Breathe out Spray (Выдохнуть спрей)

— Мама! — кричит Тоши, размахивая руками, а Изуку уворачивается от крошечного кулачка с широко раскрытыми глазами. Это был явный признак здоровья и благополучия, который они все искали. Полночь проводит свои тесты и, закончив вычисления, радостно поднимает большой палец вверх. Изуку и Тоши сделали то, ради чего они сюда пришли. Болезнь Тоши была полностью излечена, лекарства потихоньку прекратились, и остался только он сам, а его тело окрепло благодаря времени и упражнениям в хорошо контролируемой среде. Люди ликовали, получив цунами новых данных и доказательств того, что их программа работает. Следующим шагом стала классификация меров как разумных существ, а не как млекопитающих. Изуку мог сказать, что Тоши всегда будет немного другим. Немного громче, чем другие мерсы, немного развит физически. Какие бы болезни не сделали Изуку другим, когда он рос в человеческой среде, на Тоши они тоже повлияют в большей степени. Но это не было плохим отличием. Они были с яркими глазами и диким настроением, и готовы были догнать своих сверстников по году. Начали плавать сильнее. Соединяли точки для охоты, сбора, уборки, всего того, чему Изуку пытался их научить. Начали лепетать слова. Их первое слово — «Мама». Изуку не мог дождаться, когда услышит, как папа сорвется с их маленьких громких губ, и увидит, как крошечного зеленого детеныша-носителя подхватят на сильные, покрытые шрамами руки его отца. Люди знали это так же хорошо, как и Изуку. Пора было начинать подготовку к освобождению. Изуку смастерил для Эри что-то красивое, маленький мобиль, который висел на вершине логова и собирал свет, какой только мог. Эри прислала через веселого Тогату чудесную скульптуру из какой-то странной глины — крошечное рогатое существо, похожее на нечто среднее между угрем и крабом. Изуку она понравилась, и он отсортировал ее вместе с другими вещами, которые собирался взять с собой. Сокровища были важны. Они были сделаны теми, кого он любил, они украшали его дом и несли в себе истории. А Яги подарил ему еще больше. — Это для тебя. Я знаю, как ты любишь свои сокровища, — говорит Яги, руки дрожат, когда он протягивает Изуку два предмета: один — загадочный запечатанный пластиковый чехол с чем-то разноцветным внутри, а другой — старый, немного обломанный клубок проволоки и белых ракушек. Изуку сразу же узнает его и прижимает к груди подарок своей матери, глядя на Яги расширенными, полными слез глазами. Тот укутан в несколько слоев и все еще немного дрожит, поэтому Изуку отходит достаточно далеко, чтобы хлопающий хвост Тоши не намочил его. Пытаясь удержать оба новых предмета от наглой хватки Тоши, Изуку смотрит на пластиковый чехол, а затем задыхается. Он переворачивает его, и тут его глаза переполняются слезами. — Я-аги-са-н, — Изуку икает, а Тоши вздрагивает от неожиданно эмоционального выражения лица своей мамы. Они тянутся к нему и похлопывают по щекам, пытаясь остановить слезы, а Изуку смеется сквозь текущих слез. — Тебе нравится? — Да! — Изуку кивает, прижимая к себе свое новое сокровище. Это будет его вечность, его собственное. В крошечном пластиковом чехле хранились два снимка: на одном Яги в молодости, не в самые здоровые годы, а в конце карьеры, когда он был тощим и исхудавшим, но все еще таким активным и сильным. На другой фотографии было немного размытое изображение Инко, его матери. Она сидела на краю вольера, смеясь над чем-то за камерой, волосы были собраны на голове длинной проволокой, украшенной белыми ракушками. Те же ракушки, что сейчас висели на руке Изуку. Два ее белых листика крепко стояли, в отличие от листиков Изуку, которые обычно болтались над водой, а ее пышное тело светилось здоровьем. — Ооо, — пробормотал Тоши, наконец-то выхватив его у мамы. Их крошечные пухлые пальчики с тупыми белыми коготками постукивают и проводят по поверхности пластика, но они явно видят цвета изображений. Изуку смотрит на Яги, а Яги улыбается Изуку. Это не внезапное осознание, но оно дает о себе знать тогда и там, у кромки воды. Они были из разных миров. Но они чувствуют одну и ту же любовь. Даже осознание того, что скоро Изуку снова уйдет, уйдет и больше никогда не вернется, чтобы увидеть Яги, уже не казалось таким болезненным и пугающим, как в первый раз. — Яги-сан. Спасибо, — говорит Изуку, на этот раз с лучшим произношением, которое ему когда-либо удавалось. Яги, в свою очередь, улыбается и пытается произнести его версию на русалочьем языке, но ему, честно говоря, хуже, чем когда-либо, но он говорит. Они смеются вместе, Яги кашляет в свои тряпки, а потом наступает вечер. — Прощай, Изуку, мой мальчик, — говорит Яги, положив тонкую руку к груди. Ответная улыбка Изуку была грустной, нежной, и он отпускает Тоши, чтобы тот побрел к кровати. — До свидания, Яги-сан, — Изуку отвечает на русалочьем, и каким-то образом они полностью понимают друг друга. Это было последнее прощание. Не будет драматического последнего взгляда, это все, что им было нужно. Тихое, любящее подтверждение семьи и любви, и Изуку поет для Яги все, что это значит для него. Последние прикосновения к его волосам были крепкими, сильными, и Яги улыбался, глядя на море, а Изуку находился у его колен. Яги уходит в тот вечер в больницу в последний раз, без слез, а Изуку поет своему Тоши на сон грядущий, наполненный счастливыми воспоминаниями детства.

______

Утром Изуку отпускают на свободу.

______

Входить в мутные просторы океана было в меру страшно, особенно когда до его ушей доносились сокрушительные звуки, в которых не было ничего, кроме мощи волн. На этот раз с Изуку нет Кацуки, он совсем один. Тоши толкает его в грудь, крошечные ручки сильны и подвижны. Нет, он не один. Он знает, куда идет, сотни раз мысленно повторив свой маршрут за последние два сезона. Он оставляет людей позади, зная, что на этот раз он не вернется. Он воздерживался от поедания их небольшого запаса рыбы, поставляемой людьми, скармливая ее Тоши в слинге маленькими кусочками, всякий раз, когда они становились привередливыми. Он не может позволить себе спать, когда есть только он и детеныш, поэтому Изуку делает все возможное, и несколько дней идет в одном направлении, пока соль не станет другой плотности, ныряя глубже, чтобы найти течение. И он находит его. Он почти бежит прямо в него, но облизывает губы, поправляет своего щенка, который сонно ворчит на него, а затем входит в него, раздуваемый его силой, почти дестабилизированный, пока не сможет обтекать его. После этого ему предстоит несколько долгих дней следовать за течением, позволяя ему брать на себя все усилия. Все проходит тихо, свет то тускнеет, то разгорается, чтобы сообщить ему об уходе солнца, а детеныш несколько раз становился беспокойным, и его приходилось осторожно, ох как осторожно, придерживать, пока они плыли бок о бок. Это быстро, но хорошо утомляет их, и Изуку снова укутывает их. На четвертый день Изуку настигает раненая морская черепаха, у которой что-то жестокое отгрызло плавники. Поблагодарив существо, Изуку прекращает его страдания и продолжает свой путь. Расколоть панцирь и не сбиться с курса — задача не из легких, но, не имея другого выхода, Изуку справился. Лишь однажды произошла короткая ужасающая встреча с большой белой акулой, покрытой шрамами, старой и смертельно опасной, но чудовище лишь любопытно и теряет интерес, когда Изуку только и делает, что держит направление. Температура меняется, и Изуку чувствует изменение направления, отталкиваясь от течения несколькими сильными толчками хвоста, чтобы освободить их от тяги. Отдышавшись, он устраивается за большой стеной скалы, чтобы перекусить улитками, которых ему удается найти, и даже маленьким угрем. Он измучен, но он так близок. Он достигнет их утром, когда солнце будет ярким, а риф будет танцевать в столбах золотого света, цвета и растительная жизнь будут здоровыми и сильными, и да, меры будут плавать и собираться, как они обычно делают в первые часы еды. Его стая. Его дом. Изуку видит, как внутри рифа движется большая черная фигура, очень большая и очень сильная. Кацуки.