Объятия зимы

      — Ноги, Тарталья.       Впервые чужие движения, отточенные и лишенные хаотичности неумельца, сбивают его с толку. Он думал, что учиться у Скирк — это сплошные пот и кровь, но учиться с Капитаном как будто бы ещё сложнее, а почему — понять не получается. Не получается понять, почему его стрела всегда бьёт в цель, не получается выпытать, что под его маской или, допустим, откуда такое искусное владение луком. Тарталья задавал одни и те же вопросы множество раз — и до сих пор на них нет ответа. Ответ нужно завоевать, вырвать, ухватить, как синюю птицу счастья. А птица счастья показывается только тем, кто искренне верит в чудо.       Аякс не из верующих — ни в одном аспекте. Но упорства ему не занимать, не отнять тех ужасающих мозолей на кончиках пальцев от частого натягивания тетивы. Он знает — Капитан наблюдает за ним. Из тени или на свету, вопреки собственному же утверждению.       — Ты же Капитан. Тебе ли пристало собственного лица стесняться?       — Может, я солнышка боюсь.       И всегда нарочито ласково, с ложным едва уловимым смущением: Тарталья-то в курсе, что уж последнего Капитану не то чтобы не хватает. Он напрочь этого лишён. Можно ли на основании данного факта уже считать его нечеловеком?       Можно и нужно. Потому что это действительно так.       — Ноги.       Жёсткая подошва сапога врезается ему в лодыжку, обрывая манёвр, нечаянно выпущенная стрела, сменив изначальное направление, с тихим глухим звуком застревает, подрагивая, в стволе дерева. Словно и сама страшится этого притягательно спокойного, но строгого голоса.       — Стойка разве имеет значение?       — Я в курсе, что ты умеешь прыгать и вертеться, как юла, размахивая луком налево и направо, но для того, чтобы хорошо стрелять, эта тактика не подойдёт. Шире. Ещё шире.       Тарталья подчиняется, воет внутри от невозможности утереть ему нос. От невозможности победить его. Когда он последний раз попытался завоевать своё право взглянуть на то, что скрывалось под маской, Капитан буквально впечатал его в землю. И впечатывал до тех пор, пока упрямые пальцы на рукояти водного клинка не разжимались, оповещая о том, что он сдаётся. Он, мальчик Аякс, переживший испытания Бездны — сдаётся.       Стрелы не бьют в цель. А Капитан говорит, что его горячность и упрямство рано или поздно приведут к смерти — даже в таких мелочах.       — Мне ещё рано умирать, — отрицает он. — К тому же, эта вероятность гораздо меньше, чем у вас. В конце концов, ваши внутриполитические свары меня не интересуют. А от этого, говорят, в ящик играют чаще — в последнее время. Берегись, что ли.       Вечное равенство «четыре на четыре» разбилось, когда ушла Розалина. Капитан, даром что и сам не политик, стремится увеличить своё преимущество — каждый день напоминает ему, что он должен принять сторону. Аякс не торопится. Аякс изучает, насколько далеко тот готов зайти ради этой маленькой прихоти. Учить его, уделять ему дни и часы, о которых он давно мечтал, биться с ним, пускай и всякий раз одерживая победу. Аякс, которого до этого считали не более чем идеальным орудием, теперь нарасхват. Но сладкие речи Дельца, шипение Доктора и напускное равнодушие Слуги не манят его так, как перспектива узнать, что же за существо этот Капитан. В размытой формулировке скрывается много чего — в том числе и то, что он сам не в силах высказать в лицо.       Ради этого он впрямь готов выбирать.       — Сколько в тебе злости. Бессовестный рыжий котёнок.       И неясно, что хуже — злость или яд, спрятанный за дружеским рукопожатием. Первое хотя бы более-менее искреннее.       — Перестань, — щетинится он, натягивая тетиву заново. Острый наконечник смотрит прямо в чёрный провал маски, а за ним — неустанно следящие синие глаза. Их редкий блеск стоит того, чтобы вглядываться бесконечно.       Перестань.       Но когда всё те же спрятанные за перчатками твёрдые руки бесцеремонно роняют его на постель, когда начинают шарить по мягкой розоватой коже, усеянной шрамами, Тарталья больше не повторяет этого слова. У него в голове колотится только одно, подобное внезапно переселившемуся из груди повыше сердцу: выбирай, выбирай, выбирай.       Дело серьёзное.       Капитан говорит мало, а чаще не говорит вовсе, по крайней мере вслух — предпочитает прикосновения. Настраивает, готовит, заставляя выгнуться до скрипа старых пружин под телом, не объясняет, почему и зачем, да оно и не требуется, ведь всё ясно, ведь Аякс должен выбрать.       Он словно жаждет отсрочить этот момент, закрывается сведёнными коленями, но поддаётся цепкой болезненной хватке, захрипев.       — Ноги, Тарталья.       — Сними маску.       — Ни за что.       В голове мелькает абсолютно дурацкая, не к месту мысль.       Как же я поцелую тебя?       Кажется, что поцелуя будет достаточно для того, чтобы сделать ставку, которой ждут все.       Он нужен Капитану, пусть и не совсем в том смысле, в котором хотелось бы. Тарталью наизнанку выворачивает от собственной жадности до чужого присутствия, от желания и нежелания покориться, от того, как его трогают, от выползающего из мрака длинного языка, который щекочет щёку, какую-то сладкую и по-детски нежную, а затем забирается к нему в рот и хозяйничает, лижет, утаскивает его в пропасть влажных шорохов.       — Ты пришёл… Потому что хочешь услышать ответ?       Голос предаёт, но тяжёлое мощное тело, вклинивающееся меж бёдер, ноги обвивают так, будто они делают это в тысячный раз.       — Ты приходишь только за этим…       Злому бесстыжему котёнку — злые слёзы от раздирающих боли и наслаждения. Слишком много.       Слишком мало.       — Ответ подождёт, — рычит едва узнаваемый голос над ухом, зубы впиваются, выпуская струйку крови по шее.       Из меня консерватор такой же, как лучник, с горечью думает Тарталья.       Но ноги я точно научусь держать правильно.