Объятия зимы

      Сегодня Капитан раздаёт повышения и всегда при этом произносит речь. Речь неизбежна, даже если повышения удостоился кто-то один. Сквозь мелкие и крупные неприятности, сквозь более неотложные дела, звякая цепочками маски при каждом шаге, он скользит безмолвной тенью наверх, туда, где можно пристроить наглухо затянутые в перчатки ладони на каменных перилах тронного зала.       Капитан любуется повисшим над ровным строем облаком десятков смешавшихся дыханий, слух его нежится в мертвой тишине, когда любые голоса, казалось, утонули где-то во мраке непомерно высокого купола над головой. Капитан наслаждается покоем, отпечатанным на каждом лице. Ему приходится душить в себе навязчивое желание коснуться каждого, проверить, не сон ли это, не восставшие ли они по милости Дотторе мертвые, подчиняющиеся лишь заложенным в них неведомым образом командам.       За его спиной — четверо будущих лейтенантов, чьи шевроны будто бы кровоточат в тусклом свете, и четыре «лепестка», четыре «глаза» на крестообразном символе вот-вот откроются, являя на поверхность то самое «нечто особенное», из-за чего им и посчастливилось заполучить своё нынешнее звание. Шевроны лежат аккуратной стопочкой, один к одному, теплые на ощупь.       Чувствуя пристальный взгляд между лопаток, он поднимает руку, пятнистую от падающих через витражное стекло лучей. Он приветствует тех, кому вскоре суждено будет умереть и затеряться среди ветхих страниц старой истории. Честно говоря, всех их не жалко предать такой незавидной участи ради кого-то другого, кого-то конкретного, кем Капитан — он не боится этих слов, — одержим. Механизм его сердечной привязанности устроен чудно, что ни говори.       Капитан повторяет то, что говорил уже сотню раз — и думает о том, как Он по дурацкой красиво привычке неуклюже пытается облизать губы прямо под маской, стоя сзади. Или о том, как Он расправляет плечи, словно перед дракой, хотя перебить они могут, разве что, друг дружку.       Капитан восхваляет Царицу, а мысленно льстит чужой форме губ, изгибу рыжеватых бровей или соблазнительному движению кадыка под кожей вверх-вниз, когда Он сглатывает слюну. Капитан может только представлять, но воображение у него богатое, и рисуемые им картинки ярче, яснее, четче от осознания того, что реальность совершенно обратна и даже не близка к желаемому. Взгляд между лопаток жжёт сильнее, а он усмехается, принимая это за хороший знак, находя забавным то, как его взаимно пытаются прочесть, наивно полагая, будто это возможно.       Ему нужно три шага, Аяксу все четыре. За шевроном он подходит последним, тогда как про остальных Капитан и думать забыл, выбросил из памяти их имена и краткую характеристику. Гордо выпяченную грудь он принимает за скрытый наглый призыв дотронуться, задержаться пальцами подольше. Капитан оцарапывает его иглой под одеждой — вроде бы не нарочно, но и неспроста.       Улавливает слабое полурассерженное шипение, точно змеюке какой наступили на хвост. Капитан уверен, что ранил до крови, пускай это будет лишь жалкая капля, что смажется при первом движении.       У Аякса вздрагивают пальцы, однако он обрывает свой порыв растереть уколотое место, вцепляясь в штанину отросшими ногтями. На другой руке они обгрызены до мяса, а если не обращать внимания и посмотреть в глаза — можно увидеть черноту Бездны и невзначай уколоть еще разок, уже для верности. Эту мимолетную боль, которой никто бы не придал значения, которой не должно было быть в принципе в столь важный момент, он запомнит навсегда.