По разным сторонам

Выбеленный до рези в глазах потолок, чистейшие как хрусталь стекла, стойкий запах хлора и немного примеси спирта, белоснежные простыни, треугольники подушек. Кажется, все госпитали одинаковы, где бы они ни были. Вечные снующие по коридорам белые халаты медсестёр, врачей, вечный звон стали бикс, стёкл в дверцах шкафов, холодный звон инструментов в лотках, стук колб шприцов и вечно кочующие из палаты в палату стойки капельниц. И конечно вечные раненые. Они лежали, сидели, стояли в палатах, в проходах, в каждом закоулке того места, где размещали его — военный госпиталь. Где бы не встретил его — везде было одно и то же. Километры бинтов и марли начинали опутывать кажется всё в округе, так же как и пропитываться этим больницным запахом, что ни с чем никогда не спутать. И если раз в жизни слышал его, то уже не забудешь. Иван вновь был среди этого всего госпитального окружения. Но теперь он не пациент, не лежал в палате. Хоть и перебинтована у него голова. Он здесь как человек, который ждёт только одного — что скажет вышедший из операционной хирург. Таких называют сухой фразой — родственник пострадавшего. Рокотов сидел около сестринского поста. Рядом на лавке валялась шинель, на нём же абы как был прицеплен ремень, не до него сейчас. Иван сидел и пытался взглядом заставить стрелки часов идти быстрее. Но они словно на зло ему не спешили ускоряться. Напротив, они казалось специально шли как можно медленнее, тянули и так растянувшееся до безобразия время. Иван же не находил себе места от этого изматывающего его нервы ожидания. Во истину, нет ничего хуже такого ожидания! Медсестра на посту привыкла к периодическим хождениям Рокотова по коридору. Если по началу, хоть какое-то внимание этому она уделяла, то потом перестала замечать, сидела занималась своими медицинскими заботами. У неё таких мелькающих каждый день столько, на каждого внимания не хватит. Иван же не знал, как ещё можно успокоить себя. Раньше он курил в такие моменты. Теперь ему курить нельзя. Чем заменить эту привычку Рокотов ещё не знал, пока как-то не требовалось искать замену. Но сейчас втянуть в себя эту расслабляющую горечь очень хотелось. Хоть ненадолго это отвлекало. Да и время убивало. То самое пыточное время ожидания («Вот уж не знал, что ожидание можно вполне себе приравнять к особой форме пытки»). Прикрыв глаза, Рокотов вновь видел перед собой калейдоскопом картинки прошедшего — патрульная машина, дороги, дома, двор госпиталя… Иван продолжал ещё слышать собственный голос, который срывается от выкрикиваемых приказов, от того, что умолял быть врачам быстрее, затем были эти бегущие санитарки с носилками, коридоры, врачи, мелькающие белизной халаты, уже их чёткие команды. А потом двери перед Иваном тяжело захлопнулись и за спиной раздалось строго-спокойное: «Товарищ майор, вам туда нельзя». Всё это не прекращало крутиться каруселью перед глазами, мелькало кадрами в памяти. Мелькало до головокружения. Иван уронил голову на ладони. Хотелось завыть от всего происходящего. Он не готов, не желает вот так терять ту, за которую столько боролся, ради которой прошёл столько кругов ада. Дороже, ближе, роднее и любимее нет человека для Ивана, чем Света. Хотелось выть от собственной беспомощности в эту минуту, выть от того, что не защитил её, позволил всему этому случиться. Рокотову даже казалось, что всё в его жизни опять повторяется — он не может спасти ту, которую любит и его вновь предают самые близкие люди, предают и вместе с этим лишают его любимого человека. Всё это казалось Ивану каким-то чёртовым колесом, которое с каждым своим оборотом делает ему больнее. Рокотов обхватил голову руками и чуть слышно застонал. Разум окончательно охватило понимание всего произошедшего в эти три часа. Но Иван не хотел чтобы всё в итоге закончилось именно так, как он боялся. Он не сможет пережить если она, если Света… Дверь оперблока открылась и оттуда уже в чистом халате, с неизменно белеющей шапочкой, вышел хирург. Прошёл всего лишь час, а казалось что прошла какая-то невообразимая вечность. Иван не дал врачу и шага сделать дальше двери, настиг с тем самым вопросом: — Как она, доктор? — Всё хорошо. Всё в порядке, — врач в отличие от Ивана был абсолютно спокоен, — Она спит после операции. Рана не смертельная, так что уверяю вас, жить с ней вы будете ещё очень долго. Наверное, это уже профессиональное у хирургов, такой спокойный и уверенный тон и нотки то ли юмора, то ли обычного хорошего настроения. Но Ивана этот тон не волновал. Он услышал главное — всё хорошо, жить будет. Рокотов опустился на скамью, стоявшую у стены. Вот теперь можно выдохнуть. С плеч словно бы свалилось что-то невообразимо тяжёлое, так легко стало в груди. От этой лёгкости и подкосило его ноги. На душе у Ивана в одно мгновение стало так легко, так спокойно. Это состояние даже как-то само собой отразилось на лице. Рокотов сидел, откинувшись к спинке, закрыл глаза и улыбался. В самом настоящем блаженстве. К нему шагнул хирург. — Опережая ваши вопросы о том, когда можно будет придти и сколько будет спать, — подсел рядом с Рокотовым врач, — Пущу я вас к Светлане Петровне где-то через час, — взглянул на свои часы на руке доктор, — А от наркоза она отходить будет где-то часа три… Вот… Как-то так, — из кармана врач вынул пачку сигарет и чиркнув зажигалкой неспеша закурил. — Спасибо вам огромное! Спасибо! — Рокотову сложно было сдержаться, он крепко сжал в благодарности руку хирурга, ту самую руку, что только что спасла самого дорогого и любимого на всём свете человека для Ивана. — Бросьте. Это моя работа, — а врач совершенно не привык к тому, чтобы его обязанность делали почти что чудом; не было здесь никаких чудес, здесь была обычная каждодневная его работа — спасать жизни людей кем-то любимых и для кого-то очень дорогих. Хирург, выпуская сизые кольца, поднялся и побрёл к себе, отдыхать. До следующей операции, которая обязательно будет ещё сегодня. *** Через обещанный час Иван оказался в палате у Светы. Она спала, очень крепко. До самой шеи было заботливо натянуто одеяло. Голова утопала в мягкой и большой подушке. Иван не мог оторваться от её прекрасного даже в этот момент лица, не мог выпустить из рук её ладони. Всего-то каких-то десять дней назад над ним точно также сидела Света. Теперь так сидел Иван. Ему вспоминались сейчас эти дни. И от этих воспоминаний чуть разнылась его рана, что успела практически зажить. Иван так не хотел, чтобы такое же случилось и со Светой… О чем совершенно не думалось Ивану, так это о Мише. Он забыл о нём. Все его переживания были о Свете. Он ловил каждый её вздох, каждое движение ресничек, бровей, губ. И был счастлив видеть это всё, держать её живую в своих руках. Его любимая Света! Дверь в палату к ним неслышно открылась и с халатом на плечах здесь появился Дрёмов. — Сиди, Иван Григорьевич, сиди, — поспешил предупредить подъём Ивана подполковник, он также бесшумно закрыл дверь и шагнул ближе к койке, — Как только мне доложили обо всём, приехал. Как она? — голос вошедшего подполковника был искренне взволнованным, искренне переживающим. — Сейчас уже лучше… Пока спит. Сказали, всё обошлось, — ответил Иван. — Ну я рад, — Дрёмов впервые за очень долгое время улыбнулся, и было видно, сделал он это совершенно искренне, — Сам-то ты как? — следом спросил подполковник и указал на бинты на голове Ивана. — Да ничего, пустяки… Жить буду, — Рокотов решил отшутиться, ведь для него это вообще царапина, он считал, что можно было и без всего этого обойтись, на нём и так всё прекрасно заживает. — Да уж теперь я не сомневаюсь! — теперь уже шутил Дрёмов. Иван чуть заулыбался в ответ. Такие шутки помогли наконец расслабиться, переключить ненадолго мысли. Внутри разжались натянутые и скрученные в канат нервы. А подполковник же сел на соседнюю кровать и тяжко вздохнул. Увидев на себе взгляд Ивана, что спрашивал: «От чего так вздыхашь?», — Дрёмов ответил: — Впервые в жизни не рад тому, что всех взяли, а некоторых и на месте уложили… — подполковник опять ненадолго замолчал, а потом робко продолжил, — Иван Григорьевич, ты уже извини меня, что… — Не надо, Виталий Сергеевич, не оправдывайся, — Иван быстро перебил Дрёмова, — Каждый из нас делал свою работу. Ты свою, я — свою. А то что было, сомнения мои… Забудь про это. Считай, что этого всего не было. Мы просто ликвидировали последнюю ячейку немецкого полполья и всё, — Рокотову сейчас меньше всего хотелось вновь тормошить произошедшее. — Я только хотел сказать, что ты не в ответе за то что сделал Михаил. Как у нас говориться, сын за отца не в ответе. Наоборот у нас также работает: отец не может отвечать за то, что совершил его сын. Так что можешь не волноваться по этому поводу, — Виталий Сергеевич считал необходимым это сказать Рокотову, хотя не с этого он хотел начать. — Хорошо, я понял тебя, — совсем немногословно ответил на это Иван, его мысли снова были заняты совершенно другим, о другом он думал — о Свете. Дрёмов же стал внимательно смотреть на Ивана Григорьевича. Тот ведь был удивительно спокоен. — Ты совсем не жалеешь? — тихо спросил подполковник, Дрёмов ведь искренне не понимал такое поведение Рокотова. — Не жалею, — четким голосом, твёрдо ответил на это Рокотов и ни на йоту не лгал в своих словах, он действительно не сожалел о содеянном. Между ними повисла вновь тишина. Рокотов сидел у кровати всё ещё крепко спящей жены, радовался тому, что она смогла продержаться до того момента, когда Иван довезёт её до госпиталя. А Дрёмов сидя на соседней койке пытался понять, от чего же Рокотов не сожалел о том, что самолично убил родного ему человека. — Он же твой единственный был, — зачем-то Дрёмов сказал свои мысли вслух. Иван поднял на него глаза. — Я уже говорил, но скажу ещё раз — Миша мне больше не сын, — Иван говорил очень спокойно и уверенно, — Другой теперь мне сын. Для меня со Светой. — Другой сын? — лицо подполковника вытянулось в удивлении и непонимании. — Ну, вот так. Сам до этого дня не знал, что другой для меня сыном окажется. — Что-то я ничего не понимаю, — Дрёмов от этого непонимания аж поднялся с края койки, — Какой ещё другой сын? Ты же говорил, что у тебя он один, а со Светланой Петровной у тебя нет детей. — Ну вот так, Вить. Есть он у нас, как оказалось, — спокойно пояснил Иван. — А где же он тогда? — Дрёмов окончательно перестал что-то сейчас поднимать из слов Ивана Григорьевича. — Он в Одессе, — на этих словах Рокотов мягко улыбнулся и вновь поглядел на Свету, — Письма нам пишет… Нас со Светой ждёт. — А, так приемный сын у вас что ли? — до подполковника наконец дошло всё то, о чём говорил Рокотов. — Ну вроде того, — Рокотову не нравилось слово «приёмный», но если Дрёмову так понятнее, то пусть так и говорит, поправлять не стал. Ведь для Ивана Саша из Одессы уже как родной. — Понятно, — действительно, сейчас подполковнику стало понятнее всё. Дрёмов сунул руки в карманы и отошёл к большому окну в палате, сам он заулыбался. Он даже не догадывался, что Иван Григорьевич был с таким большим сердцем — взять в свою семью сироту. И, по всей видимости, относиться к нему совсем не как к приёмному. — Да-а, Иван Григорьевич… Смелый ты всё же человек, — Дрёмов обернулся к Рокотову, — Вот меня бы не хватило на то, чтобы взять к себе чужого ребенка. Да ещё сыном назвать. Молодец ты! Иван ничего не ответил на это. Не знал, что сказать. В первый раз о Сан Саныче, как о сыне, подумал в мае, когда Дрёмов дал ему похоронку. Когда якобы погиб Михаил. Но всё же, Иван нет-нет, а сомневался уже в том, а сможет ли действительно принять того мальчика. Теперь же было всё однозначно — сможет. И никаких сомнений у Ивана не осталось. Виталий Сергеевич вернулся к той койке, на которой сидел. — Ты, Иван Григорьевич, на счёт дел не переживай, я сам всё разберу. Ты здесь будь, со Светланой Петровной. Ты нужен ей здесь. А я уж сам как-нибудь управлюсь, — подполковник ненадолго замолчал, что-то припоминая, а потом продолжил, — Вы молодцы, главаря у этих подпольщиков всё же взяли. Словоохотливым оказался, немец этот. Только теперь и успевай записывать, что этот штандартенфюрер нам рассказывает. Так что, Иван Григорьевич, я твой должник теперь, за этого Майерхофа. А я, если помнишь, не люблю ходить в должниках. Так что, если тебе или Светлане Петровне что-то потребуется — только скажи. Сделаю, — и Дрёмов товарищеский положил ладонь на плечо Ивана. — Ну, если что, дам знать, — Рокотов кивнул в ответ, а потом от чистого сердца сказал, — Спасибо тебе, Вить! — Иван был рад тому, что подполковник дал возможность быть сейчас рядом со Светой. Рокотов протянул Дрёмову руку, теперь он хотел оставить в прошлом их, где-то взаимные, где-то не очень, обиды. И эту протянутую руку подполковник пожал. Он тоже хотел быть товарищем Рокотову, а не врагом. — Не благодари. Как я могу тебя сейчас не отпустить, — скромно добавил Дрёмов. Он вновь поднялся со своего места, чуть посмотрел на Елагину, словно бы ещё раз убеждая себя в том, что всё уже в порядке, а затем шагнул к выходу. — Ну, мне нужно идти, работа ждёт… Как только Светлана Петровна проснется, от меня передай чтобы скорее поправлялась, — стягивая с плеч халат сказал Виталий Сергеевич. — Обязательно передам, — заверил его Рокотов. — Ну тогда бывай, Ваня. Сам тоже, не болей, — махнул рукой на прощание подполковник и вышел из палаты. Рокотов успел тоже махнуть на прощание. Дверь палаты закрылась и вновь Иван был наедине со Светой. Только он, она и их любовь, которую ничем теперь не убить, ничем не уничтожить. А погода стала действительно осенней; по улицам захлестали дожди, по небу растянулись флотилии низких свинцовых туч. Стёкла покрыли россыпи хрустальных капель, между камнями на дорогах текли тысячи ручейков. И к ним прилипли сотни рыжих, багровых, жёлтых листьев, деревья постепенно становились нагие. До ноября оставались считанные миллиметры. Но с грустью Рокотов теперь расстался. На него посмотрели живые, любимые глаза. А затем послышалось нежное: — Ваня! Как я рада, что ты здесь! Света пришла в себя. На лице засияла та самая мягкая улыбка, чуть слышался её смех, когда Иван что-то ей рассказывал, когда шутил. А это значило только одно — что теперь у них всё будет хорошо, всё непременно наладится. Они ещё будут жить. Вместе. Втроём. И обязательно счастливо.