Женщина, плотно сжав губы, кивает и несколько раз щелкает кнопкой на блоке. Телефон. — Изуку… — говорит изображение Яги-сана, и оно… неправильное. Его голос неправильный. Он лежит, кажется, на чем-то белом. Одет во что-то тонкое и голубое. Его худоба преувеличена, глаза запали хуже, чем Изуку когда-либо видел. Его кожа стала рыхлой и морщинистой, пятна под глазами, рябь на лбу. — Мой мальчик… — Я-яги-сан? — Я так рад… увидеть тебя снова, — Яги-сан начинает кашлять, и экран наклоняется. Он исчезает, а Изуку бросается вперед. Он хочет схватить блок, хочет направить его назад, но Полночь держит его вне досягаемости. — Все в порядке, Изуку, — Яги-сан надувает губы и вытирает рот. — Яги-сан, — Изуку бормочет шепотом, осознав, наконец, что это сам Яги, и он был так близок к смерти, что она окрасила его щеки бледными пальцами. — Всемогущий. Он прижимается так близко к краю, как только может, нос почти упирается в экран, нижняя губа дрожит. — Я просто хотел сказать, что все будет хорошо. — Яги-сан говорит с улыбкой. Слабая и усталая, глаза расфокусированы, но он все равно улыбается. Это все еще была его улыбка. Изуку издает очень низкий, обиженный вопль, который дрожит, дрожит и превращается в спетый крик. Он пронзил их всех, и даже Яги в телефоне затаил дыхание. — Изуку… — Он снова кашляет, но на этот раз Изуку видит кровь. Экран темнеет, и он теряет Яги-сана, так как Полночь быстро отходит назад, постукивая по нему, прикусив губу. Изуку икает, хватаясь за выступ, чтобы почувствовать себя устойчивым, как будто он не потерялся в потоке и не может дышать. — Это только усугубило ситуацию, — Айзава говорит, низко и грубо. — Мы должны были попытаться, Шота, — прорычала Полночь в ответ, голос её был жестким, — и Тошинори настоял, ты же знаешь, какой он. Изуку снова застонал, когда люди начали спорить, Айзава и Полночь говорили друг с другом на низких тонах, Полночь говорила в телефон, но Изуку перестал слушать. Его ребенок снова был в отдельном медицинском резервуаре. Его товарищ был далеко, уехал, ушел. Его близнецы, его здоровые малыши были далеко от него. Господин Яги умирал. Возможно, уже умер. Вместе с его матерью. Все, что он когда-либо имел или любил, ушло, просто… ушло. Изуку остался позади. В вольере, который теперь казался слишком маленьким. В пустоте без логова, стерильной и без запаха. В мире, который был слишком велик для него. Он скользит под водой, пока люди спорят, крича от потери и опустошения, выпуская их наружу в приманке, которая кажется такой сильной, что впивается в его ногтевые пластины и в его ветви, заставляя их зудеть и болеть. С другой стороны он видит вспышку золота и бледное, испуганное лицо, но Монома не приближается, и Изуку рад этому. Время продолжает идти, но все, что может делать Изуку, это наблюдать за тем, как облака движутся по небу. Все вокруг безвкусно, тело подводит его. Нет Кацуки, чтобы вытолкнуть его из тишины. Только Монома, который держится на расстоянии и не сводит с него осуждающего, а затем разочарованного взгляда. Знакомое чувство. Изуку забирается на самый верх вольера, ложится на спину и смотрит на ночное небо. Слезы катятся из его глаз и смешиваются с водой в его волосах.