Объятия зимы

      — Нет, это никуда не годится.       Пульчинелла качает своей маленькой круглой головой, похожей на цветок, который всё никак не может определиться, откуда лучше светит солнце. Затем тянется к дымящейся чашке на столе, делает короткий глоток, совершенно не обращая внимания на то, что изрядная часть питья выплёскивается на блюдце. Тарталья перед ним неохотно стягивает очередную, наверное, уже сотую за день пёструю рубашку с вышитым воротником. Рубашка ему ощутимо мала, можно даже не смотреть, как сходится на плечах, а просто послушать, как он кряхтит, вытягивая руки вверх. Грудь у него перебинтована основательно, тело бледное и худощавое, но ещё жилистое, несмотря на длительное пребывание в койке без физических нагрузок. Тарталья побитый, словно бродячий пёс, но все, разумеется, знают, по какой причине. Или почти все.       — Больно? — Пульчинелла сочувственно кивает. — Ничего, дружок, до свадьбы заживёт.       — До свадьбы? — хмыкает Аякс. — Мне это пока не светит.       — Почему же? Давно пора. В Снежной женятся и раньше.       — Было бы на ком…       Он решает не упоминать о Люмин — это имя похоже на мелкий, но очень мощный катализатор. Стоит только Аяксу о ней услышать, как он забывает, что тело у него трещит по швам, что, со слов Дотторе, органы чудом не превратились внутри в жидкую кипящую кашицу. Тарталья молод — и сам любит всем об этом бесконечно напоминать, и, признаться, это единственное его крайне весомое преимущество перед остальными. Остальные живут уже так долго, что впору рассыпаться в песок от одного толчка. Пульчинелла, восседающий на неизменной горе мягких подушек, морщится. Артрит, разумеется, наделяет способностью предвидеть плохую погоду, но разве без этого не жилось лучше?       — Твоя семья очень истосковалась по тебе, — говорит он ласково. — Всё спрашивали меня, когда ты вернёшься. Не нужно показывать им эту слабость. Иначе в следующий раз тебя от матери силком будет не оттащить. Не смейся, Аякс, материнские инстинкты никогда не притупляются.       — Я уже вырос.       — Верно. Но открою тебе секрет: даже будучи солидным взрослым мужчиной для своей матери ты останешься крохой. И каждая лишняя ссадина, каждая повязка будут её беспокоить. Вот, примерь эту. Она хорошо закроет шею. Во имя Царицы, что же с тобой делать…       А сделать ничего нельзя. Положение крайне сложное — Тарталья едва ли вскоре отправится в длительную поездку. Это значит, что он останется в Снежной, будет мотаться в Заполярный со скуки, чтобы позадирать местную свору. И почти стопроцентно нарвётся на неприятности. Доктор латал его, потому что быстрее него этого никто не мог провернуть. И Доктор же мимоходом обмолвился о том, что повреждения крайне любопытные. А если Доктору что-то любопытно, его лучше держать от себя на расстоянии выстрела из Пиро-мушкета.       — Мэр, — окликает его Аякс, вдруг затеребив в пальцах новёхонькую рубашку, вышитую вручную. — А они точно ждут меня?       Пульчинеллу этот вопрос поначалу забавляет, но, видя потускневшие синие глаза, в которых плескалось море беспокойства, он всё же допивает содержимое блюдца поскорее. Чай с молоком и добавкой в виде цветка-сахарка. Тарталью от него уже воротит — всё же его методы лечения более консервативные, чем у Дотторе.       — Почему ты спрашиваешь?       Тарталье грешно интересоваться — и уж тем более сомневаться. Видеть такие сплоченные семьи, людей, горой стоящих друг за друга — настоящее счастье. Счастье, которого Пульчинелла лично не познал, да и вряд ли познает в будущем.       Староват я для этого.       — В последний день перед отъездом в Фонтейн, — бормочет Аякс, даже не думая переодеваться, — я спустился позавтракать вместе с мамой. Рано, остальные ещё спали. Мы пекли блины и вдруг она стала вспоминать. Спросила, помню ли я, как в детстве постоянно прибегал на завтрак самым первым. Или то, как постоянно просил помочь ей с чем-нибудь. Я шёл за ней по пятам, постоянно следил, что она делает — носит воду в дом или, может, заводит уборку…       — И что же? — крякает Пульчинелла, дёргаясь от первых отдаленных вспышек боли в суставах.       Аякс замолкает, опуская взгляд на перебинтованные ноги.       — Она сказала: «Иногда я соглашалась, даже когда мне не было особо тяжело — просто чтобы посмотреть, как ты стараешься. А потом, после той пропажи в лесу, ты вернулся — и был уже другим. С первого раза не поймёшь, но со временем это стало заметнее. А я всё спрашивала, что случилось с моим ребёнком, почему?»       Его голос тих и тускл. Непослушные рыжие волосы накрыли белый лоб, словно огонь из ниоткуда полыхнул на снегу или кто-то разбросал по сугробам пузырины.       — Аякс…       — Это из-за того, что я становлюсь сильнее? Поэтому я… отдаляюсь от них?       Пульчинелла задумчиво принялся болтать толстыми короткими ножками.       — Мне кажется, ты взрослеешь, — выдаёт вердикт он. — И это естественно.       — Значит, это неправильное взросление. Я видел в её глазах… страх.       — Взросление не может быть правильным и неправильным. Это просто взросление. А поскольку ты занимаешь высокое положение относительно всех прочих — неудивительно, что это обстоятельство… изменяет тебя. Как и близость к этим…       Пройдохи, чертыхается Пульчинелла про себя. Малейшего хвастовства с их стороны будет достаточно, чтобы он ринулся и этот гештальт закрыть, как будто от победы зависит его жизнь.       Беда в том, что отчасти так и есть.       — Ты боишься напугать их ещё больше?       Тевкр ещё мал, чтобы влезать в такие дела. Тоня…       О, Тоня может понять. Он не удивится, если она уже понимает. Не говоря уж об Антоне.       — Я не знаю.       Ничто, даже пресловутый артрит, не смогло удержать его от того, чтобы спрыгнуть с подушек, с притворной бодростью направившись к больничной койке. Каждый шаг отдавал уколом бесчисленных острых иголочек, но Пульчинелла не издаёт ни звука.       — Поедем, Аякс, — миролюбиво уговаривает он, положив пухлую ручонку на острое плечо, обтянутое веснушчатой кожей. — Поедем и посмотрим на твою семью. Обещаю, что не буду вам мешать.       Всегда найдётся идеальный момент для того, чтобы исчезнуть.       — Я могу… прийти к ним таким?       — Мы что-нибудь придумаем. А бинты спрячем.       Какую-нибудь забавную историю, отдающую тенью стыда, но над которой не грех будет посмеяться. В конце концов, смех продлевает жизнь, а окружение семьи лучше опасного любопытства Зандика.