Будешь моим тренером или нет?

Как Отабек и ожидал, тренировочный процесс превратился в ад. Он с трудом выдерживал тягостное и напряжённое молчание тренера, не мог сосредоточиться, плохо выполнял элементы. И к концу тренировки был совершенно разбит, вымотан морально и физически. Юра его мучения не облегчал, обращался к нему редко и сухо, как будто боялся сделать замечание, и вообще избегал оставаться с ним один на один. Даже инструкции перед занятием выдавал всей группе разом, а не по очереди каждому фигуристу, как делал раньше. Размышляя об этом, Отабек всё чаще задавался вопросом: а стоит ли вообще продолжать? На что ему сдался этот Гран-при и новая-старая произвольная программа? Если бы всё шло по плану, то в финале громкой точкой — даже восклицательным знаком — прозвучала бы его, Отабека, песня, его публичное, пусть и хорошо замаскированное признание. Переосмысленная Юрина программа, которая так много для него значила. Которая годами вдохновляла и поддерживала Отабека. Которая в итоге свела их, объединила в совместной работе. Подружила. Для Юры их затея с финалом была возможностью поразить зал и судей. Для Отабека это была возможность поразить Юру. Теперь же в ней не осталось ни капли смысла. Признание уже случилось — не там, не так и не тогда, когда Отабек рассчитывал. И прошло так, как прошло. Так ради чего ему тогда продолжать стремиться в финал? Эта мысль мешала есть, спать и работать. На массаже Юля делала Отабеку замечания о внешнем виде, грозила новым отстранением и капельницей, если он не возьмётся за ум. Мила стала чаще спрашивать, как он себя чувствует. Гоша ничего не спрашивал, но тоже старался поддержать, нахваливал его выступление в Канаде и тихо желал удачи. А Отабек сбрасывал уже третий подряд звонок от сестры, не в состоянии обсуждать тренировки и треклятое серебро. Один раз только написал, чтобы она не волновалась: «Всё хорошо, просто много работы. Созвонимся позже». Соцсети он тоже забросил. Выключил уведомления, ничего больше не выкладывал, даже не заходил. Не было ни сил, ни желания с кем-либо о чём-либо говорить. И как будто Юлина угроза нового больничного начинала казаться даже привлекательной альтернативой. Наверное, что-то такое читалось у него на лице, потому что однажды за обедом в студенческой столовой, когда Отабек молча и без аппетита ковырял ложкой в тарелке, Мила слишком уж громко стукнула по столу кулаком с зажатой в нём вилкой и требовательно сказала: — Может, ты наконец объяснишь, что происходит? Отабек оторвался от подноса с сокращённым пайком, скосил глаза на сидевших рядом Гошу и Виктора. Их вопросительные взгляды не давали соскочить с темы просто так. — Ты о чём? — всё-таки попытался Отабек. — Не придуривайся. Между вами с Юркой что происходит? — А что такое? — Строить из себя дурачка, почти не имея в этом опыта, было тяжело. И судя по всему, малоэффективно. Мила и не собиралась отставать. — Вы были похожи на двух друзей, которые по ночам вместе прячут трупы и смотрят на звёзды. Под диафрагмой больно ёкнуло, настолько метким оказалось сравнение. Отабек пошевелил плечами, сглотнул горькую слюну и как можно ровнее сказал: — А теперь? — А теперь вы больше похожи на дядь Яшу с Лилией перед самым разводом. — Что ж, хорошо, что у нас нет совместно нажитого имущества. — Не остроумно, — нахмурилась Мила. — Каждый раз на тренировке, когда вы встречаетесь, где-то под скамейкой начинает тикать бомба. И остаётся только гадать: рванёт или не рванёт, доживёт группа до конца тренировки или эта подкатка станет последней. Отабек насильно влил себе в рот несколько ложек супа, решив, что это лучшее оправдание его молчанию. Но три пары испытующих глаз продолжали жечь насквозь. — Наверное, — задумчиво ответил Отабек, проглотив суп, — просто один из его экспериментов прошёл неудачно. — А что случилось-то? — спросил Гоша. — Всё же вроде было хорошо. Чертовски верно. Всё шло просто прекрасно, и Отабек расслабился. Позволил себе решать, как для него будет лучше. Позволил себе думать, что всё будет хорошо до самого конца. — Я думаю, он от меня откажется, — вздохнул Отабек. Глаза Милы и Гоши округлились ещё сильнее. Виктор же, наоборот, сощурился как-то внимательно и до странного понимающе. Отабек поспешил добавить: — В смысле, не станет меня дальше тренировать. — Да в смысле?! — возмутился Гоша. — Ты же привёз серебро Канады! Это вообще что-то запредельное, они же своих там бульдозерами тащат... — Погоди-ка, — взяла его за руку Мила, и Гоша притих. — Может, у Юрки что-то случилось? Если бы он считал тебя неспособным, не стал бы звать к себе в группу. И вообще, это всё не в его духе. Он-то как раз за своих фигуристов глотки грызёт. Ты знаешь, что он однажды из-за этого чуть не скатился в депрессию? — Как это? — не поверил Отабек. — А так. Говорят, это было в начале его тренерской карьеры, то ли на первом, то ли на втором году. Один за другим у него из группы сначала один парнишка серьёзно покалечился и оставил фигурку. Потом другому урезали финансирование, и он просто не потянул расходы на сезон, уехал домой, бросил спорт. А третий ни с того ни с сего ушёл к другому тренеру. И всё это за одну весну. Можно представить, что он тогда чувствовал. Представлять это Отабеку не понравилось. Потому что первым, что он вспомнил, стала его собственная недавняя угроза попроситься в ученики к Якову Карловичу. Следом вспомнились Юрины кошмары и данное ему обещание соблюдать технику безопасности, чтобы не «быть как Юра», не хватать травм по глупости. А он, дурак, ещё удивлялся, почему Юра так бесится, когда речь заходит о бюджете от федерации... Отабек помассировал висок и поймал на себе ещё один долгий, непривычно сочувствующий взгляд Виктора. — Так что я бы на твоём месте не переживала, — заключила Мила. — Вот пройдёт три с хвостиком недели, и поедем мы все вместе на Ростелеком. И Юрка с нами, конечно. К тому времени наверняка всё уже разрешится, и мы сможем его в деталях расспросить. Ещё смеяться будем над этой «трагедией»! «Да уж, обхохочемся», — мрачно подумал Отабек, собирая со стола пустые тарелки и подносы.

***

Тренировки с тикающей под скамейкой бомбой продлились ещё три дня. А потом Юра уехал на этап Гран-при во Францию. Потом — в Китай. Затем — в Японию. Вместе с ним из ледового по очереди уезжали и возвращались фигуристы — из Юриной группы и новоиспечённые мастера из группы Якова Карловича. Только сам Юра хронически отсутствовал. Отабек раз за разом приходил в ледовый и наблюдал, как сменяются тренеры и состав спортсменов на катке. Ощущал себя левым прохожим, непричастным зрителем. И боялся, что стена между ним и Юрой, растущая с каждым днём всё выше, однажды расколет и всю группу. Их тренировали не только Яков Карлович и Анатолий Кактотамович. В разгар сезона рабочих рук не хватало, на ледовую арену то и дело являлись совсем незнакомые люди. Отабек ни с кем не знакомился, не наводил мостов. Даже не объяснял своего тренировочного плана — продолжал самостоятельно катать и мучиться совестью за то, что, возможно, отчасти по его вине группа осталась без чуткого и профессионального Юриного присмотра. Занятия музыкой не приносили плодов, как будто Отабек в один момент разучился её слышать и преображать. Прогулки только разгоняли и углубляли упаднические мысли. Отабек как-то пытался почитать книгу. И два часа мусолил первую страницу, не в силах зацепиться за смысл или хотя бы за процесс. Единственным, что помогало как-то отвлекаться от бесконечного цикла работы на износ и хоровода сожалений в голове, оставалась вечерняя болтовня в общежитии. Традиция сложилась незаметно, сама собой. Три или четыре раза в неделю Виктор с Милой собиралась в их с Гошей комнате — кто мог, кто хотел и кто не был в тот момент в отъезде, — и разговаривали обо всём, что приходило в голову. Среди прочих тем чаще стала пробиваться тема любви и её коварных кочек. — Расставания — естественная часть отношений, — настаивала Мила. — Ты хоть представляешь, каково это, когда тебя бросают дважды? — негодовал Гоша. — А трижды подряд? И всё это с одним человеком! — Самому бросать тоже не сахар, — скорбно качал головой Виктор. — Может, мне просто не везло с девушками... Но они всегда требовали куда больше внимания, чем давали сами. Утомительная потеря времени. А вот Юри!.. Эх... Отабек обычно в разговоре почти не участвовал, сидел в сторонке с журналом или с ноутбуком, иногда даже в наушниках, но без музыки. Слушал. Почему-то от знания, что он не один такой неудачник в личной жизни, становилось немного легче. Спортивные успехи и провалы, физическая форма, рейтинги, цели и методики — всё это они привыкли обсуждать, над этим они привыкли работать. Но почему-то никто не учил, как продолжать жить, когда твоё честное, зревшее годами признание кувырком летит в унитаз. Или как не повеситься на первом же столбе после осознания полнейшей безнадёжности своего положения. — А ведь я весь этот сезон катаю тему любви! — особенно проникновенно воскликнул Виктор. — Проклятущей этой, господи... И деваться некуда. — И не говори, — согласился Гоша. — Сейчас бы что-нибудь агрессивное, воинственное. Как у Отабека, да? — М? — Отабек сдвинул набок наушник, как будто не слушал всё это время. — Тебе нравятся твои программы? — Они намного лучше моих старых, — честно ответил Отабек, поправил наушник и продолжил делать вид, что ему нет дела до их сопливой болтовни о любви. Так продолжалось до тех пор, пока Мила с Гошей — а с ними и дебютанты Якова Карловича, и, конечно, Юра, — не уехали на «Кубок Китая». На следующий же вечер в дверь комнаты постучали. Отабек, не ожидавший гостей, оставил на покрывале книгу, которую в очередной раз пытался прочесть, пошёл открывать. На пороге стоял Виктор и держал в руке картонную подставку с двумя бумажными стаканами. — Привет! — улыбнулся он и протянул подставку. — Виделись, — немного рассеянно буркнул Отабек. Ему казалось, что отсутствие в общежитии Гоши автоматически отменяло любые сходки и посиделки в их комнате. Но Виктор почему-то не торопился уходить. Отабек нашёл уместным напомнить: — Гоша вернётся только в субботу. — Знаю, я к тебе, — ещё больше удивил Виктор, сам достал из подставки один стакан и вручил Отабеку. — Спасибо, я не... — хотел было отказаться Отабек. — Сегодня с коньяком, — мягко перебил Виктор и подмигнул. Пальцы сами сжались вокруг тёплого бумажного стакана. Кофе с коньяком. Интересно, это такая русская традиция, которую тренеры передают своим подопечным? Преемственность поколений, круговорот коньяка в природе. Отабек открыл клапан крышки, вдохнул поглубже. Пахло пряностями и овсяным молоком. Он осторожно отхлебнул горячий, густой и терпкий кофе. А после этого рука уже не поднялась выгнать гостя. Отабек оставил дверь открытой и ушёл обратно на кровать. Виктор без стеснения забрался на Гошину кровать и откинулся спиной на стену. Отабек сидел с ногами на покрывале, грел руки о бумажный стакан и смотрел на оставленную у подушки книгу. Но вместо синей обложки перед глазами стояла сцена из коридора спорткомплекса Ванкувера. Что, если бы Отабек не торопился, хорошенько подумал, выбрал другой момент? Пригласил бы Юру в кафе, взял бы для него такой вот кофе с коньяком. Как Юра любит. Они бы поговорили — привычно и душевно. А там в процессе Отабек бы как-нибудь... Фиг знает, как именно. Но точно лучше, чем взбудораженным и не очень адекватным после призового места и адреналиновой показательной. Может, он тогда и правда поддался эмоциям? Пошёл на поводу у фантазии, заигрался в победителя. И Юра наверняка теперь думает, что Отабек — взбалмошный, неуравновешенный подросток, неспособный справиться с бурлящими гормонами. Стыдобища. — Вспомнил что-то? — раздалось с соседней кровати осторожное, но Отабек всё равно вздрогнул, осознав, как сильно ушёл в собственные мысли. — Да. — Что-то неприятное? Отабек тихо вздохнул, глотнул кофе и сменил тему: — Ты что-то хотел? — Поговорить, — умиротворённо отозвался Виктор, отпил из своего стакана и поднял глаза к потолку. На ум снова пришло сравнение с фигуркой из китайского фарфора — изящной, светлой, хрупкой. Такой, что от одного неосторожного слова может пойти трещинами. — Может, в этот раз ты сам поделишься? — Чем? — Наболевшим. Я же вижу. — Не понимаю, — сказал Отабек, спрятался за новым глотком кофе и отчётливо услышал, как в груди звякнула одна из уцелевших замёрзших сосулек. Виктор оторвался от созерцания белёного потолка и внимательно посмотрел на Отабека, по-птичьему склонив голову набок, так что длинные, собранные в хвост волосы красивыми завитками легли на плечо и покрывало. — Тебе тоже разбили сердце. Недавно. Но почему-то ты не хочешь об этом говорить. Стесняешься? — Откуда ты знаешь? — нахмурился Отабек. По спине пробежал холодок от мысли, что кто-то мог подслушать их разговор — в коридоре арены или в лобби отеля. А если поползут слухи, которых так боялся Юра... — Да у тебя же на лице всё написано, — вдруг грустно улыбнулся Виктор и склонил голову в другую сторону. Длинные волосы мазнули по стене и перетекли в завитки на другом плече. Это у него такая новоприобретённая ориентальная техника гипноза или что? — Странно. Обычно говорят, что моё лицо вообще ничего не выражает. Виктор не сводил глаз, будто пытался заглянуть в душу, не особо заботясь, хочет ли Отабек выставлять её напоказ. — Я не очень много видел вас с Юрой, но даже мне очевидно, как вы сблизились за последние полгода. Это же он? Я прав? Отабек и хотел бы удержать лицо, которое обычно так услужливо держало маску безразличия, но сам понял, как бездарно спалился, когда нахмурился, стиснул челюсти. Отвёл глаза. — Знаешь, мы с тобой, оказывается, очень похожи. — Виктор снова откинулся спиной на стену, уставился в потолок. Отабек скептически хмыкнул, но Виктор то ли не услышал, то ли не обиделся. Наверное, в своей потусторонности он всё-таки был недосягаем для простых земных насмешек. — Бегство к чужому тренеру, чувства к нему же, отказ, разрыв, драма... — Нет никакого разрыва и никакой драмы, — отрезал Отабек, повысив голос. — Просто я, дурак, сказал ему то, чего не следовало. Всё было хорошо, и было бы до сих пор, если бы я только один раз сдержался и промолчал! Виктор приложил указательный палец к губам, о чём-то задумавшись, покачался из стороны в сторону, как китайский болванчик. А потом уверенно заявил: — Нет. Не было бы. От неожиданности Отабек даже прикусил язык, забыв, что хотел сказать дальше. Тон Виктора заставил невольно прислушаться и спросить: — Почему? — Потому что сдержался бы один раз — не сдержался бы в другой, — пожал плечами Виктор, как будто это был самый очевидный вывод. — Это ведь штука такая, накопительная. И копится она не день и не два, и последняя капля не обязательно самая жирная. Ты не похож на человека, который склонен что-то делать импульсивно. Бумажный стакан остывал в ладонях. Отабек опустил взгляд на белую пластиковую крышку — из клапана почти перестало па́рить. Поднёс к губам, передумал, опустил. Сглотнул пересохшим горлом. — А ты? Ты вернулся импульсивно? Мне показалось, что никто этого не ожидал. Вы с Юри поссорились? — Да нет... Вернее сказать... Ну, то есть... — Впервые за всё время знакомства Отабек видел Виктора откровенно потерянным. Тот принялся с хрустом заламывать пальцы, потом стал теребить в них прядь пепельных волос. Наконец вымученно улыбнулся и сказал: — Если можно назвать неудавшееся признание ссорой, то да. Отабек вскинул брови, но постарался удержать ровным голос, чтобы не обидеть изумлённым тоном. — А кто из вас кому?.. — Я — ему, — вздохнул Виктор и повесил голову, так что стало неловко смотреть. — А он сказал, что «не надо так». — Как «так»? — не удержался от вопроса Отабек. — Ты же знаменитость, чемпион... Почему он тебе отказал? Виктор поднял такой несчастный и одновременно снисходительный взгляд, что Отабек и сам почувствовал, что выдал чушь. — Разве любят за это? — Виктор ещё раз вздохнул, глубоко и тяжело, подтянул к себе одно колено, обнял его и положил сверху подбородок. Сказал тихо, глядя в пустоту перед собой: — Если бы я знал, за что, я бы... Мне кажется, я бы сделал что угодно. Все медали отдал бы. Пауза затягивалась. От неловкости Отабек даже подумал тихонько выйти из комнаты, оставить Виктора одного, дать немного времени. Ему и в голову не приходило, что «надежда российского фигурного катания» может быть таким — уязвимым и страдающим, как обыкновенный смертный. — Прости, что расспрашиваю, но... — Отабек на секунду замялся. Виктор с готовностью кивнул, разрешая. — Он хоть что-нибудь тебе ответил? Сказал, почему «нет»? — Сказал. Но я не понял. — Как это? — Ну, я тогда уже повысил голос. Он тоже. Но докричаться друг до друга мы уже не смогли. И я сбежал. — Вот так просто? — не поверил Отабек. — И ничего больше не сделал? Не пытался поговорить, прояснить, разобраться? — А ты пытался? — устало парировал Виктор. И Отабек пристыженно опустил голову. Уши и шею залило жаром, как от адской печки. — Ты прав, извини. Я и сам хорош. Почему-то именно после этого разговора ему стал сниться кошмар. Один и тот же почти каждую ночь: Отабек целует Юру, а тот его отталкивает. И Отабек летит спиной вниз, долго и неумолимо, постоянно ускоряясь и пробивая собой дыры в полу сотен этажей. И всякий раз он просыпался в момент последнего удара — о землю, о камни, о воду. Однажды даже налетел на острые колья. Но страшнее всего было не то, что после этого Отабек ещё полночи не мог заснуть. А то, что после каждого такого сна ему приходилось вставать и уходить в туалет, чтобы справиться с совсем уж неуместным стояком. Бредовее не придумаешь... Кто вообще возбуждается от ночных кошмаров? Но его согласия на это никто и не спрашивал. И потому Отабек молча вставал, шёл в туалет, а затем сворачивал в общую душевую и выкручивал горячий вентиль на максимум, чтобы смыть липкие остатки мерзкого сна и такой же липкий и припекающий щёки стыд. И жалел, что вместо слабоструйных леек в душевые не завезли тяжёлых и мощных водопадов, которые лучше всего выбивали из головы лишние мысли.

***

— Дядь Яш, я проебал фигуриста. Яков Карлович, который только-только опустился в любимое кресло с кружкой кофе в руке, поставил её обратно на стол рядом с Юриной. Покосился, приподнял безволосую бровь. — Странно, по спискам вроде с этапов вернулись в полном составе. — Я бы тоже посмеялся, если бы... М-да. Со вздохом Яков Карлович достал из кармана фляжку и плеснул в обе кружки дополнительную порцию коньяка. Взял одну и откинулся в кресле, приготовился слушать. — Ну, и что случилось? — Да кто б мне самому объяснил, что там случилось, — пробормотал Юра, в прострации разглядывая крошки от рисовых хлебцев на столе. Сделал глоток кофе. Через силу проглотил. Хлебнул ещё. — Знаю, вы предупреждали. Не надо было тащить его домой. И нянчиться с ним не надо было. Горячая бурая капля из кружки вдруг плеснула на руку. Юра удивлённо глянул на свои ладони — уж не дрожат ли с очередного недосыпа? Оказалось, нет. Это он так задёргал ногой. — Я думал, вы поладили, подружились. Всем так казалось. — Да, и мне тоже. — Ну и? Юра пожал плечами, залпом выпил кофе до дна. Поморщился и совсем сник, опустился подбородком на столешницу, свесил руки к полу. Наверное, он сейчас был похож на большого грустного гиббона. Отабек бы даже как-нибудь тонко пошутил на эту тему. Как творческая личность он всегда хорошо подмечал образы, внимательный. Старательный. Надёжный, как Брестская крепость. Или как Форт-Нокс. — Блядь... — Что же, выходит, сезон только начался, а от тебя уже второй раз бегут? — прогудел Яков Карлович. — Это другое! — огрызнулся Юра. — Витя ушёл, как мудак. Трудный подросток, сбежавший ночью из дома. А этого я сам проебал. Сам, понимаете? Вот этими вот руками. — Юра показал растопыренные пальцы. И тут же запустил их себе в волосы, окончательно растрепав и без того державшийся на честном слове хвост. — Так что случилось-то? Толком можешь объяснить? — Н-не... Я... Он там... — заблеял Юра и хлопнул себя ладонью по лбу. С силой провёл ею по лицу. Как было сказать, что случилось, человеку максимально традиционной закалки и воспитания? Хотя Яков Карлович никогда не комментировал ничьих предпочтений... Но Юра не мог бы поручиться за то, что тот о них знал. — Ну, короче, я проворонил важный процесс. Следил-следил и всё равно проморгал, как будто не туда смотрел. И мы с Беком... — Поругались, что ли? Юра хмыкнул и ещё сильнее зауважал своего наставника — так просто одним словом описать то, что не получалось даже как следует осмыслить. — Да. Сильно. — Он уже приходил расторгать контракт? — Нет. Но со дня на день жду. Он не останется. Гордый. — Кто бы говорил, — усмехнулся Яков Карлович, похлопал Юру по ссутуленной спине, осушил свою кружку, забрал со стола остальные пустые и унёс к раковине. Складывалось ощущение, что он не принимает услышанное всерьёз. — Он заявил, что хочет перевестись к вам в группу, — наябедничал Юра. — Значит, он умнее тебя, — невозмутимо донеслось сквозь шум воды. Через минуту вода стихла, посуда перестала звенеть, и Яков Карлович вернулся в кресло. Уселся, сцепил в замок пальцы на животе. Прикрыл глаза, как будто собрался задремать. Этого Юра уже не стерпел. — Так чё мне делать-то?! — Работать, — спокойно отозвался Яков Карлович. — Пока ты его тренер, лучшее и единственное, что ты можешь сделать — только продолжать честно работать. — Работать, — тупо повторил Юра. — А как с ним работать? Только я на него посмотрю, как он начинает спотыкаться на ровном месте. Слово скажу — втягивает голову в плечи, как черепаха. Вся тренировка летит коту под хвост. А если он упадёт и расшибётся? А если завалит прокат? А если?.. — А ты, значит, опять пытаешься контролировать всё на свете? — Ну, я же тренер... — В первую очередь ты — человек. И он тоже. Не дави, это никогда никому не помогало. Дай ему и себе время успокоиться, прийти в себя. — Четыре недели прошло, и чё-то ни один не успокоился. — Тем более надо поговорить. Не ты ли сам это проповедуешь? Юра закусил косточку указательного пальца. «Не дави». «Не контролируй». Он целый месяц только этим и занимался, не вылезая из рабочих командировок. А что толку? Стало ли кому-то из них хоть немного легче? «Я просто хочу перестать быть для вас проблемой». Поздно, Бек. Ты уже стал проблемой. Юра закрывал глаза и видел тот самый кошмар, в котором Отабек повторял Юрин путь от захватившей эмоции через провальный прокат на носилки скорой помощи, а затем — на операционный стол. А чем помочь, как этого не допустить, если их с таким трудом налаженная коммуникация разошлась по швам и теперь реяла рваными лоскутами над ледовой ареной? Если Юрино внимание и само присутствие так пугали Отабека, что сводили на нет долгие месяцы работы, то решение оставалось только одно. — Дядь Яш, можно вас попросить об одолжении? — Ну что там ещё? — В недовольном тоне явно сквозило подозрение, как будто Яков Карлович уже знал, что именно услышит. Как знал и то, что он в любом случае согласится, какой бы глупой ни оказалась просьба. — Свозите, пожалуйста, группу на Ростелеком. — Здрасьте, приехали! — Яков Карлович даже открыл глаза, перетёк в кресле и облокотился на стол. — Это что ещё за новости? — У меня колено опять... того. И со спиной что-то не то. — С головой у тебя «что-то не то». — Я знаю, знаю, — жалобно проныл Юра. — Честное слово, лучше будет поехать вам. Я как будто... Не знаю, что мне ещё сделать. Я пытался, правда. Но когда говорю с ним, всё идёт по пизде. Он напрягается, я напрягаюсь, вся команда электризуется. На арене того гляди вышибет пробки. — Плисецкий, ты маешься дурью! — громыхнул Яков Карлович тихо и раскатисто, как первая весенняя гроза. — Или ты думаешь, можно заварить кашу и оставить на плите, пусть кто-нибудь другой за тебя расхлебает? — Дядь Яш... — Что «дядь Яш»?! Хлыздя ты, а не тренер! Вся команда на тебя равняется, а ты что? После первого же косяка в кусты? — Не первого. Да и у меня всего трое из группы едут: Милка, Бек и Гошка. — Витя едет. По документам он всё ещё твой подопечный. — По документам Витя — детский сад... — проворчал Юра. — А ты — его ясельная группа! Господи, я думал, хоть за этот год ты ума наберёшься. Яков Карлович приложил ладонь к груди слева, и Юра на всякий случай припомнил, оставался ли в аптечке корвалол. Потупившись, он постучал пяткой, поковырял ногтем шов на диванной подушке. Покосился исподлобья и забормотал снова, уговаривая: — Отдохнёте от мелких, я их тут погоняю. Заодно подлатаю колено и спину перед финалом. О новых выговорах от Юли он предпочитал пока не вспоминать. Впрочем, даже её ярость и экстренные меры сейчас не казались чем-то ужасающим. Куда страшнее было остаться рядом с Отабеком и напортачить ещё больше. Яков Карлович слушал, хмурился и качал головой, словно отрицая каждый Юрин аргумент. — Ну не сердитесь. Я знаю, что облажался, не смог уладить проблему вовремя. Но после такого мощного старта сезона я не хочу портить ему выступление. Понимаете? Он один справится лучше. Правда. — Объясни мне, почему ты не думаешь обо всей остальной команде? Или тебе надо скворечник прибить, чтобы ты помнил, что у тебя ещё восемь подотчётных человек? Каждый из которых, между прочим, старается не меньше. «Не меньше». А кто, кроме Юры, видел, как впахивает Отабек? Как относится к подготовке и даже к быту. Как ждёт и боится турнира. Как поджигает взглядом, когда выходит на лёд. Разве можно сравнивать? Юра пожевал губу, подумал и наконец кивнул. — Вы правы. Мне надо заняться командой. Поэтому я вас очень прошу, пожалуйста, свозите наших в Москву сами. А здесь я и за вашими присмотрю, и своих подбодрю, кто не прошёл дальше. Их же больше. Яков Карлович тяжело поднялся с кресла, молча подошёл к вешалке, надел видавшее виды пальто, прикрыл лысину шляпой и, открыв дверь, проворчал: — Пока мы на этапе, потрудись по крайней мере подумать над своим поведением. Ты не сможешь всю жизнь от него прятаться и бегать. — Я знаю, — вздохнув, сказал Юра уже закрывшейся двери.