Будешь моим тренером или нет?

Светящиеся цифры на часах показывали начало третьего ночи, а Юра всё никак не мог заснуть. Он закрывал глаза, но те открывались сами собой, и взгляд снова застревал в тонких узорах на тёмном потолке. Он ворочался с бока на бок, но тело никак не могло устроиться удобно, как будто по кровати раскидали репейника. Он мог бы принять снотворное — благодаря многочисленным травмам, аптечка пополнялась регулярно, — но это всё равно не помогло бы. Ему нужно было всё хорошо обдумать, тогда мозг успокоится и уснёт сам. Юра сунул руку за плотную штору, нашарил на подоконнике телефон и открыл галерею. Сощурился от резкого света, наклонил экран чуть под углом и в очередной раз за вечер принялся листать последние сделанные фото и видео. С той самой минуты, когда они вчетвером переступили порог ночного клуба, Юра только благодарил небо и свою природную наглость за то, что напросился с ними. Он успел забыть, когда в последний раз бывал на таких вечеринках, если вообще когда-то бывал. А причин и поводов для манёвра набралась масса. Во-первых, его новый подопечный совершенно не умел пить! И как такого отпустить одного на молодёжную тусовку? Во-вторых, остальные двое — эта гремучая смесь одиночников, которые по какой-то нелепой случайности не ушли в парное катание, — пить очень даже умели. С них сталось бы провести практический мастер-класс товарищу из братского народа и наломать таких дров, что хватило бы на нового троянского коня. Ну, а в-третьих, Юре просто необходимо было убедиться в том, что Отабек сказал правду: насчёт музыки, диджейства, расслабления и вообще. Юра ещё раз мысленно похвалил себя, что заранее выкачал видео с «украденной» программой. Такие рабочие материалы надо хранить для истории и разбора. Он долистал галерею до этой записи, включил снова, убрал звук и стал наблюдать за лицом Отабека. Вдохновлённый, но уставший и замученный — Юра видел всё то же самое, что увидел в первый просмотр. Затем вернулся к записи, которую сделал этим вечером в клубе, и нажал на Play. Если бы он не знал, никогда бы не догадался, что на двух этих видео один и тот же человек. На льду Отабек выглядел трудовой лошадкой, вдохновенным Христом, который смиренно тащит на гору свой крест и знает, что это неизбежно, значит, надо терпеть. Когда же Отабек вставал за вертушки диджейского пульта, с него точно так же ручьями лил пот, он был так же сосредоточен и внимателен, но он кайфовал. Он растворялся в музыке сам и утягивал за собой в нирвану весь остальной клуб. И работал как в последний раз, словно его больше не пустят к микшеру, не дадут больше пластинок, отрежут от музыки. Юра ещё не забыл — и не знал, сможет ли когда-нибудь, — как в тот момент у него самого вибрировали внутренности, как вокруг всё ходило ходуном от заразительного ритма, как танцпол визжал, прося добавки, и не отпускал диджея даже спустя полтора часа. А что было бы, выкладывайся он с теми же эмоциями на льду? Чёрт, только представить! Юра взбил локтями подушку за спиной, сел на кровати, подтянул к себе ноги и одеяло и снова уставился в экран, где уже играла следующая запись. И ведь не скажешь, что халтурит на тренировках, где уж там. Впахивает побольше некоторых гениев, а толку-то? Отдачи почти нет, потому, наверное, и не вдохновляется. Или наоборот? Ходит на каток, как на работу, поэтому никак не выберется в топ рейтинга? Юра опять поёрзал, поёжился. Надежда выспаться таяла с каждой минутой, да и не хотелось уже. Он нашёл свою тёмную лошадку, осталось только понять, как её объездить. В переносном смысле, конечно, одёрнул себя Юра. Например, интересно, сколько калорий сжигается за один такой сет? А если два за ночь? А если по одному, но в двух разных клубах? И ведь просто на месте стоит чувак, а что вытворяет... А Юра ещё подшучивал, мол, зачем Отабеку в клубе запасная футболка. Дурак. Милка с Гошкой, несмотря на небеспочвенные Юрины опасения, вели себя на удивление смирно, к бару не приближались, из поля зрения не исчезали. Юра сам купил для них по бутылке воды и лично выдавал по необходимости. Милка взяла шефство над Гошкой и почти не выпускала его с танцпола, дав Юре возможность спокойно наслаждаться вечером, наблюдать за Отабеком и делать потрясающие открытия. Он листнул дальше, к фотографиям. На тёмных и мутных снимках, местами засвеченных яркими пятнами прожекторов, почти не было видно ни пульта, ни Отабека — от объектива телефона его закрывал лес рук танцующих. Другие диджеи и промоутеры тусовались на помосте вместе с ним, хлопали по плечу, жали руки, обнимали. Юра мало что смыслил в клубных вечеринках и участниках, но даже он мог сказать, что новичок или ноунейм так не работает, ведёт себя иначе и излучает совсем другие ауры. Значит, Отабека Алтына тут — а может, и не только тут — знают, любят и ждут на ночные тусовки. Тюкнувшая в макушку идея заставила открыть инстаграм. Он ткнул в поиск и набрал наугад «otabek altin». Как ни странно, Отабеков нашлось несколько, но первый же Алтын в списке смотрел с аватарки своим фирменным покерфейсом. Профиль оказался аккуратный и почти целиком спортивный, официальный: несколько тысяч подписчиков, несколько сотен публикаций, фото с тренировок и соревнований, в основном почему-то сделанных со спины. Юра листал страницу, пропуская записи интервью и фото с фанатами, пока не добрался до пейзажей. Вот это уже что-то более личное. Селфи Отабек почти не делал, зато время от времени выкладывал фото красивых парков, улиц, зданий и облаков. А пролистав ещё ниже, Юра насилу удержал челюсть, чтоб не отвалилась. Отабек, одетый во всё чёрное, стоял в кадре с охрененным чёрным мотоциклом и держал такой же чёрный шлем. Дальше шли фотки этого же мотоцикла где-то на природе, посреди трассы, на городской парковке, в гараже. Потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что это был его собственный байк. Вот так здрасьте, ничего же не предвещало... Сидел, значит, такой молчаливый хрен с горы, тёмная лошадка, иногда напоминал о себе на турнирах, выразительно сверкал глазами — и вдруг берцы, кожа, бриолин и шестьдесят лошадиных сил под задницей. Ни хрена ж себе. Ниже всё-таки нашлось несколько снимков, связанных с музыкой: Отабек под неоновой вывеской клуба, Отабек с какими-то азиатами у барной стойки, Отабек за микшером, Отабек в наушниках, Отабек с гитарой... Юра листал и листал, веря и не веря одновременно. Так значит, сначала была музыка, а уже потом спорт. Может, всё дело в этом. Нет, фигурка определённо не вторична, иначе бы так долго и усердно в неё не вкладывался, но ностальгия и воспоминания вполне могли якорить на музыку гораздо сильнее, чем любые достижения в настоящем. А если достижений нет? Если не получается? Сколько он ещё продержится в таком режиме? Сезон, два? Он ещё молод, если не получится, может сублимировать во что-то другое и спокойно жить дальше. А может так и не простить себе неудачи после стольких вложенных лет труда. Отабек гордый, Юра видел как такие ломаются. Был человек — и нет человека, осталась одна тень. И с этим определённо надо что-то делать. Юра закрыл инстаграм, не забыв подписаться, вернулся в телефонную галерею. Последние фото он сделал на улице, когда расходились по домам. Они вышли из клуба в двенадцатом часу. Вечерний сейшен закончился, ночная пати только начиналась, но все помнили о субботних раннеутренних тренировках. Юра отстал на шаг и, как шпион, продолжил наблюдать, втихаря щёлкая камерой в беззвучном режиме. Гошка немного очухался, был в состоянии связно говорить и даже шутить. Они с Милкой успешно разбавляли болтовнёй ночную тишину питерских улиц. Отабек шёл рядом и по большей части молчал. Но молчал он совсем по-другому, не как на тренировках в зале или на льду. Он смотрел то в небо, то под ноги, изредка вставлял в разговор свои пять копеек и улыбался. Улыбался так, что Юра засматривался: так легко, почти блаженно. И эта мягкая улыбка преобразила вечно суровое лицо сына степей. Юра тогда подумал, что он определённо переключился, выпусти его прямо сейчас на лёд — всех порвёт, даже со старыми программами. В тот момент ему были бы не страшны никакие турниры, судьи и дурные приступы. Юра заблокировал телефон, сунул его обратно за штору и снова улёгся под одеяло, закинув руку за голову. В чём же всё-таки дело? Если все хобби Отабека остались дома, значит ли это, что он нигде больше не может восполнить этот пробел? Ну вот же, сегодня смог. И что теперь, вместо хореографии его записывать на ночные сеансы в клубах? А если оставить всё как есть, Отабек и дальше будет мучиться нервами, пока окончательно себя не угробит. И, конечно, не отступит, боец, так и будет один стоять против целого мира. Один против всех. В голове вдруг чётко и ясно всплыли строчки одной песни. Юра покивал вслед вспомненной мелодии и ощутил, как гармонично она сложилась с образом Отабека, тем самым, из инсты — в чёрной коже, в солнечных очках, верхом на крутецком мотаке. Бунтарь как он есть. Он снова полез за штору, выцарапал с подоконника телефон и набил себе заметку на завтра. На всякий случай, мало ли. До сих пор ещё никто не выяснил, куда наутро деваются все гениальные идеи, придуманные ночью. На следующий день Юра пришёл в ледовый невыспавшийся, но крайне довольный собой. И начал тренировку с того, что подозвал Отабека и с широкой ухмылкой заявил: — Я знаю, какая тебе нужна показательная!

***

Отабек лежал на кровати, не в силах даже переодеться после занятия. Как упал носом в подушку, так и остался. Каждое движение — лишнее или жизненно необходимое — отзывалось стоном в конечностях и скрипом во всём теле. Вспоминать сегодняшний визит в студию было до ужаса стыдно, а ведь ему теперь предстояло возвращаться туда трижды в неделю. Под рёбрами всё ещё неприятно ныло, ноги казались бетонными, бока будто обтянули колючей проволокой. Отабек стиснул зубы и стащил с себя олимпийку, бросил куда-то в сторону. Оттолкнулся наименее пострадавшей частью тела — локтем — и перевалил себя на спину. Перед глазами опять заплясали отражения ярких ламп и ехидные лица младшей балетной группы. Тем же локтем Отабек накрыл глаза и застонал уже вслух. Где бы Отабек ни работал, тренеры всегда отмечали его выносливость и силу воли. Сегодня и то и другое внезапно дезертировали самым подлым образом через полчаса после начала занятия. И вроде бы начиналось всё неплохо, разминка прошла почти без потерь. Отабек даже решил, что справится, что ничего в этом страшного нет, что пора бы забыть балетные кошмары, которые ему иногда снились. Тогда Лилия Михайловна объявила упражнения на выворотность, попросила одного из младших показать. И Отабек поплыл. Он вспомнил всё: бессонные утра до репетиций и ночи после них, горящие адским пламенем от самых негуманных фигур связки, судороги в пальцах и икрах, резкий запах меновазина, которым ему потом натирали спину, шею и ноги. Обжигало не только в молящих о пощаде мышцах и связках, но и в носоглотке и лёгких, которые качали воздух в турборежиме, отчаянно пытаясь не дать этому телу умереть во цвете лет. Целых три минуты Лилия Михайловна благородно делала вид, что не замечает сачкующего Отабека. На него стали оглядываться и хихикать младшие, среди них — несколько человек из давешней группы Юрия Сергеевича. Перед этими было особенно стыдно. — Отабек, прошу, — пригласила Лилия Михайловна офицерским тоном. — Ваш тренер рекомендовал уделить особое внимание прыжковой части, поэтому смотрите внимательно и повторяйте. Колени у Отабека не подкосились только потому, что мышцы задеревенели окончательно. Когда эта пытка наконец закончилась, Отабек с трудом разжал пальцы, отпустил проклятущий станок и последним приковылял в опустевшую раздевалку. С грехом пополам переоделся, кое-как натянув сухое негнущимися конечностями, и подумал, не пройтись ли до общежития пешком в качестве разминки. Часа за полтора доберётся. Или нет, за два. Но если за это время удастся прийти в себя, то оно того стоит. Всю глубину своего заблуждения Отабек осознал, когда едва смог доползти до крыльца балетной студии буквально по стенке. И хотя обычно он старался не злоупотреблять такси, предпочитая более экологичное и бюджетное метро, в этот раз у него просто не было другого выхода. А вечером ещё предстояла тренировка в зале. Смешно брать такси, чтобы проехать один квартал от общаги до ледового. Но даже если — что там делать целых два часа в таком состоянии? Хлопнула дверь комнаты. Отабек на кровати замер. Сначала дёрнулся убрать руку с лица, потом решил оставить: может, так он больше похож на спящего? Хотя, если бы он и в самом деле заснул, Виктор всё равно бы окликнул с порога: — Отабек, ты представляешь? Нет, лучше угадай, что он мне сегодня написал! Ну? Ты спишь, что ли? Не прошло и трёх минут, как Отабек с сумкой наперевес снова полз по стенке сочно-зелёного коридора к выходу из общежития. Потому что лучше доубиться на тренировке, чем в тысячный раз повторять один и тот же, до буквы вызубренный разговор. Ещё неизвестно, насколько заразна такая одержимость чужим тренером. В ледовом как всегда кипела жизнь. Подняться по лестнице на третий этаж и переодеться — второй раз за день — оказалось ещё одним увлекательным и жестоким квестом. Отабек подумал, что по завершении профессиональной спортивной карьеры он смело сможет написать в резюме в графе «личные качества»: упрямство и мазохизм. В самом деле, неужели нельзя было предусмотреть в комплексе лифт? Или хотя бы эскалатор. На крайний-пожарный-экстренный случай. Вот как сейчас. Не без труда толкнув дверь, Отабек ввалился в зал с беговым манежем. И чуть не схлопотал по плечу свистящей скакалкой, с которой на одной ноге прыгал Юрий Сергеевич. Тот остановился, шумно выдохнул и сказал: — И где тебя носит? Я тут уже минут двадцать курю. — Здрасьте, — растерянно сказал Отабек, огляделся. На манеже оказалось тихо и пусто, только в секторе со снарядами занимались двое парней. — Я думал, у вас сейчас юниоры. — Это дядь Яшины были, не мои. Так, подменяю иногда. — Юрий Сергеевич скрутил скакалку в узел, бросил на пол и сложил руки на груди. — Ну давай, оправдывайся. Отабек в двух словах описал свои сегодняшние приключения, хотя куда красноречивее он проковылял к скамейке, чтобы оставить там олимпийку. — Ясно, тренировки сегодня не получится, — заключил Юрий Сергеевич. — Давай тогда на растяжку, полезно будет. — Юри... — Отабек осёкся, покосился на потемневшего лицом тренера, быстро поправился: — ...ра, может, лучше пробежку? По-моему, я сейчас даже сесть не смогу. — Ты удивишься, — сказал Юрий Сергеевич и ткнул пальцем в центр манежа. — Давай, я помогу. На прорезиненную дорожку Отабек почти упал, не сумев вовремя прогнуться в пояснице и коленях. Как будет подниматься, он тоже не представлял, а потому старался просто не думать. Тем более, что сзади ему на спину уже навалился Юрий Сергеевич и сильно, но плавно, без рывков, стал давить его к полу. — Чего не сказал-то, что было тяжело? — по ходу дела отчитывал он Отабека. — Барановская мировая тётка, поможет, если нужно. Нагрузок меньше не станет, но хотя бы подберёт нужный темп. Отабек засопел, ощущая, как раскаляются не только затихшие было мышцы, но и щёки с ушами. — Ну ясно. Мелких испугался. — Ничего я не испугался, — прохрипел Отабек, почти коснувшись лбом пола. — Да ладно, знаю. Сам таким был. — Таким хилым? — Таким гордым. И глупым. Не делай так больше, она тоже тренер, с ней тоже надо говорить. Понял? Он навалился ещё сильнее. Горящие мышцы жалобно скрипнули на особо жёстком наклоне. Отабек промычал что-то невнятное, на этот раз плотно прижатый щекой к шершавому, пропахшему химией покрытию. — И на массаж сходи. Медкабинет на втором этаже. По-моему, сегодня Юли нет, завтра должна быть. Скажи, я прислал. Если надо будет, оформим нормальное направление. Главное, слушайся и не перечь ей, если кости дороги. Отабек как мог вывернул шею, оглянулся. Юрий Сергеевич и бровью не повёл: — Я ей как Барановской доверяю, только боюсь чуть больше. Сходи, короче, хуже не будет. Давление на спину ослабло на короткую секунду, Отабек успел кивнуть и удариться лбом о шершавый пол. И тут же снова оказался прижат к нему щекой. А над ухом прозвучал неожиданный вопрос: — Ты слушал трек, который я скинул для показательной? — Раз двадцать, — честно сказал Отабек. — Крутой, спасибо. Я тут подумал над образом... В общем, у меня куртка есть подходящая. И очки. — Знаю, видел. — В его голосе Отабеку почудилась гордость. — Зачётный прикид, тебе идёт. Отабек вскинул брови, обернулся ещё раз — на этот раз вышло легче, чем ожидал. — Чё смотришь, подписался, конечно, — фыркнул Юрий Сергеевич и принялся покачиваться, надавливая. — Надо же знать, что ты там себе постишь. Только глухо в последнее время, хорошо бы кадров с тренировок побросать. Я тебе нафоткаю. Если ты не против. Впервые за этот невыносимо длинный и трудный день Отабек по-настоящему улыбнулся.

***

Пожалуй, Юра впервые задумался над тем, что всесильный гугл может оказаться бесполезным. Он и так, и эдак менял запросы, но в результатах всё равно появлялись только прямые линии с «экспертами» или дилетантские статьи, каждая с примерно похожим содержанием: при стрессе ляг поспи и всё пройдёт. Ни одного дельного совета или хотя бы объяснения причин возникновения симптомов без птичьего медицинского языка на первых шести страницах поиска он так и не нашёл. Из каких-то левых комментариев сохранил себе пару ссылок на книги по теме, которые стоило бы проштудировать, но достать их в электронном виде тоже не смог. Юра сидел в тренерской за столом и, запустив пятерню в растрёпанную чёлку, остервенело листал вкладки браузера в телефоне, когда к нему заглянул Яков Карлович. Прошёл к кухоньке, погремел чайником и чашками, судя по количеству звяков, заварил сразу на двоих. Юра, не отрываясь от экрана, сказал: — Дядь Яш, поделитесь умными книжками. — Книжками, — эхом повторил Яков Карлович. Даже не переспросил, а сказал, как будто не поверил, что Юра вообще знает это слово. — Каких тебе ещё книжек вдруг понадобилось? — По психологии что-нибудь, по работе со стрессом. Следующую реплику Яков Карлович обдумывал чуть дольше. — Ты чего там опять себе придумал? Если нужна психологическая помощь, запрашивай в федерации специалиста. — А то вы сами не знаете: пришлют не пойми кого, а нам потом команду со льда тряпками собирать. — Можно подумать, ты справишься лучше. — Представьте себе! Я знаю своих ребят и не собираюсь их пускать по рукам только потому, что всплыли какие-то проблемы. Надо их решать, а не перекладывать ответственность. — Ой, не могу! — Яков Карлович вдруг зашёлся хрипловатым, очень обидным смехом. — Ответственный Плисецкий, старший воспитатель младшей группы. — Я сам справлюсь! — Сама садик я садила! — Да бля, а если случится чего? Я понятия не имею, как эти спецы людям мозги промывают, но это не они, а мы ездим с фигуристами по турнирам. Это не они, а мы находимся рядом, когда перед прокатом случается какая-то жопа. И это не им, а нам надо подбирать напутствия и приводить их в чувство. А может, выпишем психолога мне, чтобы я знал, что и как надо делать в экстренных ситуациях? Ну, годится? Правда, тогда мне могут вообще на хуй запретить тренерскую деятельность — скажут, невменяемый, псих, социально опасный тип. — И будут правы, — буркнул Яков Карлович и нехотя добавил: — Ладно уж, поищу, что там в закромах осталось. — Спасибо. Пригубив до горечи крепкий несладкий чай, Юра снова уткнулся в телефон и продолжил мучить поисковик до тех пор, пока Яков Карлович не ушёл. Пока не кончился чай в кружке. Пока не затекли подобранные под себя ноги. Пока на стол перед ним не шлёпнулись несколько брошюр и книжек в мягкой обложке. — И всё-таки ты не прав, — сказал Яков Карлович. — На конкретную медицинскую проблему нужен конкретный медицинский спец. Сам же знаешь, каких дров можно наломать самолечением. — Знаю, — буркнул Юра нахмурившись. — Я не буду его лечить, если вы об этом. И штатным мозгоправом тоже не собираюсь становиться. Мне просто надо знать, что с ним происходит. — А почему именно с ним? — спросил вдруг Яков Карлович. — Почему не взялся хлопотать над Поповичем, у которого, похоже, не первая психотравма случилась? Чем тебе Сомов с Бабичевой не пациенты? Кого из команды ни возьми, каждый — клинический. Юра оторвался от телефона и завис. До сих пор ему не приходило в голову лезть в личную жизнь ни одного из членов своей сборной, если у них вообще была какая-то жизнь, кроме льда. А что Отабек? Может, Юра пытался понять человека с другим культурным кодом, вместо «щедрой русской» души разобраться в «загадочной степной». Может, хотел снова увидеть свою ещё не отболевшую программу на льду, пусть и в чужом исполнении. А может, просто в своём врождённом стремлении побеждать он — из профессиональной или личной гордости — должен был привести ученика к победе. Не за этим ли он пересёк океан и навёл шороху в спорткомплексе Монреаля? То, что это идёт вразрез с интересами родной сборной, ему тоже пришло в голову впервые.

***

В светлой приёмной было чисто и просторно. Два одинаковых белых стеллажа с папками и бумагами, как гвардейцы, с двух сторон охраняли огромное окно. Компьютер на столе энергично шуршал кулером, как будто медсестра на минутку вышла и вот-вот вернётся. На двери в процедурную висела крупная табличка «Не входить!». Красным текстом на белом фоне эта фраза сама по себе заставляла остановиться и подумать, но какой-то шутник решил добавить буквам красных потёков со смазанным отпечатком руки. Не то краской, не то помадой — ну не кровью же, в самом деле. Светло-серые кожаные диванчики, нереально удобные с виду, так и манили уронить в них ноющее тело. Но Отабек стойко держался. Не хотелось бы потом позориться, вставая на ноги со скрипом, стоном и проклятиями. Вместо этого он подошёл к стене, сверху донизу увешанной рамками с фотографиями разных лет. Взгляд мельком скользнул по первым двум рядам и задержался на третьем — там, где на крайнем слева выцветшем снимке на вершине пьедестала стоял ещё совсем маленький Юра Плисецкий. Отабек не мог припомнить, видел ли раньше настолько старые фотографии тренера, но почему-то сразу его узнал. Острый, почти злой взгляд, гордая осанка и смешная стрижка золотых, как его медаль, волос. Разве можно было его с кем-то спутать? Отабек невольно улыбнулся и стал выискивать знакомое лицо на других фотографиях. — Чего стоим, кого ждём? — раздался сзади звонкий женский голос. Отабек обернулся. Из-за двери в процедурную выглядывала молодая девушка в модных очках с тонкой круглой оправой. — Написано не входить. — Ты новенький, что ли? — ухмыльнулась девушка и показалась из-за двери целиком. Миниатюрная и стройная, едва ли выше самого Отабека, она тем не менее умудрялась выглядеть авторитетно и смотреть почти снисходительно. Девушка вытащила руку из кармана бело-голубого врачебного халата и прочитала со шпаргалки на ладони: — Ты О-та-бек, я правильно произношу? — Да, — растерялся Отабек. — А откуда вы знаете? Вы Юля? — Люди говорят, стены слушают, — загадочно ответила Юля и кивнула внутрь кабинета. — Проходи быстрее. Она подтолкнула Отабека в спину, поторапливая. Не успев как следует оглядеться, он чуть не налетел на пару стульев у самого входа, видимо, для вещей. — Вас, наверное, Юрий Сергеевич предупредил? — Кто? А, Юрка. Не видела его уже недели три, — махнула рукой Юля. — Безобразие, совсем забросил физио. Передай, чтобы зашёл, не то я сама наведаюсь к нему на тренировку перед всей командой. И, возможно, уроню ему не только авторитет. Раздевайся. — Сразу? Обычно сначала осмотр назначают. — Я тебя руками быстрее и лучше осмотрю. Да не бойся ты, не съем. Я сегодня уже обедала. Отабек послушно, хотя и не очень изящно стянул олимпийку и футболку, расшнуровался, снял кроссовки, наступив на задники. Пока выпутывался из штанин, уточнил: — Трусы тоже? — А ты что, стесняешься? — усмехнулась Юля. — Любопытный экземпляр фиалки. — Не уверен, как здесь принято. В Монреале врач был мужчина и всегда работал с голым телом. В Казахстане бельё чаще всего оставляли. — Ну-ну, чего я там не видала. Раздевайся уже быстрее и ложись. Животом вниз. Пока Отабек возился с одеждой, Юля технично суетилась вокруг рабочего места. Её каштановый волнистый хвостик на затылке пружинил при ходьбе так же энергично, как и его хозяйка. Отабек аккуратно сложил вещи на стуле и обернулся. Посреди кабинета стояли два разных по цвету и конструкции массажных стола — чёрный и белый. — На который? — На какой нравится, — опять засмеялась Юля. — Так и живёшь всю жизнь по инструкции? «Охотно, если бы мне эту инструкцию выдали», — подумал Отабек и не без труда забрался на левый белый стол. Просто потому, что он один был укрыт медицинской плёнкой. Улёгся лицом вниз, уткнулся взглядом в бежевый кафель пола. Пару раз туда-сюда мелькнули Юлины белые кеды, забрались на ступеньку пластиковой лесенки сбоку. Стол под Отабеком вдруг зажужжал и начал опускаться. — Как тебе моя прелесть? — любовно пропела Юля и провела рукой по столу. — Скажи, красавец? Ещё бы ванны нормальные выбить, да от них разве дождёшься... Ну, давай смотреть, что тут у нас. По спине и плечам осторожно пробежали тёплые тонкие пальцы, прощупывая кожу то тут, то там. Выборочно и дежурно, как будто спина её нисколько не интересовала. Юля по очереди протрогала шею, рёбра, поясницу, руки. Перешла с запястий на бёдра. И бежевый кафель перед глазами Отабека взорвался, разбился на мелкие осколки, покрылся бурыми пятнами. — Ага, — сквозь звон в ушах услышал зажмурившийся Отабек. — Узнаю почерк Лиль Михайловны. Угадала? Отабек по привычке кивнул. Сообразил, что всё ещё лежит лицом вниз, через силу вдохнул и прокряхтел: — Угу... Юля продолжала прощупывать кожу, будто оттягивая её от мышц — по ощущениям, отрывая — и отпуская обратно. На короткие несколько секунд пытка прекратилась, где-то сверху раздался глухой звук открываемой крышки, чавканье крема. Отабек успел уловить удивительно знакомый аромат дюшеса, которым когда-то пах детский крем. Но от следующего же касания к икрам жестокая реальность снова начала трескаться. Ногами Юля занялась не в пример усерднее, проминая и проглаживая, казалось, каждый мышечный пучок по отдельности. Отабек держался только тем, что стискивал зубы, рискуя к концу сеанса раскрошить их в меловой порошок. — Расслабься, — повторяла Юля, — понимаю, что больно. Но ты зажался так, что я подобраться не могу. — Угу, — мычал Отабек и непроизвольно съёживался ещё сильнее. Он очень старался. Но есть вещи, над которыми не властна сила воли. И Юля пробивала себе путь к несчастным мышцам силой, непонятно откуда взявшейся в тонких изящных пальцах. Вспышки чёрно-красных пятен под закрытыми веками Отабека затмили бы даже фейерверки на день независимости. — Терпи, казак, атаманом будешь, — приговаривала Юля. — Или кто ты там, степняк? У степняков есть атаманы? — Не зна-а-а.... — выл Отабек, рефлекторно прогибался в спине и снова получал маленькой сильной ладонью по затылку, чтобы упал обратно и расслабился. К концу сеанса он почти готов был согласиться с Юриной аналогией. Поставь Юлю рядом с Лилией Михайловной, навряд ли в них получится найти сходство хоть в чём-то. Но храни небо того, кто попадёт к любой из них в профессиональные руки — шансы выбраться живым в обоих случаях удручающе близки к нулю. — Остывай, — наконец милостиво объявила Юля и укрыла Отабека полотенцем ниже пояса. — На сегодня хватит. О-та-бек. Отабек почему-то дёрнулся. Редко кто так разрывал его имя по частям, слышать это было непривычно, даже неприятно. В памяти тут же возникло недовольное лицо тренера, который требовал забыть его отчество раз и навсегда. — Так откуда вы меня знаете? — сказал Отабек. Не столько из любопытства, сколько из желания избавиться от нахлынувших образов. — Да брось, — засмеялась Юля. — Весь российский спорт — одна большая деревня. В последнее время только и разговоров, что о вас с Юркой. Все знают. Отабек сглотнул. И без того горящие от недавней экзекуции щёки нагрелись ещё сильнее. — Если спросишь меня, то обмен опытом в спорте — обычное дело. Наши фигуристы едут к тренерам и хореографам за рубеж, и логично, что обратное тоже работает. Кроме того, ты же вроде в Канаде долго тренил, а вопросы почему-то возникают только в России. — Там тоже были вопросы, — тихо улыбнулся Отабек и приподнялся, улёгся щекой на стол. — А эти снимки у вас в приёмной... Я уже видел одну галерею в комплексе. У вас тут вторая, получается? — Фотки-то? — Юля присела на свободный стул рядом с вещами Отабека и подняла глаза к потолку. — Это мне Яков Карлыч однажды принёс, можно сказать, на передержку, когда там ремонт шёл. Ну, чтоб не потерялись, не выбросили в неразберихе. А я оставила их у себя. Галерея внизу постоянно растёт, слава богу, чемпионов с каждым годом прибавляется. А старые я забираю сюда. Они мне нравятся, видно прогресс, преемственность, что ли. Годы консервируются, как в формалине. Отабеку очень захотелось поблагодарить её за то, что сохранила снимки. Хотя вроде бы он к ним совсем никакого отношения не имел, но увидеть сегодня грозное лицо маленького Юры Плисецкого оказалось до странного важно и трогательно. — Видел, какой там Юрка? — вдруг сказала Юля, Отабек даже вздрогнул. — Каким был, таким и остался, даром что щетина теперь пучками пробивается. Он меня всё пытается заставить их снять. Хах! Чёрта с два. Когда кончатся стены в приёмной, буду вешать их прямо здесь. За стенкой зазвенел телефон. Юля упорхнула из кабинета, сказав с порога: — Можешь одеваться. Отабек медленно и осторожно приподнялся сначала на локтях, потом на вытянутых руках. Мир вокруг не рассыпался в прах. Тогда он аккуратно спустил ноги, подождал, послушал себя. Растревоженное тело ещё гудело, особенно нижняя половина, но в целом конечности слушались и шевелиться получалось свободнее. Со вздохом Отабек сошёл с массажного стола по пластиковой лесенке и принялся одеваться. Из-за двери вдруг загромыхало руганью и проклятиями. Отабек даже подумал, что это Юрий Сергеевич пришёл проверить, как идут дела. Но спустя несколько фраз он понял, что громы и молнии мечет женский голос. Он осторожно выглянул в приёмную. Юля стояла лицом к окну и поносила собеседника на чём свет стоит в таких выражениях, что смысл деталей терялся в кучерявых оборотах. Отабек подобрал олимпийку и выскользнул из медкабинета, тихо буркнув искреннее «спасибо». В конце концов «кровавые» потёки на табличке не могли появиться из ниоткуда. — Юрке передай, чтоб зашёл! — крикнула Юля ему вслед. — А не то... Через несколько минут не самой приятной ходьбы по лестницам тяжелая дверь тренировочной арены беззвучно открылась, и Отабек нашёл сразу двоих тренеров. Юрий Сергеевич стоял бок о бок с Яковом Карловичем и внимательно наблюдал за юниорами на льду. Вернее, за одним из них — ярко-рыжим веснушчатым мальчишкой на вид лет тринадцати, который, похоже, прогонял программу целиком. Отабек про себя отметил, что катает мальчишка хорошо, со вкусом, даже с вдохновением. Прыгает так, будто к конькам у него вместо лезвий прикручены пружины, а либелу крутит почти так же изящно, как сам Юрий Сергеевич в его возрасте. Ну ещё бы, с такой-то комплекцией... Свечка, а не фигурист. Только рыжие кудри огненными языками пляшут в воздухе. — Лилия на днях хвалила его форму, — одобрительно пробасил Яков Карлович. — Говорит, прибавил в пластике, теперь есть за что глазу зацепиться, можно и короткую усложнить. — Молоток Борисов, — таким же довольным тоном отозвался Юрий Сергеевич, — я уж думал, вы от него отказались. — Я тоже думал всё, попрощаемся. А он за ум и диетолога взялся. Схуднул здорово, теперь сигает, вон, под потолок. — Пусть в новом сезоне бога солнца катает, ему пойдёт. — Предложу, но не обещаю, — усмехнулся Яков Карлович. — Он всё про рыцарей чести твердит. Поглядим, что получится. Отабек стоял у них за спинами и впитывал. Не решался даже кашлянуть, чуть дышать не перестал. Так вот как юниоры добиваются прыжков. Где бы ещё взять такую диету, чтоб стать похожим на тщедушного подростка и начать летать по льду без риска проломить его на каждом кваде. — О, Отабек, ты что тут? — обернулся вдруг Юрий Сергеевич. — Я это... с массажа, — наконец выдохнул Отабек. — Как прошло? — Хорошо. Юля сказала, вы давно у неё не были. Просила зайти. — Бля, забыл. Думал, и она забудет. — Размечтался, — сказал Яков Карлович. — После прошлого-то раза... — Давайте только не надо! — перебил его Юрий Сергеевич и снова обратился к Отабеку: — Зайду, спасибо. И ты иди отдыхать. Завтра, как всегда. — До свидания, — сказал Отабек. И остался сидеть на трибуне. Домой он ушёл только после того, как ещё дважды посмотрел прокат огненной свечки-Борисова. За это время у него в голове более-менее созрел план.