Объятия зимы

      — Ты им не понравилась.       Единственное, что выдаёт в Розалине жизнь — это едва заметный румянец на щеках да парок, слетающий с ярко подкрашенных алым губ. Дышит размеренно, словно хочет себя успокоить, но Перуэр, новоиспечённая Арлеккино, знает, что успокаиваться ей незачем. Она и так сдерживает себя большую часть времени — что ей каких-то пара часов, проведённых в приюте? Капля в море. Нет, она убийственно спокойна. Мягкая почти до омерзения морось, смешанная с только зарождающимся в первых холодах снегом, усеивает блестящими капельками меховой воротник её роскошного манто, оседает в уложенных золотистых волосах. Розалина красива, но, пожалуй, не так красива, как могла бы быть Клерви — если бы продержалась до её лет.       — Отвратительно, — молвит она в тишине.       Перуэр как будто бы понимающе кивает, поднимая взгляд к серому пасмурному небу.       — Они тебе тоже пришлись не по душе, я смотрю?       — Я ненавижу детей.       — Почему?       Розалина спрашивает одними глазами, мол, сама как думаешь?       Перуэр ни о чём не думает. Она прекрасно чувствует на себе с десяток любопытных взоров из-за оставшейся приоткрытой двери, но делает вид, что не замечает. Но одного движения на каблуках в притворном развороте достаточно, чтобы дверь захлопнулась с лёгким стуком, точно её заботливо прикрыл порыв осеннего ветра.       — Может быть, стоит попробовать с ними иначе? — предлагает она. — Ты ведь не всегда была такой.       — Замолчи, — отрезает Розалина. — Ты меня не знаешь.       Может, и так, да только ни от кого из Предвестников ничего не скроешь — ни деталей прошлого, ни моментов настоящего.       Как же его звали? Ростам?       — Ты дрожишь. Мне казалось, тебе никогда не холодно.       — Я дрожу?       — Да, — Арлеккино невесомо касается ладонью её плеча, словно зачерпнув горсть незримых мурашек. — От обиды?       Оскорбительное предположение для такой, как Синьора. Скорее уж она будет дрожать от злобы, вспыхнет в один миг, выбросив в воздух снопы искр и пепельную пыль. Но Розалина снова пропускает её слова мимо ушей, и постепенно становится на вид всё меньше и меньше. Сжимается на нижней ступеньке, куда прежде ни за что бы не посмела сесть из гордости. Нынче даже не обратила внимания.       — Крукабена была умнее тебя, — выплёвывает она.       — Сомневаюсь, — качает головой Перуэр.       Сильнее — вполне вероятно. Однако не всякая сила способна устоять перед искренним сконцентрированным желанием.       — Она наверняка умела обращаться с этими… Этими…       Арлеккино заинтересованно приподнимает бровь.       — Эти маленькие ручки, — шипит по-змеиному Розалина. — Эти беззубые улыбки. Чему они вечно радуются? Почему они так беспечны?       — Потому что они — дети. Теперь — мои.       — Они похожи на крысят. Ненавижу крыс.       На мгновение ей представляется, как у детишек вырастают лысые розовые хвосты и шерсть на загривках.       — Ты сама хотела взглянуть.       — Не ожидала, что ты так резко всё пустишь под откос.       Пустит под откос — что? Больше никаких кровавых игр насмерть, никакого сотрудничества с Доктором, никаких свиданий наедине с его широкой ухмылкой, никаких отчётов о подопытных. В глубине души Арлеккино ощущает пусть недолгое, но облегчение. Это не непрошенная сентиментальность, не жажда побыть хоть немного чистенькой и грехами незапятнанной. Это то самое облегчение, которое наступает, когда вам удаётся починить вещь, даже не самую ценную или важную, или решить прежде не поддававшуюся вашему уму задачу. Одними словами: всё на своих местах.       — Больше не придёшь? — спрашивает Перуэр.       Лучше бы не приходила — для её же блага.       Ответа она не получает.       Ты и сама — как обиженный ребёнок.       Розалина придирчиво осматривает подол дорогого, сшитого на заказ платья, стряхивает невидимую грязь. Ну просто дитя. Прелесть как хороша в резких вспышках ярости — и меланхолии.       Мы похожи, думает Перуэр, и в то же время нет. Такое разное пламя, но огнём оно от этого не перестаёт быть. Розалину сжигает прошлое, её сжигают его следы в настоящем. Только след — не то же, что полноценный кошмар.       У Розалины тяжёлые губы. Просто неподъёмные, хотя и привлекательные, только никак не осилят хотя бы отдалённого подобия искренней доброй улыбки — кто-то запечатал их мелким вредным проклятьем. Созданы только для злых, дурных фраз.       — Зачем мне возвращаться? — хмыкает вдруг она. — Целовать их в лоб? Заледенеют, крысята.       Перуэр ясно догадывается — поцелуи никому дарить Розалина, разумеется, не намерена. Для её крысят она расставит соблазнительные мышеловки с подарками, просто ради того, чтобы потешить своё тщеславие или властолюбие.       Или чтобы попытаться почувствовать чью-то любовь ещё раз — какую угодно, в любом обличье, пусть и насквозь ложную. Тогда ей не будет так обидно.