Будешь моим тренером или нет?

С самого прилёта в Ванкувер Юра пас Отабека, как любимую овечку — единственную выжившую из всего стада. После того, как в самолёте их рассадили по разным рядам, Юра насилу догнал его у зоны выдачи багажа, сам лично осмотрел его чемодан на предмет целостности и постороннего вмешательства. А потом чуть не под локоть повел к выходу и шаттлам до отеля, словно не спортсмена, прилетевшего на этап Гран-при, а по меньшей мере беглого каторжника, скрывающегося от властей. Роль конвоира ничуть не прельщала, да и Отабек ничем этого не заслужил, но другого выхода, чтобы уберечь его от потенциальных сюрпризов, Юра не видел. Он ощущал себя параноиком и по-прежнему считал, что лучше заранее перебдеть, чем потом разгребать последствия. В отеле у стойки регистрации, подписывая бумаги на заселение, они оба клевали носом, вымотанные джетлагом, долгим перелётом и двумя часами пробок по дороге из аэропорта. И всё же Юра на автомате напоминал: — Терпи. Пока спать нельзя. — Знаю, — заторможенно отзывался Отабек. — Терплю. — Молоток, — через силу ворочал языком Юра. — Продержишься до вечера — разрешу лечь в восемь. Давай тогда по номерам. Разложись, там, умойся, можно в душ, если успеешь. Через час встречаемся в лобби. По расписанию: ужин, прогулка и спать. Он потёр глаза, не с первого раза вытащил ручку чемодана и наотрез отказался от услуг носильщика. — По ходу дела мелатонин нам сегодня не понадобится. Но на всякий случай на, вот. — Юра протянул Отабеку свою пластиковую таблетницу с тремя капсулами внутри. — Где тут у них лифты... Спустя час он сам, даже умывшись ледяной водой, всё ещё моргал через раз, с трудом вписывался в повороты и боролся с острой необходимостью прилечь и дать покой больной ноге. Отабек уже ждал его внизу, стоял у витрины с сувенирами и тянул что-то прозрачное из стакана через трубочку. — Вода со льдом и лимоном, — сказал Отабек, наверное, прочитав вопрос в Юриных глазах. — Газированная, чтобы взбодриться. Взял в лобби-баре. Юра скользнул взглядом с руки, державшей стакан, на другую руку, сжимавшую прозрачную пачку чего-то тёмного, сморщенного и неопознанного. — А это откуда? — Сосед угостил. Вяленые яблоки. Будешь? Отабек протянул ему пачку с дольками. А Юра в один момент вдруг проснулся от коматозного транса, в котором держался весь последний час. — Как «сосед»?! Ты в номере не один? — Нет. Наша федерация обычно не оплачивает отдельных номеров. Юра машинально вытащил из пачки дольку, сунул в рот и разжевал. Суховато, зато несладко, нормальный снэк с дороги. «Сосед угостил». А Юра вот не додумался бросить с собой батончиков на такой случай. — И с кем тебя поселили? — Ты, наверное, его не знаешь. Это Артём Серов, одиночник из Израиля. — Знакомы? — Пересекались пару раз. В прошлом году на китайском этапе Гран-при. И потом ещё на Чемпионате мира. — Та-ак... Юра с силой потёр ладонью лоб, положил руку на пояс. Вот что значит разжиженный перелётом на другой конец земли мозг. Интересно, ещё не поздно попросить на ресепшен, чтобы Отабека перевели в Юрин номер? Могут и отказать, если расселение утверждено официально. Предъявить могут много чего: логистика, геополитика, этика... — Что-то не так? — осторожно спросил Отабек и снова протянул Юре пачку с яблоками. Юра внимательно посмотрел на такого же замученного, как он сам, Отабека, цапнул ещё дольку и решил: — Значит, так. Сейчас мы идём обратно, к тебе в номер — мне нужна твоя одежда, сапоги и мотоцикл. В смысле, заберу на хранение твои коньки и костюм. Пусть полежат у меня, целее будут. Не переживай, на тренировки и прокаты всё принесу. Отабек удивился, но без вопросов допил воду, вернул стакан в бар и повёл Юру в номер. Расселили их на совесть: не только на разные этажи, но и в разные крылья отеля. Отабек отпер картой дверь, зашёл первым и занялся чемоданом. — Быстро ты, — раздался незнакомый высокий голос, как будто ещё не до конца сломавшийся. Юра вошёл следом и увидел соседа Отабека — длинного и тщедушного парнишку, лежащего с телефоном на кровати. — Ой, это же... Артём подхватился с покрывала, вскочил на ноги и ещё крепче сжал в пальцах телефон. — Вы же Юрий Плисецкий, да? — С утра был Плисецкий, — хмыкнул Юра. — А ты вроде Артём Серов? У кого тренируешься? — У Д-дианы Хадар, — заикнулся Артём. И Юра не смог пропустить это мимо ушей. Интересно, он всегда так разговаривает или это нервное, как у Отабека? — Серьёзная дама, — кивнул Юра и не стал дальше тянуть разговор. — Бек, ты готов ужинать? Отабек кивнул, одной рукой держа ручку чемодана, а другой закидывая на плечо сумку с коньками. Сбитый с толку Артём метался между ними потерянным взглядом. — А... А коньки з-зачем? — Коммерческая тайна, — оскалился Юра. — Буду к ним прикручивать реактивные турбины. Только тс-с-с, никому. Удачи тебе. И моё почтение Диане Дмитриевне. Округлив глаза, Артём мелко и часто закивал. Юра развернулся и вышел из номера. — Что смешного? — покосился он на загадочно улыбающегося Отабека. — Один юниор мне как-то сказал, что я будто прыгаю на реактивных коньках с турбинами. Я удивился, что ты сказал то же самое, слово в слово. — А, это... Наверное, мы с ним вместе наслушались от дядь Яши. — Я так понял, ты знаком с тренером Артёма? — спросил Отабек уже в лифте. — Мир фигурки тесен. Диана Дмитриевна — старая знакомая дядь Яши и Лилии. Вроде бы даже была у них на свадьбе. — Юра кашлянул и сказал тише: — Как думаешь, я его не сильно запугал? Мозг плавится, не очень фильтрую, что несу. — Я бы не сказал. Было весело. — Ты хоть личные вещи себе оставил? — Юра кивнул на чемодан. — Или утром притащишься ко мне в номер чистить зубы? — Оставил. Но если тебя с утра надо разбудить, так и скажи, — сощурился Отабек. Юра пихнул его локтем в плечо. Лифт звякнул открывающимися дверьми.

***

Чемодан с вещами Юра Отабеку всё-таки вернул, забрав только коньки и костюмы для трёх программ. — Это действительно необходимо? — спросил тогда Отабек. — Ну, Бек, вроде не юниор, должен понимать, — вздохнул Юра. — Или спортивных новостей не читаешь? — Читаю, но... — Ты же тёмная лошадка этого сезона! Новый кандидат в фавориты. Потенциальная опасность для соперников. Не хватало ещё, чтобы тебе стекла в коньки насыпали или иголок насовали. Юра аккуратно убрал сумку с коньками в шкаф и, пока развешивал костюмы по плечикам, продолжил ворчать: — Знаем мы этих «чемпионов»: шёл чувак мимо в раздевалке, типа случайно двинул дверцей или поставил подножку — и всё, привет фавориту. До новых встреч через год, если вообще восстановится. — И такое бывает? — задумчиво потёр подбородок Отабек. — И не такое бывает, — покачал головой Юра. Как обещал, на следующую тренировку он сам принёс всё необходимое. И пустил в ход ещё один свой талант — обрывать любые социальные контакты с кем бы то ни было. Юра делал всё возможное, чтобы каждую минуту Отабек был чем-то занят: разминался, выполнял упражнения, тянулся, пил изотоник, слушал указания, снова упражнялся. Юра ничуть не лукавил, когда говорил, что Отабека окрестили тёмной лошадкой сезона. Его знали и ждали болельщики, с ним были вынуждены считаться соперники. Вероятно, даже судьи имели какие-то свои ожидания на его счёт. И тем сильнее щетинился Юра, когда кто-то пытался заговорить с Отабеком. Даже в раздевалку Юра его одного не отпускал — следовал тенью, или, скорее, зубастым телохранителем, недобро зыркая на всех вокруг. И мало заботился о том, как всё это выглядело со стороны. Свою репутацию заносчивого и агрессивного придурка он уже вряд ли чем-то испортит. Главное, что это работало. Юра держался ближе к Отабеку, а все остальные держались от них обоих подальше. Даже новый знакомый Артём Серов здоровался с ними вежливо и с другого конца зала, а потому Отабек мог спокойно продолжать адаптироваться к новому часовому поясу, приходить в форму и готовиться к прокатам. Но в короткие минуты, когда Юра всё-таки был вынужден отлучаться, кое-кто улучал момент и просачивался сквозь этот самодельный «железный занавес». — Как ты, Ота? Живой? А то с таким тренером... Голос был Юре не знаком, но в памяти сам собой всплыл один вечерний домашний разговор о никнеймах. Кто бы ещё придумал так сокращать красивое имя «Отабек»? Поэтому Юра ни секунды не сомневался в том, чью именно голову он сейчас постарается не открутить, чтобы не схлопотать дисквалификацию за неспортивное поведение. — Говорят, на этап нагрянула самая верхушка федерации, — продолжал щебетать Джей-Джей, пока Юра подкрадывался к нему со спины. — Так что судьи будут особенно внимательны. — Я так понимаю, внимательны они будут главным образом к канадским фигуристам? — деловито уточнил Отабек, не отвлекаясь от растяжки на коврике. — Да уж, наверное, — засмеялся Джей-Джей. — Но не думаю, что это сильно скажется на результатах всех остальных. — Разумеется, нет, — пророкотал Юра и с удовольствием отметил, как Джей-Джей вздрогнул, прежде чем обернуться. Наверняка больше от неожиданности, чем от реальной угрозы или трепета. — А, Юрий Плисецкий, какая честь! — протянул ему руку Джей-Джей, но не дождался пожатия. И, ничуть не смутившись, продолжил светскую беседу. — Надеюсь, вы порадуете публику новыми программами в этом сезоне. Или вы приверженец нестареющей классики? Может быть, поделитесь секретом успеха ваших спортсменов? Скрестив руки, Юра смерил его взглядом с головы до ног, натянул кривую официальную улыбку и процедил: — Молодой человек, видимо, журналист? — Я фигурист! — возмутился Джей-Джей. — В таком случае, я оставлю комментарии о новых и старых программах при себе. А вам как фигуристу следовало бы уделить время тренировке. Отабек дрожал губами и прятал глаза, как будто вот-вот рассмеётся. Изумление на лице Джей-Джея тоже стоило разыгранного представления, так что Юра мысленно записал себе два очка преимущества и обратился к Отабеку: — Пора. Подошла твоя очередь на льду. Отабек покладисто встал, свернул коврик, отложил его в сторону и сказал Джей-Джею напоследок: — Увидимся. Они молча шли из разминочной зоны к ледовой арене, и Юра затылком чуял пристальный взгляд Отабека, почти что слышал, как безуспешно тот маскирует сбитым дыханием один смешок за другим. — Чего ржёшь? — буркнул Юра. — Ничего, — отозвался Отабек. — Ты был хорош. — А тебя на минуту оставить нельзя! Тут же обложился фанатами. Я велел продолжать тренировку... — Я продолжал. — ...А не лясы точить! — Мы правда давно с ним не виделись, — примирительно опустил голову Отабек. — Он подошёл поздороваться и принёс новостей. — О верхушке федерации? — фыркнул Юра. Вот ещё тоже, новости. — Нет. О том, что Лео успешно откатал на «Скейт Америка» и приехал поддержать нас с Жан-Жаком здесь. — Это который музыкальный ваш, де ла Иглесиа? — Да. Но только до завтра, ему тоже надо готовиться дальше. Юра выдержал вежливую паузу, дал Отабеку возможность логически продолжить мысль. Но объяснений не последовало. — Ну и что? — бросил Юра резче, чем собирался. — Я бы хотел с ними повидаться, — просто ответил Отабек. — Если это не противоречит режиму дня и опасениям моего тренера. Юра снова фыркнул, стараясь думать рационально. Отпустить Отабека одного в чужой стране в незнакомом городе накануне важных выступлений почему-то не казалось такой уж плохой идеей. Наоборот, если это его эмоционально подбодрит, поможет согнать лишний стресс и расслабиться, то результат мог бы превзойти даже самые оптимистические прогнозы. С другой стороны, кто знает, куда они своим бойз-бэндом намылятся и как именно Лео собирался этих двоих «поддержать»? — Ты пойдёшь со мной на встречу или нет? — сказал Отабек так неожиданно, что Юра даже вздрогнул. — Кто? Я? С чего вдруг? — Познакомлю тебя со своими друзьями. Развеешься, мне показалось, ты сегодня напряжён больше обычного. Заодно лично проследишь, чтобы ничего плохого не случилось. На этот раз Юра думал дольше, хотя предложение звучало по меньшей мере заманчиво. — Допустим, я соглашусь. Но твои приятели вряд ли обрадуются моей компании. Я и так сегодня старался, всех распугивал, а тут ещё и явлюсь вас контролировать в свободное время. Мне бы на вашем месте точно не понравилось. — Не бери в голову, — улыбнулся Отабек. — Жан-Жак на такие шутки не обижается. Он сам кого хочешь разыграет — перед тобой живой пример. А Лео просто давно мечтал познакомиться с русской легендой фигурного катания. Готовься к вопросам о правильном распорядке дня и вдохновении для программ. Юра ещё немного пожевал губу, пока Отабек на скамейке шнуровал коньки. — Ладно, — решил он, — считай, уломал. Постою мебелью в сторонке. И когда у вас намечается сбор? — После вечерней тренировки, пойдём вместе поужинаем. Жан-Жак очень рекомендовал тут один ресторан. Всё по спортивному меню. — Заболтались, тебе давно пора на лёд, — поторопил его Юра, одновременно радуясь, что Отабек больше не смотрит на него так пристально и можно перевести дух. Чего он совсем не ожидал, так это смутиться перед неформальной встречей с двумя младшими фигуристами. Которые к тому же были друзьями и музыкальными партнёрами Отабека. Вот и подходящий случай расспросить их о бэнде. А уж Отабек, если что, не даст своего тренера в обиду. Так ведь?..

***

Первый турнирный день начался так же нервно, как и любой другой. За одним исключением: теперь у Отабека в распоряжении было оружие против приступов. И тренер, который помогал это оружие заряжать и наводить. Юра по-прежнему держал инвентарь у себя, сам приносил на тренировку и к прокату всё необходимое. Он по-прежнему старался чем-то занять Отабека в любую свободную минуту и пресекал любые разговоры с другими фигуристами, кроме вежливых приветствий. Только теперь Отабеку казалось, что всё это Юра делал мягче, чем вчера, что тяготившая его настороженность немного отступила. Будто бы после дружеского ужина с Лео и Джей-Джеем Юра и впрямь расслабился, так что в отель они с Отабеком возвращались пешком вдоль вечерней набережной, смотрели на парусные яхты, на далёкие огни города, на разноцветные блики, плывущие по тёмной воде. И болтали о чём-то лёгком и простом, не связанном ни с предстоящим турниром, ни с соперниками, ни с тренерской ответственностью. Почти совсем как когда-то у Юры дома. Отабек стоял в разминочной зоне, в своём «стихийном» костюме для короткой программы, морально настраивался перед выходом на лёд и бессовестно пользовался положением подопечного фигуриста. Юра готовил его, как боксёра перед раундом: растирал руки и шею, бормотал успокаивающие и подбадривающие слова, массировал «тревожные» точки по телу, расположение которых Отабек запомнил ещё в Пекине, когда впервые узнал о них. Но предпочитал об этом молчать и впитывать касания бледных жилистых ладоней, которые постепенно теплели от трения и контакта с его, Отабека, кожей. — Сосредоточься и дыши, — наставлял Юра, нащупывая точку под подбородком и мягко надавливая на неё большим пальцем. — Главное — дышать. Удержишь дыхание — дольше продержишься в прокате. Посмотри на них. Юра мотнул головой влево, и Отабек скосил глаза на разминочную зону, где прыгали, бегали, грелись и репетировали элементы остальные одиночники. Промелькнула мысль, что ему тоже не мешало бы поделать спецбеговые, чтобы не остывать. Но пока Юра в буквальном смысле держал его в руках, он не был намерен вырываться. — Так или иначе турнирный мандраж влияет на всех, — продолжал лекцию Юра, — на каждого из двенадцати отобранных по миру участников. Так в чём между вами разница? Правильно. Те трое, кто лучше всех справится с волнением, ожиданием и нервозностью, в итоге займут пьедестал. Отабек кивнул и, подумав, спросил: — Думаешь, стоит перенести аксель во вторую половину? — Если чувствуешь, что сможешь, — жги. Я тебе доверяю. Но ты должен быть предельно честным с самим собой. Обычно тело не врёт, а торги с ним приводят только к ошибкам. Так что: сможешь или нет? Отабек смог. В груди по-прежнему стучало часто и тревожно, шея и руки привычно похолодели. Но он вышел на лёд, почти не ощущая веса коньков на ногах, как если бы Юра ввёл его в какой-то транс. Из динамиков запела, задрожала скрипка*. И Отабека подхватило водной частью его программы, понесло волной по элементам и скольжениям, подбросило на гребне перед первым каскадом. То, что он сможет, Отабек понял в момент, когда в акселе тело само выбросило вверх руку. Не в ожидании бонусных баллов за исполнение, но потому что так показалось правильным. Оказывается, чуждое ему пор де бра просочилось и прочно засело даже в прыжках. С водой столкнулся огонь — вторая половина «стихийной» темы. В их шипении Отабек резал лёд дорожками и вращениями, пригибался ко льду и взметался в воздух сполохом пламени. Взлетал искрами от костра и не думал о том, чтобы приземлиться. И тут на краю периферийного зрения мелькнула синяя скатерть на длинном столе. Магия Юриного транса рассыпалась, рассеялась в скрежете потяжелевших лезвий. Отабек вспомнил, где находится и зачем. И что будет после. Сердце заполошно заметалось под рёбрами, в висках загудело. По счастью, основную сложность он уже откатал. Оставалось только прыгнуть последний каскад и ровно зайти в спираль. И ещё — по тактам высчитать момент, чтобы не промахнуться с финальной позой. Перед глазами танцевали чёрные и цветные точки, голова ещё звенела тугой болью, когда он подъехал к бортику и на ощупь выбрался в калитку. Где Юра встретил его строгим: — Стоишь? — Стою. — Дышишь? — Дышу. — Тогда пошли. Он крепко обнял Отабека, похлопал по спине, помог нацепить протекторы и повёл в КиК. И пока ждали результатов, негромко рассуждал: — Сегодня был намного увереннее, хорошо начал, легко. А во второй половине что случилось? Опять поплыл? Отабек кивнул. В груди не унималось, словно он всё ещё летел на скорости по льду, подгоняемый музыкой и судейскими взглядами. Очень хотелось остановиться, успокоиться, глубоко и медленно вдохнуть-выдохнуть, но лёгкие по-прежнему глотали воздух судорожно и поверхностно. — Ничего-ничего, — приговаривал Юра, держа его за руки и глядя вверх на табло. — Справился, додержал, молоток. Казалось, что оценки задерживались дольше обычного. Это нервировало. Если Юра заметил разницу в исполнении первой и второй половины программы, то заметили и все остальные. Может быть, сейчас судьи между собой о чём-то спорили, может, запросили видеоповтор фрагмента, или нашли какие-то нарушения, которые Отабек не заметил, или сочли поднятую руку неуместной, и теперь думают, как за это наказать баллами. А может... Отабек заметил, что трясёт коленом, только когда Юра опустил на него ладонь, молча напоминая успокоиться. Отабек перестал. На табло наконец зажглись цифры. К концу первого соревновательного дня Отабек оказался третьим в общем списке. И осознал, что завтра ему предстоит ждать своего выхода почти до самого конца. Юра вслух это никак не комментировал, но с его лица не сходило выражение, которое в самых общих чертах можно было бы описать как «Я же говорил!».

***

На второй день Отабек твёрдо решил больше не бегать от собственного страха, а встретиться к ним лицом к лицу и, если потребуется, забодать его целеустремлённостью и упрямством. Поэтому параллельно с работой на суше перед выходом на лёд он смотрел чужие прокаты, почти каждое выступление соперников. Телевизор с трансляцией висел так удобно, что его можно было увидеть из любого угла разминочной зоны. И Отабек старался смотреть, анализировать и отслеживать внутренние ощущения от того, что видел. Больше всего из ощущений наружу пробивались дрожащие пальцы и пульсирующая в горле тревога. А когда закончилась шестиминутная разминка на льду группы Отабека, Юра принялся снова проминать ему «тревожные» точки и спросил: — Ну и зачем? Легче стало? — По крайней мере, помогло скоротать время ожидания, — уклончиво ответил Отабек, разминая шею. — Я в целом не против наблюдения за чужими программами — это тоже информация, и неплохо ей владеть. Штука в том, что информацию надо не просто впитывать — ей нужно уметь пользоваться. Но это же совершенно не твой стиль. — В каком смысле? — Если ты просто смотришь выступления, это развлечение, а не спорт. Когда же тебе предстоит самому выходить и катать против этих людей, в дело вступает математика. Ты смотришь и оцениваешь сам, слушаешь и запоминаешь оценки, прикидываешь, какие изменения внести в собственную программу, чтобы получить преимущество. Понимаешь? Что куда переставить, что где усложнить в рамках заявленного. Или наоборот, если видишь, что в целом катают слабо, то нет смысла лишний раз напрягаться, можно поберечься. — Ты тоже так делал? — нахмурился Отабек, позволяя Юре перейти к точкам на предплечьях. — Бывало. Но, повторюсь, я считаю, такой подход совершенно тебе не подходит. Ты не про базарную торговлю с соперниками: где накинуть цену, а где сбить. Ты сразу выставляешь самое лучшее, что есть. Каждый раз катаешь, как последний. И если в торговле с таким подходом ты бы довольно быстро прогорел, то в фигурке у тебя есть все шансы взять джекпот. — То есть я зря сейчас полтора часа накручивал себя просмотрами, — мрачно заключил Отабек. — Ты это имел в виду? — Может, и не зря, — усмехнулся Юра и надавил большим пальцем на последнюю точку под подбородком. — Разве тебе это не помогло скоротать время ожидания? — Ну знаешь! — мотнул головой Отабек, но Юра двумя пальцами поймал его за подбородок обратно. — Почему раньше не сказал? — А вдруг бы я ошибся? И помешал бы тебе обнаружить в себе скрытый талант. Да расслабься ты! — Юра положил ладони поверх ушей Отабека, и тот был вынужден посмотреть ему в глаза. — Я же объяснял, нам нельзя нервничать. А волноваться перед прокатом — нормально. И даже полезно, если по чуть-чуть. А ты... В разминочной зоне раздался гулкий голос диктора. Он объявил выход фигуриста, который выступал перед Отабеком. В горле застучало с новой силой, между лопаток начал растекаться холод. — А ты, — продолжил Юра, — сейчас выйдешь и всех порвёшь. Слышишь? Главное — дышать. Вот. Он взял дрожащие пальцы Отабека, поднял к губам и подышал на них, согревая, принялся растирать их до тепла. Отабек очень старался дышать, удивляясь, что для безусловного рефлекса приходится прилагать столько усилий. Отабек дышал, пока слушал последние напутствия от Юры, пока снимал протекторы и выходил на лёд, пока катился по льду к исходной точке под громовой голос из динамиков, объявляющий его имя. Потихоньку, но Отабек дышал, пока ждал вступления своего трека, сухих и стучащих шестнадцатых долей. Выдохнул и оттолкнулся зубцом, когда из пустого ритма зачастила, посыпалась мелодия. Он не просто так выбрал катать под «Момбасу»*. Её скорость, рисунок, динамика, истерично кричащие виолончели — всё это в купе не давало ни секунды передышки, ни мгновения на размышление. Или на сомнение. Нужно было ухватить музыку за хвост, догнать, уложиться, попасть в акцент, чётко выйти из связки, чтобы успеть к следующему акценту. Полсекунды промедления рушили всю остальную структуру, поэтому Отабек мчался по льду, поднимал ветер, прыгал пустынным перекати-полем. И дышал. Дышал, про себя считая такты. Дышал, разгоняясь на каскад. Дышал, вращаясь песчаным ураганом и подняв глаза к потолку. Дышал, терпя нервное колотьё в висках и под грудиной. Главное — продолжать дышать, чтобы продержаться до финала. Успеть, догнать, упасть на колени одновременно с тем, как из динамиков выстрелит последний бит. — Отабек Алтын, Казахстан! — повторно объявил диктор под аплодисменты трибун. Для Отабека это был приказ покинуть лёд. Борясь с головокружением, он поклонился на четыре стороны, услышал, как с одной из трибун женские голоса скандировали его имя, заметил растянутый родной флаг. Он тихо улыбнулся и помахал в их сторону. Юра был прав, ради такой поддержки стоило заморочиться с соцсетями. У калитки его как всегда ждал Юра. Только в этот раз Отабек чуть не споткнулся о порог, когда увидел его сияющие глаза, дрожащие светлые брови, распахнутые навстречу руки. И совсем разучился дышать в тот самый миг, когда Юра расцеловал его в обе щеки и стиснул в объятиях, приговаривая: — Да ты же мой герой! Тёмная лошадка. Господи, умница! Летал, как степной орёл! На ватных ногах и с горящими ушами Отабек кое-как добрёл до КиКа, где Юра по-прежнему держал его за руки, обнимал за плечо и всё повторял, какой он «крутой фигурист» и «герой со стальными яйцами». В шоке и в ожидании оценок Отабек сидел на скамье, пытался заставить себя снова дышать и гадал, попал ли этот фрагмент Юриного приветствия в запись трансляции. Следы губ на щеках горели ещё сильнее, чем уши. Адреналин на соревнованиях — обычное дело, почему бы и тренеру не поддаться эмоциям? Ничего такого, просто поддержка и похвала за достойный чистый прокат. Отабек и сам понимал, что хорошо выступил. Но почему-то результаты в баллах сейчас его волновали несколько меньше, чем зашкаливающий в шее и запястьях пульс. Две последние произвольные они смотрели вместе, сидя у телевизора в разминочной зоне плечом к плечу. Юра молчал, только то и дело похлопывал Отабека между лопаток, сжимал его ладонь, трепал по волосам. И это было самое прекрасное ощущение на свете. Когда после проката Джей-Джей прошёл в КиК и дождался своих оценок, канадский этап Гран-при в мужском одиночном катании официально завершился. Отабек был вторым, уступив Джей-Джею всего двадцать три сотых балла. Он стоял на второй ступеньке пьедестала, подставлял шею под серебряную медаль и слушал гимн Канады, не уверенный, как именно себя чувствует в этот момент. Впору было бы ликовать первой действительно значимой победе за долгое время. Да и за Джей-Джея можно было искренне порадоваться — выиграть домашний этап всегда почётно. Он тоже молодец, постарался. В противоположную от ликования сторону толкало знание, что до первого места не хватило всего каких-то двадцати трёх сотых — погрешность в оценке всего одного элемента, мог бы получить их бонусом за исполнение. Надо было поднять руку в каскаде, как вчера... Мысли невольно возвращались к Артёму Серову, который не вошёл даже в топ-5 этапа. Как он сейчас, должно быть, горько разочарован. Он бы мог позавидовать Отабеку, который сам стоял на пьедестале бок о бок с победителем. И профессионально занимался самоедством. Отабек с трудом выдержал обычное итоговое интервью, где спортивных журналистов больше интересовал секрет внезапного взлёта из фигурной массовки в призёры Гран-при, чем его ощущения от сегодняшнего проката. «Ну, и к лучшему», — подумал Отабек, отвечая дежурными вызубренными фразами на скучные вопросы. Изливать душу он им точно не собирался. А вот от Юры, который внимательно наблюдал со стороны, не укрылись его внутренние метания. — Давненько я не слышал ваших тараканов, юноша, — заметил Юра с загадочным лицом после интервью. — Дайте же им высказаться. — Не смешно, — буркнул Отабек, вопреки собственным словам сдерживая неуместную улыбку. — То-то я и смотрю, что не смеёшься. Я думал, ты устроишь специальный эксклюзивный клубный сет, чтобы отпраздновать успех. Но от твоего вида скорее всё молоко в округе разом скиснет и станет кумысом. Отабек мог бы прочитать целую лекцию о том, что не всякое молоко способно стать кумысом. Но он только вздохнул: — Я очень старался. Прости, что подвёл. Юра не стал продолжать спектакль, посерьёзнел. — Ты отлично поработал, выложился так, как я бы даже не мог с тебя требовать. — Видимо, недостаточно, раз проиграл меньше полбалла. — Так во-от в чём дело, — протянул Юра, как показалось Отабеку, с облегчением. — Бляха, Бек, с тобой не соскучишься. Ты правда думал, что мог бы взять золото? В Канаде? Когда тут катают их, домашние? — Почему нет? — вспыхнул Отабек. — Ты же брал золото этапа, независимо от страны проведения. Юра вдруг шагнул навстречу, обнял, растрепал Отабеку волосы на затылке. И сказал тихо, доверительно: — Это было уже после того, как я накатал себе на репутацию. А ты у нас тёмная лошадка сезона, перспективный новичок, которого только-только стали замечать и воспринимать всерьёз. Да ты в самом деле не соображаешь, что сделал сегодня! Отабек моргнул. Бесчестный приём с объятиями от Юры не только обездвиживал, но и, кажется, полностью обесточивал ему мозг. — Сколько бы ты ни набрал, Джей-Джею в любом случае отсыпали бы семечек на сдачу. Это же фигурка, ИСУ, Канада. Почему мне вообще приходится объяснять такие вещи, это же азы спортивного соперничества! Но зрителя-то не обманешь. — То есть ты хочешь сказать, что меня намеренно засудили, — подумал вслух Отабек, чтобы убедиться, что всё правильно понял. — Ну конечно! — воскликнул Юра, ничуть не заботясь о том, что его услышат другие фигуристы или даже сами судьи. — Господи, какой же ты... Ох, не могу. Если надо, потом в записях каждый прокат разберём по косточкам. И ты увидишь. А пока просто поверь на слово своему тренеру: ты сегодня был лучшим! Бест ов зе бест. Понял? В носу вдруг противно закололо, и всё же Отабек нашёл самым безопасным отвести глаза и пожать Юре руку. Типа «спасибо за всё». Номер не прошёл. Юрий Плисецкий плевал на всякую безопасность, особенно, когда дело касалось Отабека. Он охотно пожал протянутую ладонь, а потом сгрёб его всего в охапку и обездвижил-отключил очередным крепким объятием со словами: — Иди, отсыплю бонусную порцию окситоцина. Заслужил.

***

Овации с трибун ещё гремели, когда Отабек с Юрой вывалились в калитку со льда после показательной программы. По начавшей складываться традиции — в обнимку, непонятно, больше помогая или мешая этим друг другу. Отабек как будто выложился ещё больше, чем за два соревновательных дня до этого. Внутреннее опустошение не позволило доползти даже до выхода с арены — он опустился на пол прямо рядом с ширмой, которая вчера отгораживала КиК. Сел, нацепил на лезвия протекторы, облокотился на колени и уронил голову. Сверху на плечо опустилась рука. — Совсем плохо? — Нужна передышка, — выдохнул Отабек, силясь усмирить колотьё в груди. — Пойдём-ка на улицу, подышим воздухом, — сказал Юра. — Сейчас, я только соберу инвентарь. Вставай пока. Вставай-вставай, после нагрузки вредно падать так резко. Пока Юра бродил вокруг катка, на арене появилась пара танцоров на льду — серебряные призёры этапа. Они увидели сидящего на полу Отабека, переглянулись и подошли к нему. — Ты в порядке? — по-английски с ярким французским акцентом спросил парень, и они вместе с партнёршей протянули ему руки. Отабек решил, что отказываться будет невежливо, и принял помощь, поднялся, ответил что-то дежурно-учтивое в благодарность. В динамиках объявили их выход, и Отабек пожелал им удачи. Одновременно с этим вернулся Юра с вещами, не глядя сунул их Отабеку в руки и подозрительно покосился на танцоров, зажигающих на льду под Майкла Джексона. — Чего они хотели? — Я правда так хреново выгляжу, что заставляю окружающих переживать? — отозвался Отабек. Юра просканировал его взглядом с головы до ног, наверное, проверяя на предмет целостности, и заявил: — Да. Определённо надо на воздух. — У самого выхода с арены Юра ещё раз кивнул на лёд, сказал: — Можем не успеть к финалу. Уверен, что не хочешь послэмиться вместе со всеми? Отабек накинул ему на плечи свою куртку и толкнул дверь. Приглушённые аплодисменты и музыка отдалялись тем сильнее, чем дальше они уходили по коридорам незнакомого спорткомплекса. Юра раскачивал руками в такт размашистым шагам и, чтобы куртка не свалилась с плеч, влез в рукава. Хотя та всё равно висела на нём мешком и даже не прикрывала запястий. Обутый в коньки с протекторами Отабек вынужден был идти внимательнее и аккуратнее, поэтому периодически на два-три шага отставал. На очередном повороте ветвистого коридора Юра сказал: — Помнишь, куда тут? На мгновение Отабек будто бы вернулся в свой первый день в питерском ледовом, когда заблудился по пути к тренерской каморке. Тогда он вроде бы ждал встречи с Минотавром или хотя бы с уборщицей, которая бы подсказала выход к людям. Спорткомплекс Ванкувера тоже как будто вымер, а может, просто вся жизнь сейчас сконцентрировалась на арене, где шёл гала-концерт. — Не уверен, но, кажется, туда. Они свернули налево. За минуту миновали ещё два поворота. Выход так и не нашёлся. Шум арены тоже давно стих — иначе можно было хотя бы вернуться обратно. Зато из стен доносился дребезг и басовитое гудение. Должно быть, они оказались вблизи технических и служебных помещений. — Куда-то мы совсем не туда зашли, — задумчиво протянул Юра. — Ничего, закончится выступление — появятся люди, — на удивление безразлично сказал Отабек, хотя с каждым новым шагом вглубь комплекса у него отчего-то перехватывало дыхание и всё сильнее громыхало внутри. — Услышим, выйдем. — Тебе нужно проветриться, — настаивал Юра, пытаясь что-то найти в телефоне. — Давай-ка назад. Помнишь, где мы в последний раз свернули? — Юра... Подожди. — Отабек аккуратно, двумя пальцами ухватил его за рукав собственной куртки. Смутился и отпустил, отшагнул к стене, дрожащими руками смял край рваной футболки. — Что такое? Голова кружится? Я же говорил, что надо на воздух. Встревоженный Юра приложил холодные ладони ему на лоб и щёку. И смотрел так заботливо и ласково, что Отабек через силу сглотнул. Колотьё в груди дополнилось ещё и колотьём в боку. Начало подташнивать, но Отабек списал это на трёхдневный стресс и турнирную перегрузку. — Дыши, помнишь? Главное — дышать, — тихо сказал Юра и придержал его за плечи, помогая выпрямиться. Отабек встал ровно, расправил грудь, глубоко вдохнул, как смог, подержал воздух в лёгких. И вдруг понял, что смотрит Юре в глаза, не поднимая головы. Дополнительные пять сантиметров лезвия и подошвы коньков дали ему возможность — и всегда давали — приподняться, взглянуть на Юру как на равного. Тот сам сказал, что, несмотря на серебро, Отабек был лучшим на этапе. Значит, победил. А значит, стал чуть-чуть ближе к Юре-чемпиону, верно? Что, если всё-таки «да»?.. — Полегче? — спросил Юра, массируя Отабеку виски уже нагревшимися пальцами. Отабек бы так не сказал. По ощущениям под диафрагмой завязался канатный узел, а лёгкие совсем отказались работать. Он заставил себя сделать ещё один глубокий вдох. А выдохнул уже Юре в губы. Мягкие и тёплые, словно бы открывшиеся навстречу. Отабек не стал наглеть, только закрыл глаза, аккуратно прижался губами и ощутил, как под рёбрами растекается не просто опрокинувшаяся цистерна окситоцина, но и, пожалуй, ещё несколько химических примесей, которые в итоге смешались, заискрили и подожгли сами себя. Сердце сходило с ума и гнало по телу горящую кровь, стремительно разносившую этот ненормальный жар. Юра положил руки ему на плечи, и Отабек чуть не задохнулся от восторга. Это длилось целый бесконечный миг. А потом Юра осторожно, но решительно отодвинул его от себя. — Бек... Ты чё творишь?! Его зелёные глаза, всего минуту назад полные понимания и заботы, теперь распахнулись в недоумении и почти что — обиде. На его приоткрытые от удивления губы было больно смотреть. — Я не... — Язык будто присох к нёбу, всё ликование до последней капли испарилось, оставив после себя только горечь. — Я думал... Мне показалось, что я правильно тебя понял. Или... нет? — Не знаю, как ты, а мне бы сейчас очень хотелось понять тебя правильно. Ты это... Ты серьёзно? Отабек стиснул зубы. Колени вдруг ослабли так, что захотелось присесть, а в груди начал расползаться холод. — А ты думаешь, я стал бы так шутить? — Вот именно! Ты хоть понимаешь, в какое положение меня ставишь? И чем тебе это грозит? — Я уже взрослый. Совершеннолетний. — Я за тебя отвечаю! И не могу этого одобрить, я же твой тренер. Только представь: калечный чемпион в отставке, который тренирует фигуриста из другой страны. Да это международный скандал! — Но ты же мне не только тренер. Ты стал мне другом. — То есть вот так, по-твоему, общаются друзья? — Юра зажмурился, потёр переносицу. — Не надо читать мне лекций, я не ребёнок. Если тебя это оскорбляет, так и скажи: «Мне противно». Я пойму. — Это другое, — как будто стушевался Юра, вздрогнул. — Я тебе говорю о последствиях, общественном мнении, о том, как это может выглядеть снаружи. Мы же с тобой оба теперь медийные личности. — Тебе так важно, что напишут газеты и сетевые новости? — Ты не понимаешь, о чём говоришь, — вздохнул Юра. — Я-то ладно, уже отработанный материал. Но тебе это может стоить карьеры. — А если я согласен на такую цену? Юра смотрел на него страшными глазами. Смотрел упрямо и несогласно. А у Отабека заканчивались аргументы в свою защиту. Неужели он всё-таки ошибся? Неужели он сам себе придумал их с Юрой ламповые вечера, индивидуальные тренировки, поддерживающие касания и брофисты, смех и разговоры обо всём на свете — и ничего этого не самом деле никогда не было. Нигде, кроме его воспалённого одиночеством и беспомощностью воображения. Нигде. Никогда. Ничего... — Меньше всего я думал о других, о том, как это «выглядит со стороны». Но если бы не ты, у меня не было бы не только вчерашнего серебра. Без тебя вообще ничего бы не было — ни коньков, ни сил, ни программ, ни песен. — Погоди, погоди. — Юра сделал шаг назад, как будто боялся до него даже дотронуться. — Ты же не хочешь сказать... И как давно? Вот он — его последний шанс. Признаться честно и откровенно — единственное, что Отабек хорошо умел в этой жизни. И единственное, что он почему-то откладывал до лучших времён. — Много лет, — выдохнул он, не давая себе шанса промедлить и струсить. — Думал, что восторгался кумиром, чемпионом, тренером. А потом узнал тебя ближе. По-настоящему. — Еба-а-ать... — Юра прикрыл рот ладонью, уставился куда-то в стену и замолчал. Застыл мраморной статуей — стройной, крепкой, светлой, высеченной специально, чтобы ею любоваться или писать с неё картины. Но не чтобы признаваться ей в чувствах. Или целовать. Отабек стоял и ждал, отчётливо понимая, что ничего не может сделать, потому что уже сделал всё, что мог. Может, даже чуть больше, чем должен был. Стоял и ждал решения, которое с каждой секундой промедления всё вернее складывалось в смертный приговор. И чуть только Юра пошевелился, только глубоко вдохнул, словно перед длинной речью, только едва заметно качнул головой, как у Отабека внутри всё заледенело, зазвенело пустыми холодными сосульками. — Слушай, Бек... — Я всё понял, Юрий Сергеевич. Извините. Такого больше не повторится. Юра уставился на него, ошарашенный уже второй раз за несколько минут. Растерянное вытянувшееся лицо, непонимающие зелёные глаза, разведённые в стороны руки в нелепой кожаной куртке не по размеру — таким Отабек его запомнил, прежде чем неуклюже, чуть не подворачивая ноги, развернуться и пошагать на коньках прочь как можно быстрее. Куда угодно, вглубь ветвистых пустых коридоров, где снова смутно слышались голоса. Наверное, гала закончился. Наверное, всё закончилось. Наверное, где-то там можно было найти раздевалки. Ледяные сосульки в груди оглушительно звенели, падая, разбиваясь друг о друга и раня осколками внутренности до крови.

***

Утром перед отъездом в аэропорт Юра раньше всех спустился в лобби с вещами, сдал номер и, не в силах усидеть в мягком кресле и двух минут, принялся бродить от одной стены к другой. До трансферного автобуса в аэропорт оставалось около часа. Эту ночь Юра почти не спал. Лежал с закрытыми глазами и уговаривал себя, что всё будет хорошо, они поговорят и всё уладят, продолжат работать как спортсмены и общаться как друзья. Но болезненное и сбивчивое дребезжание в груди подсказывало, что ничто уже не будет, как раньше. Отабек не был похож на шутника, пранкера или даже просто человека, поддавшегося адреналину, накатившим эмоциям. Пока Юра не узнал его лучше, не начал с ним работать, он вообще считал, что эмоций для Отабека не существует. Лифты непрерывно позвякивали, сигналили о прибытии. Разноголосые и разноязычные спортсмены и их команды, которые вылетали сегодня вместе одним рейсом в Европу, постепенно собирались в лобби в длинную очередь к ресепшен на выселение. Отабека среди них Юра не увидел. Зато разглядел уже знакомого Артёма Серова и пристроился к нему в очереди. — Доброе утро. Ты один? Я ожидал увидеть Диану Дмитриевну. — Она ушла на улицу курить. Сказала: «Глаза б мои больше не видели этих чемоданов! И эту толпу». — Всё та же, — улыбнулся Юра. — А ты сам как? Держишься? — Да так... — честно вздохнул Артём. — Не расстраивайся. — Юра осторожно похлопал его по спине. — Ещё есть время и второй этап, подтянешь технику, выправишь сальхов и ещё уделаешь всех нас. А... — Сказать это легко и между делом не получилось. Юра всё-таки запнулся. — А где Отабек? — Когда я выходил, он стоял в дверях с чемоданом. Наверное, проверял, всё ли собрал. Уже должен был спуститься. — Как он там? — Как об лёд стукнутый. Сидел на кровати, гипнотизировал медаль, едва ли пару слов сказал за целый вечер. Я не уверен, спал ли он вообще. — А он, ну... Не рассказывал, что случилось? Почему вдруг? — Не-а, молчал. Я кис по проигрышу, а он как будто хоронил себя за серебро. Сквозь гул голосов снова тонко звякнул лифт. Юра на прощание кивнул Артёму, подхватил с сумки сложенную куртку и поспешил обогнуть очередь. Почему-то он был уверен, что это Отабек. И почему-то было жизненно необходимо задержать его там, в коридоре, в стороне от посторонних глаз и ушей. Отабек шёл, уставившись под ноги. Шуршание колёсиков чемодана смешивалось с подшаркиванием пяток его кроссовок. Обычно прямая гордая осанка сменилась опущенными плечами и сутулой спиной. Даже волосы как следует не уложил, как делал обычно. Юра переждал нервную дрожь в руках, сжал-разжал кулаки и шагнул к нему навстречу со словами: — Можно тебя на пару слов? Артём сам сдаст ваш номер. Отабек даже бровью не повёл. Поднял отрешённый взгляд, помедлил, как будто не сразу узнал, кто к нему обращается, и пожал плечами, словно ему всё равно. Юра отвёл его в дальний угол коридора, где тусклая ковровая дорожка упиралась в дверь с табличкой «Только для персонала». Пожевал губу, ругая себя, что за столько часов так и не придумал, что сказать, чем объяснить, как попытаться всё утрясти. Начал с самого простого — протянул Отабеку его куртку. — Вот, ты вчера оставил. Тот скользнул по ней безразличным взглядом. Юра даже засомневался, не откажется ли он сейчас от собственной куртки. — Спасибо, — не отказался Отабек и без лишних церемоний бросил её поверх чемодана. Затем залез в карман джинсов и вытащил пластиковую коробочку — таблетницу с нетронутым мелатонином внутри. Молча отдал Юре. — Это всё? Юра надеялся, что достаточно будет начать разговор, а дальше он покатится сам, как камень с горы. Но, очевидно, этот камень Юра должен был толкать один. Он достал телефон, взглянул на часы. До автобуса в аэропорт оставалось меньше получаса. — Слушай, насчёт вчерашнего... Заторможенный Отабек вдруг очень чётко и вызубренно отчеканил: — Извините, такого больше не повторится. — Бек, да ты чего? — Очень хотелось, как раньше, ткнуть кулаком в плечо или в бок, самому согнуться от ответной щекотки. Но рука больше не поднималась дотронуться до него просто так. Как будто вчера Юра потерял это право. Как будто теперь любое касание несло другой, скрытый смысл. — Я просто хочу поговорить. — Мы поговорили. Я дал понять, что чувствую. Вы дали понять, что я ошибся. Я всё правильно запомнил? Отабек по-прежнему смотрел куда-то мимо. Да, он выглядел помятым и обессиленным. Но Юра и раньше видел его усталость. Он провёл достаточно тренировок, чтобы понимать, что в этот раз многое изменилось, в этот раз дело не только в переутомлении тела. В этот раз Юра слишком сильно его обидел. — Бля, да, я виноват, знаю, — выпалил он, неловко проехавшись ладонью по шее. — Ну прости, ты застал меня врасплох. Я не... Знаешь ли, меня не каждый день ученики засасывают по углам. Я растерялся, начал нести какую-то фигню. Сам уже не помню, какую... — Я помню, — сказал Отабек. — И я всё понял. Извините. — Да что ты заладил-то? Похоже, хреновый из меня тренер, если так и не научил тебя говорить словами через рот. Ты «всё понял», а мне откуда знать, что дело было не в самом турнире? Адреналин, медаль, бабочки в животе. Я же хотел разобраться, чтобы не путать тёплое с мягким. Но ты не даёшь мне и такой возможности! — Не путать?.. — пробормотал Отабек и пошатнулся, как будто оглушённый. Бледный, с помутневшим взглядом он потянулся к стене, чтобы опереться. И промахнулся. Юра рванулся к нему, подхватил под оба локтя, не давая упасть. А дотронувшись, испугался, едва не отдёрнул руки. Стиснул зубы, приказал себе собраться и одной рукой придержал Отабека крепче за пояс. — Ты когда ел в последний раз? — вспомнил Юра немаловажный момент. Отабек промолчал, часто моргая и глубоко дыша, и через несколько секунд выпрямился. — Я в порядке. Извините. — Ты заебал извиняться. — Извините, Юрий Сергеевич. Больше не буду вам надоедать. — Блядь, Бек, это уже не смешно! — рассердился Юра и убрал руки, едва сдерживаясь, чтобы самому не толкнуть или не ударить, не встряхнуть как следует эту безвольную тень Отабека. — Возможно, я и сейчас не так уж и прав. Но я не шутил насчёт скандала. Как тренер я не могу просто взять и начать встречаться со своим же подопечным. Пусть и совершеннолетним, это... Ну, не принято, в конце концов! — И что мне сделать? — тихо, почти смиренно отозвался Отабек, наконец подняв пустой взгляд. — Тоже переломать себе обе ноги? Бросить спорт? Сменить имя? Уйти к другому тренеру? — На последней фразе у Юры ощутимо дёрнулся глаз. И Отабек это заметил. — Завтра же поговорю с Яковом Карловичем. — Так он тебя и взял, разбежался, ага, — фыркнул Юра и сложил руки на груди. — Фигурный полуфабрикат. — Поспорим? — На лице Отабека не дрогнул ни один мускул. — Пожалуй, прямо сейчас ему и напишу. — Ну а я ему напишу, чтобы тебя игнорировал, потому что ты пьян. Боишься высоты, попросил пятьдесят грамм. Он тоже знает, что ты совершенно не умеешь пить. Чего ты этим добиваешься? — Я просто хочу перестать быть для вас проблемой. — Проблемой? — задохнулся Юра. — Ты так это видишь? Моя главная проблема в том, что мой самый перспективный фигурист проделал охренительную работу над собой, а теперь готов всё бросить из-за одного... — Юра споткнулся на следующем слове и с трудом подобрал другое, нейтральное, которое бы не затрагивало вчерашний инцидент, — недоразумения. И даже не хочет это обсудить! — «Недоразумение», — повторил Отабек, невесело усмехнувшись. — Подходящее слово. Из-за угла донеслось шуршание сумок, стук чемоданов и окликающие голоса. Юра выглянул в лобби и увидел, что толпа спортсменов, не торопясь, выдвигается на улицу, ограниченная пропускной способностью крутящейся входной двери. — Автобус приехал, — сказал Юра. — Пойдём? — А какие есть варианты? — хмыкнул Отабек и взялся за ручку чемодана, первым вывернул из коридора. Юра поплёлся следом к оставленным в углу лобби вещам и пожалел, что самолёт через океан — не лифт или не трамвай, который запросто можно было бы пропустить и зайти в следующий. Надежды на счастливый случай тоже не оправдались. По закону подлости, не иначе, при регистрации на обратный рейс их с Отабеком посадили рядом. На Юриной памяти это был самый долгий в жизни перелёт.