Будешь моим тренером или нет?

Мила ошиблась. Как бы Отабеку ни хотелось обратного, как бы он ни старался мысленно задавить свои страхи и предчувствия, Юра не стал ни за кого грызть глотки, и на «Сапсан» до Москвы группа загрузилась под руководством Якова Карловича. Отабеку и так было паршиво, а теперь он ещё и ловил на себе такие сочувственные взгляды, что хотелось влезть на полку для багажа и свернуться там калачиком, лишь бы никого не видеть, ни с кем ничего не обсуждать. Неважно, знают или не знают об этом другие, — Отабек был убеждён, что Юра бросил собственную группу и не поехал на «Кубок Ростелекома» только из-за него. Из-за того, что теперь не хотел иметь с ним ничего общего, даже турнирного проката, к которому столько времени его готовил. Они вчетвером заняли места вокруг столика в центре вагона, и Отабек обернулся назад, где крупногабаритный Яков Карлович пытался устроить ноги в пыточной тесноте между рядами сидений. — Хотите поменяться? — предложил он. — Уверен? — Конечно, я всё равно просплю всю дорогу. Яков Карлович не стал отнекиваться и с благодарностью пересел за столик, на место рядом с Виктором, с блаженным кряканьем вытянул ноги, вынудив Милу сдвинуться ближе к Гоше. А Отабек все четыре часа дороги до Москвы просидел в наушниках и капюшоне поверх, уткнувшись в окно или делая вид, что спит. В голове и под рёбрами совершенная пустота тонко насвистывала что-то мелодичное и печальное. «Гитару бы сейчас, — думал Отабек, — записал бы новый сэмпл для микса». Он «проснулся» только один раз, когда Яков Карлович организовал чай и раздал каждому по фруктовому батончику. — Для турнира нужны силы. Для сил нужна энергия и калории. А нужен ли Отабеку сам турнир, он так и не определился. «Куда-то едем, значит, движемся. Ну и ладно». Это всё, на что было способно его измученное сознание.

***

Ночью после заселения в отель Отабек почти не спал. Ворочался, мёрз, через силу медитировал, смотрел в потолок и с сожалением вспоминал пластиковую Юрину таблетницу с мелатонином. Только к рассвету ненадолго провалился в поверхностную и тревожную дрёму. Возможно, поэтому тренировочный день не задался почти с самого начала. Отабек плохо чувствовал тело и пространство, так что катал осторожно и зажато, допуская одну ошибку за другой. Даже коньки отказывались слушаться, то и дело цеплялись за лёд. В очередной раз споткнувшись, он чуть не влетел в Виктора, который вместо отработки вращений беззаботно общался с другими фигуристами — тайцем и швейцарцем. Вообще, складывалось ощущение, что Виктор хорошо знал весь мир и поддерживал разговор с кем угодно на любом языке. Вроде бы это именно он прислал Юре то судьбоносное видео от Жан-Жака, перевёл заголовок с французского. Юра рассказывал. Называл его полиглотом. И почему-то страшно негодовал. На этой мысли Отабек споткнулся у самого бортика. — Всё нормально? — Яков Карлович протянул ему коробку салфеток и бутылку. — Да, извините. Просто задумался. — Соберись. Травмы сейчас ни к чему, — сказал он спокойно и убедительно. Ни упрёка, ни замечания. И в ту же минуту крикнул Виктору, застрявшему в компании будущих соперников: — Витя, а ну марш сюда! Ты посмотри, опять лясы точит. Виктор с извиняющейся улыбкой поклонился собеседникам и послушно подъехал ближе. По его смиренному лицу Отабек понял, что тот не просто готов к выволочке — он её ждёт и, наверное, даже наизусть знает её содержание. — На тренировке хорошо бы разминать не только язык, — начал лекцию Яков Карлович. — Сколько раз повторять? — Я не мог просто развернуться и уйти, — ответил Виктор. — Это невежливо. — Общаться с фанатами будешь после проката, ясно? Или серебро во Франции ничему не научило? Виктор поджал губы. Отабек чуть не поперхнулся изотоником. Странно было не столько услышать о том, что знаменитый Виктор занял второе место — с кем не бывает, — сколько осознать, что, едва не утонув в собственной трясине хандры, Отабек начисто перестал следить за чужими успехами. Он совершенно выпустил из виду таблицу рейтинга Гран-при, он даже не спросил у Гоши, как тот выступил в Китае. С Юрой они бы наверняка это несколько раз обсудили, разобрали бы прокаты, оценили бы возможности... — Я же не просто так, — сказал Виктор в оправдание. — Я стараюсь поддержать моральный дух. У меня сердце ноет... — Так и покажи это на льду! Вместо того, чтобы поддержать мораль делом, сам не занимаешься и других отвлекаешь. Намотай сопли на кулак, рохля, и марш прогонять короткую! Фиалка местного пошиба. Виктор без возражений развернулся и разогнался на прыжок. Отабек не стал испытывать терпение Якова Карловича, отдал ему бутылку и, буркнув: «Спасибо», покатил к краю арены повторять программу.

***

На следующую ночь в Отабеке что-то переключилось. Даже переклинило. Он спал долго и крепко, так крепко, что впору было мечтать о бессоннице. До самого утра ему снились кошмары — абстрактные, бессюжетные, полные звуков и ощущений, но почти совсем лишённые зрительных образов. Отабеку даже показалось, что он вдруг ослеп и окружающая его темнота навсегда превратилась в бледно-цветную рябь помех. Непонятное плотное пространство обездвиживало, сдавливало одновременно со всех сторон. Оглушало какофонией никак не связанных между собой звуков. Парализованный Отабек не мог зажать уши, пока из дрожащей неизвестности на него сыпались звон лезвий на льду, гвалт вувузел, свист и грохот ног с трибун, крики недовольной толпы. В миллиметрах от уха пролетела и грохнула жестяная банка. А за секунду до будильника знакомый, близкий до мурашек голос сказал: «Бек... Ты чё творишь?!» Прийти в себя не помогали ни холодный душ, ни умывание ледяной водой, ни даже двойной чёрный кофе вместо завтрака. Сердце заполошно колотилось под рёбрами, диафрагму передавило так, что не получалось толком ни вдохнуть, ни выдохнуть. Дыхательные упражнения превращались в жалкие попытки закачать в себя хоть немного кислорода, от которых в итоге только начинало тошнить и кружилась голова. На утреннюю тренировку Отабек вышел уже в заметно разобранном виде. Мила, которая пришла поболеть за своих, что-то советовала, по очереди обнимала их с Виктором и Гошей, желала удачи и чёткости. Но чем ближе подкрадывался собственный прокат во второй раскатке, тем сильнее немели пальцы, тем громче стучало в голове. Тем больше арена вокруг теряла эту самую чёткость. Сколько бы Отабек ни тёр ладони, они оставались ледяными и потными. Непослушное тело отзывалось на команды медленно и неохотно. Зато колени била горячая нервная дрожь. Мышцы бёдер то и дело дёргало тиком, а ступни почему-то невыносимо жгло. Вот ведь. В Канаде Юра так берёг его коньки, чтобы в них не подсыпали стекла. А теперь Отабек сам будто ходил по битым осколкам, острым иглам, разлитой кислоте. Вторая группа выехала на раскатку, выстроилась в ряд, ожидая представления диктором. Отабек через силу расправил плечи и поклонился, услышав своё имя. И в этот момент случайно скользнул взглядом по объективу одной из операторских камер. В висках прострелило знакомой тугой болью. Он почему-то отчётливо представил, как по ту сторону прямой трансляции сидит Юра. Смотрит. Осуждает. Нет, не верилось, что Юра может желать ему провала. Но ведь почему-то он не поехал в Москву. Может, ему и правда нездоровится, а Отабек загнался, зря накрутил себя. Откуда ему знать, они же целый месяц толком не общались. Что, если «да»? А что, если «нет»? Шесть минут раскатки завершились, Отабек вместе с другими фигуристами покинул лёд, ушёл в коридор разминаться и ждать своего выхода. И по пути смотрел только под ноги, теребил в пальцах пенные рукава костюма, чтобы ненароком снова не столкнуться взглядом с чьей-нибудь камерой. Даже стол под синей скатертью теперь пугал не так сильно, как бездонная воронка объектива. Всё вокруг казалось нереальным, постановочным, как если бы Отабек включил телевизор и смотрел эфир со своим участием в этом глупом артхаусе. Заторможенное сознание улавливало сигналы извне, но не успевало на них реагировать — на наставления Якова Карловича, на пожелания удачи от Гоши и Виктора, уже откатавших короткую программу, на объявления диктора в динамиках. Он вышел на прокат под хоровод из скачущих мыслей: «Я ничего не помню. Я ничего не умею. Зачем я вообще здесь?» Яркий свет бил по глазам. Всё кругом было ослепительно белое — лёд, ограждения, баннеры, вспышки. Хотелось зажмуриться, чтобы исчезли лампы и прожекторы, зрители и судьи, тренеры и соперники. Фотоаппараты и видеокамеры. Так и не сумев вовремя собраться, Отабек пропустил вступление. Какие-то доли секунды, ничего страшного, их ещё можно было нагнать, чтобы попасть в расставленные акценты и получить потенциально больше баллов. Голова вспоминала один элемент за другим в вызубренной до мелочей программе. Но тело по-прежнему не слушалось. Отабек всё больше отставал от мелодии. Заржавевшие, как у Железного Дровосека, суставы не успевали выполнять заявленные фигуры. Чтобы вовремя разогнаться на лутц, Отабеку пришлось пожертвовать частью связки. За это наверняка вычтут. Он начал судорожно считать в уме элементы и их стоимость. Дорожка, тройной аксель, связка, ещё дорожка, связка, квад. Слабость в ногах сказалась на приземлении — Отабек устоял, но выезд вышел неуверенный и неровный. В акцент всё-таки не попал. А если чуть укоротить вращение?.. На очередном восходящем риффе скрипки перед глазами полыхнуло чёрным. В голове пронзительно взвизгнуло и зазвенело. Собственная «стихийная» тема накрыла и потянула вглубь, неласково протащила спиной по дну. Следующим, что Отабек осознал, стала боль в коленях и ладонях от жёсткой встречи со льдом после тройного лутца — первого прыжка в каскаде, — который он всегда безупречно выполнял на тренировках. И который сорвал весь каскад. Музыка убегала всё дальше, Отабек гнался за ней, как за уходящим поездом, и никак не мог поймать. Программа разваливалась, и Отабек — вместе с ней. Его трясло. Казалось, сейчас его прервут и попросят уйти со льда за безобразное исполнение. А может, самому махнуть организаторам, попросить остановить прокат? Отабек стиснул зубы и оттолкнулся ребром, свернулся в финальную спираль. И даже почти не сбил центровку, сделал достаточно оборотов. Вроде бы. До конца оставались считанные секунды. Музыка закончилась одновременно с силами. Отабек так и не догнал её, принял финальную позу уже после того, как прозвучал последний аккорд. За это наверняка ещё снимут баллы. И сколько же из общей заявленной суммы у него в итоге останется?.. С трибун раздались аплодисменты, на лёд плюхнулись несколько шуршащих свёртков в плёнке. Отабек скорее услышал их, потому что светлая арена не торопилась проступать сквозь черноту перед глазами. Он прижал ко лбу холодную и мокрую от ледяной крошки ладонь и понял, что не знает, в какой стороне выход. Не поднимая головы, он выставил перед собой другую руку, как слепой, оттолкнулся и покатился наугад, потихоньку, чтобы не врезаться в бортик. Вдруг кто-то коснулся сначала его бедра, затем взял за руку и повёл за собой чуть вправо. Ладонь оказалась маленькой, должно быть, это был один из юниоров, которые собирали по льду подарки. Так они осторожно добрались до калитки, где Отабека принял в медвежьи объятия Яков Карлович, от которого пахло старым драпом, горьким одеколоном и крепким кофе. — Всё-всё, всё хорошо, — приговаривал он, как будто баюкал внука, пока вёл Отабека в КиК. — Лавка тут, садись. Дай руку, вот вода. Держишь? Пей. Всё в порядке. Не открывай глаза, если слишком ярко. Протекторы я забрал, сейчас наденем. Ты пей, пей. Прислушиваясь к себе, Отабек ждал, когда пройдёт это мутное состояние, старался продышаться и вместе с водой проглотить вставший в горле клубок нервов и слюны. А не дождавшись, тихо попросил: — Прочитайте, пожалуйста, что там на экране. Я не вижу. Помедлив, Яков Карлович так же тихо зачитал весь ряд судейских оценок и итоговую цифру. Отабек длинно выдохнул. Ну, вот и всё. Для него Гран-при в этом году закончился. Яков Карлович помог ему подняться, взял под локоть и не торопясь повёл в коридор, ворча что-то про «надеюсь, ему там икается». Отабек не стал уточнять, о ком идёт речь, но мысленно тоже увидел, как Юра сидит в своей тренерской каморке на диване, пьёт кофе и материт его со всей роднёй до седьмого колена за такое позорное выступление. Было бы классно, если бы во всём Петербурге внезапно выключили свет, чтобы эту трансляцию вообще никто никогда бы не увидел. В пустом коридоре, где разминались двое последних участников, не было ни стульев, ни скамеек. Отабек прислонился спиной к холодной стене, откинулся затылком. Услышал с арены музыку и поверх неё — голос Якова Карловича: — Полегчало хоть немного? — Мне жаль, что так вышло, — отозвался Отабек хрупким голосом. — Брось. Со всеми бывает, даже с маститыми спортсменами. — Нет, мне кажется, это не то, что «бывает со всеми». Это я сам не справился, не смог оставить личные проблемы в стороне. Или хотя бы использовать их для проката. Как Виктор. Как Гоша. Значит, я всё-таки рохля? Яков Карлович сунул руки в карманы пальто и хмыкнул под нос. Отабеку даже показалось, что, вопреки собственной манере, он посмеивается. — По крайней мере, ты об этом задумался. В отличие от тех же Вити с Гошей. — Простите, что подвёл. — Это ещё бабка надвое сказала, кто тут кого подвёл, — проворчал Яков Карлович. — Так что, в самом деле, брось и не закапывайся. Лучше скажи, как самочувствие? — Я нормально, сейчас отдышусь. — Подожди здесь, мне надо найти тех двоих. Опять где-то языками чешут. Отабек кивнул, постоял немного, обвёл взглядом коридор. Зрение понемногу возвращалось в норму, он уже мог различить отдельные лица, сочувственные взгляды и даже флаги на чужих олимпийках. А ещё — небольшую группу маленьких юниоров, которые стояли почти у самой двери на арену и посматривали на Отабека, не решаясь подойти. Одна девочка держала в руках несколько свёртков, поблёскивающих запечатанной плёнкой. Отабек отклеился от стенки и медленно, без резких движений, чтобы не растянуться на ровном полу, подошёл к ним сам. Девочка со свёртками смотрела на него снизу вверх огромными чёрными глазами. — Это ты помогла мне сойти со льда? Девочка кивнула и вручила ему все подарки, что у неё были: четыре свёртка — с цветами и один — с плюшевым мишкой внутри. — Вам уже лучше? Отабек против воли улыбнулся. Вряд ли детям был бы интересен подробный рассказ о его самочувствии и злоключениях. А другого рассказа он как-то не подготовил. Так что он просто присел на корточки, сказал: — Спасибо за помощь. — И протянул ей обратно свёрток с игрушкой. — Это тебе. На удачу. Раз уж его собственная удача исчерпала себя в самом начале сезона, пусть хоть другим повезёт больше. Девочка просияла и с шуршанием обняла плюшевого мишку прямо через плёнку. — Вы не подскажете, как мне вернуться в раздевалку? — обратился Отабек ко всей группе. — Я не очень хорошо сейчас ориентируюсь. Девочка о чём-то переглянулась с остальными юниорами, сама взяла Отабека за руку и повела по коридору прочь от арены. «Ну и ладно», — решил Отабек, осторожно ступая на коньках и прижимая к себе свёртки с цветами.

***

По результатам первого дня, с произвольной программой Отабеку предстояло выступать третьим. Он больше не рассчитывал ни на победу, ни на место на пьедестале, ни на выход в финал. Было поздно гнаться за наградами и лидерством, но и сливаться без уважительной причины тоже не хотелось. Значит, план был ясен: откатать до конца «Кубок Ростелекома» и ехать готовиться к следующему турниру. Удивляло другое: Отабек не просто не нервничал — он почти парил над полом в состоянии, близком к расслаблению в медитации. Он прекрасно проспал всю ночь без снов, с аппетитом позавтракал, аккуратно собрал вещи и пришёл на ледовую арену, как на рядовую тренировку. Он помог Гоше застегнуть непослушную молнию на спине костюма. Он поднял упрыгавшую из рук Виктора расчёску и вызвался распутать его собранные в хвост волосы. — Спасибо тебе! — сказал тот и вытянул шею, высматривая кого-то в толпе спортсменов и проходящих на трибуны зрителей. — Если вчера его тут не было, откуда бы ему взяться сегодня? — заметил Отабек, аккуратно расправляя пепельные пряди, с которыми расчёска, очевидно, справлялась не всегда — нескольких зубьев в ней уже не хватало. — Я и вчера его не ждал, — вздохнул Виктор. — Но ничего не могу с собой поделать. Отабек кивнул и больше не стал ни о чём спрашивать. Он стоял в коридоре перед экраном с трансляцией, смотрел первое выступление, оглядывался на тех, кто ещё только разминался и готовился к выходу, — и ничего не чувствовал. В кои-то веки Отабек ощущал себя цельным, не разваливался на составляющие. При этом грудь едва заметно холодило странное отчуждение, почти полное равнодушие к происходящему. Это одновременно пугало и обнадёживало. Вероятно, это не позволило бы ему выиграть. Но, скорее всего, помогло бы избежать такого разочарования, как вчера. — Как дела? — пробасил Яков Карлович. — Выглядишь увереннее. — Да, уже лучше. — Отабек кивнул для большей убедительности. — Спасибо. — Хорошо. Выложись сегодня. Главное — стараться. Если не хлыздить, можно выкарабкаться даже из самого хвоста рейтинга. Казалось, Яков Карлович не знал, что сказать, как подбодрить и утешить, поэтому выдавал всё самое универсальное и действенное, что имел в арсенале. Стало даже неловко — он вовсе не обязан был присматривать за чужим спортсменом, но всё равно продолжал заботиться. — Дыши и держи внимание, и всё будет хорошо. И Отабек стал дышать. Глубоко, на восемь счётов, как учил Юра. Опустил веки, расслабил глаза. Покрутил шеей. Растёр ладони друг о друга. Пошевелил нижней челюстью, чтобы снять напряжение с лица. Поднял-опустил брови. Повращал плечами. Перед закрытыми глазами, будто наяву, возник Юра, который раньше ритуально готовил его к каждому выходу. Кожу фантомно обожгло холодным касанием пальцев к горлу. Отабек вздрогнул, распахнул глаза. Юры рядом не оказалось. Только фигуристы грелись, разминались и бегали туда-сюда вдоль широкого коридора. Тогда он приступил к ритуалу сам. Нашёл точку под подбородком, надавил, стал массировать круговыми движениями. Почувствовал, как отзываются мышцы головы и плеч. Потом нащупал «тревожные» точки по обеим рукам, промял каждую. По очереди стряхнул ноги, несколько раз присел. Вдохнул-выдохнул. Так он и стоял, ритуально разминая, разгоняя эту ненормальную апатию, превращая рутинные действия в новую медитацию. Конечно, он по-прежнему ощущал себя червём и неудачником, но теперь это была скорее тихая фоновая мысль, чем оглушающий внутренний набат. Медитация длилась до тех пор, пока на экране не начал прокат второй фигурист и Яков Карлович не позвал: — Пора. В этот раз Отабек решил не отвлекаться на камеры и объективы. Пусть смотрит кто хочет. Когда ты на самом дне, дальше падать некуда, значит, хуже выступления он уже не покажет. Яков Карлович прав, надо просто стараться. Просто дышать и держать внимание. Он стоял у бортика, тихий и спокойный, как залив во время штиля, и не ждал никаких напутственных слов от чужого тренера. Но Яков Карлович всё-таки в своей манере сжал его плечи в ладонях и сказал: — Главное — не хлыздить. Постарайся. Отабек кивнул. И выехал в центр катка. Никогда в жизни он не был так собран и равнодушен перед прокатом. Не то чтобы ему было совсем наплевать на результаты... Просто он их уже предвидел. И, наверное, принял? Но хотя бы раз Отабек решил воспользоваться преимуществом, которого не было у других участников. Все они — и те, кто уже откатал и теперь сидит в томительном ожидании итогов, и те, кто только готовится к прокату, — так или иначе хотят быть если не идеальными, то, по крайней мере, лучше других. Отабеку же было всё равно, что покажет итоговая таблица. При любом раскладе свой билет в финал он уже проиграл. Тогда какой смысл психовать? И в этом была его сила. Сухим ритмом застучала виолончель. Прозвучал первый аккорд. Отабек вступил безупречно, успев удивиться тому, как легко ему это удалось. Но лихая «Момбаса», стучащая и стремительная, как несущийся по степи табун лошадей, не прощала промедления и заминок — могла и затоптать. Элементы сменялись один за другим. Отабек не задумывался, что должен сделать дальше, не считал баллов, не обдумывал усложнения. Отталкивался лезвием и взлетал. Группировался и вращался. Рассекал руками воздух и резал лёд дорожками шагов. Юра учил, что хорошо подготовленное тело само знает, что делать, — главное, не мешать ему головой. И Отабек старался. Едва ли не впервые после появления нервных приступов он во время проката чётко и ясно видел арену, словно миру кругом на максимум выкрутили резкость. Отабек двигался не по запомненным габаритам катка, а полагался на зрение и осязание. Замечал холодный воздух на щеках, шевеление уложенных волос на макушке. Видел трибуны. Различал лица болельщиков. Стол под синей скатертью — и судей за ним. На выезде из прыжка тело само качнулось в сторону. Предстояла связка перед хореодорожкой. И эту связку Отабек потратил на то, чтобы подъехать ближе к судьям и подчёркнуто вежливо поклониться им, точь-в-точь как делал Юра в старой произвольной программе. Заметят или нет, снимут за это баллы или спустят на тормозах — Отабек не знал и знать не хотел. Просто он должен был это сделать. К финалу программы он приближался с мыслью, что несущийся табун лошадей в музыке он, может, и не объездил, зато все эти четыре с небольшим минуты достойно нёсся вместе с ним на равных. Программа закончилась мощным нисходящим слайдом по струнам и падением Отабека на колени. Снова безупречно и чётко в тайминг. Трибуны взорвались криками и аплодисментами. На лёд полетели свёртки с мягкими игрушками. Отабек встал и даже не стал кланяться, покатился к выходу с катка. После изнурительного проката дышалось тяжело, сипло, но внутри по-прежнему было тихо и пусто. — Молодчина, собрался. — Яков Карлович встретил у бортика, накинул ему на плечи олимпийку, придержал за спину, провожая в КиК. — Так чисто откатал, что я не знаю, к чему тут можно придраться. Сам-то доволен? Голова не кружится? Всё хорошо? Отабек кивал и боялся сознаться. Боялся сказать вслух, что ему сейчас хоть венок на голову, хоть камень на шею — всё одно. Что ни один нерв в нём не дёрнулся, пока он готовился к выходу и пока катал программу. Что ему всё равно, какие цифры появятся на экране. Как будто внутренние тишина и пустота, давшие ему ясное зрение, могут оказаться тонкой и хлипкой фальшпанелью, которая вот-вот отвалится и выпустит наружу всех демонов, что до сих пор смирно сидели за ней, как в засаде. На экране высветились итоговые оценки. Диктор продублировал их на двух языках. Яков Карлович стиснул Отабека в крепких объятиях, они вместе вышли из КиКа в коридор. И Отабек опять промолчал о том, что ни личный, ни национальный рекорд в произвольной программе его совершенно не тронули. — Отдыхай, — сказал Яков Карлович. — Хорошо поработал, но результатов ждать ещё долго, так что... — Разрешите мне уехать, — перебил Отабек. — Пожалуйста. Повисла длинная пауза. Рядом переговаривались и разминались фигуристы, кто-то тянулся на ковриках, кто-то смотрел трансляцию, за дверью на арене диктор объявлял выход следующего участника. А Отабек больше всего на свете сейчас хотел не быть здесь. — Пожалуйста, — повторил он. — Даже с сегодняшним рекордом я всё равно не возьму медаль. — День только начался, мало ли, какие могут быть сюрпризы. Отабек опустил глаза и не стал уточнять, что он как раз в ближайшее время предпочёл бы обойтись без сюрпризов. Яков Карлович расценил его удручённый вид по-своему. — Да погоди ты себя хоронить, списки финалистов вывесят только через день-два после итогов. Может, ещё и пройдёшь. Всё-таки подвинул национальный рекорд. Отабек покачал головой, что, в общем-то, тоже можно было трактовать по-разному. Но объяснять ничего не хотелось. Понял бы кто-нибудь, скажи он, что сам не хочет в финал? Что давно не испытывал такого облегчения. Что наконец появилась хоть какая-то определённость! Он не нарочно слил турнир — так получилось. Но кто поверит, если сказать это вслух? Виктору тоже не верили, когда тот умолял тренеров не заставлять его ехать на Гран-при. Думали, ленится, страдает фигнёй, ломает драму. А может, он просто хотел такого же облегчения и определённости? Может, он не так уж лукавил, когда говорил, что они с Отабеком похожи?.. — А как же показательные? — Яков Карлович не пытался уговорить, просто напоминал. — Тебя с ней будут ждать даже без медали. Публика её любит. Отабек потёр бровь. Он и сам любил свою показательную. Это была лучшая программа за всю его жизнь и спортивную карьеру. Потому что они её делали вместе. Но без Юры... Технически она, конечно, состоялась бы. Но сюжетом, смыслом, композицей — была бы уже не та. — Нет. Я не смогу один. Яков Карлович ещё немного помолчал, глядя Отабеку в глаза, и наконец согласился. — Только дай мне честное слово, что доедешь благополучно и только в Петербург. Да? У тебя толковая голова на плечах, береги её. Что бы ты сейчас ни думал — это всё пройдёт. Но мне придётся остаться, присмотреть за теми двоими. — Он кивнул вглубь коридора, где Виктор с Гошей снова были больше заняты разговорами, чем разминкой. — Понимаешь? — Конечно, — закивал Отабек. — Я уверен, они займут пьедестал. А завтра хорошо откатают показательные. За меня не волнуйтесь. Я буду на связи, напишу из поезда. — И фото отправь, — хмыкнул Яков Карлович не то в шутку, не то всерьёз. — В доказательство. Отабек ушёл. Через раздевалку в отель за вещами, и затем — на улицу, проветриться, найти тихую лавочку и купить билет на обратный «Сапсан». Только вечером в поезде он узнал из новостей, что Виктор Никифоров взял золото «Кубка Ростелекома». Отабек оказался четвёртым. Гоша — сразу за ним с разницей в два балла. Несложной математикой Отабек пересчитал собственные перспективы: второе и четвёртое место на двух этапах Гран-при давали в сумме двадцать два итоговых балла. С которыми пройти в финал действительно было практически невозможно.

***

Юра не был дома три или четыре дня, фактически перебравшись жить в тренерскую каморку под ледовым. Там он урывками спал на диване, перебивался покупными бутербродами и гречкой из «Теремка», литрами пил кофе без коньяка, умывался в кухонной раковине. И смотрел прямые трансляции, насколько позволял хилый вайфай комплекса. А когда не позволял, Юра пробивался к эфиру с мобильного интернета. В зеркало он предпочитал не смотреть, чтобы не пугаться. Зато от окружающих несколько раз уже получал комментарии, как хреново он выглядит. Особенно на его внешний вид ругалась Юля, которая снова подозревала его в переработках, отсутствии сна и наплевательском отношении к здоровью. Юра в ответ только огрызался и продолжал муштровать тех фигуристов, до которых мог дотянуться. Впрочем, Юля была не так уж и не права. Время от времени Юра задумывался о том, что хорошо было бы всё бросить, запереться дома и как следует выспаться. Полежать в ванне. Потупить в телек. Поесть вкусного и вредного. Следом почти всегда приходила мысль, что даже если бы не работа, даже если бы прямо сейчас из ледового вдруг разошлись спортсмены и тренерский штаб, если бы весь мир вдруг оставил его в покое... Юра бы сам не захотел ехать домой. Просторная квартира много лет была его гордостью и надёжным укрытием, где он правил безраздельно и деспотично: хотел — убирался, хотел — мусорил, хотел — спал, хотел — шатался привидением, хотел — тягал в полночь гантели в спортзале или морковный торт из холодильника. Но с тех пор, как Отабек съехал от него обратно в общагу, квадратные метры постепенно стали казаться всё больше и больше, как будто это Юра уменьшился и теперь терялся в своей огромной и классной чемпионской квартире без стен. А после «Скейт Канады» он и вовсе перестал нормально спать. Словно бы собственная кровать и матрас, изготовленный специально под него, вдруг отреклись от хозяина и лишили своего единственного благословения — блаженного ночного забытья. Так что теперь Юра повсюду носил с собой банку снотворного и не видел разницы, где мучиться бессонницей — на работе, где хотя бы иногда можно отвлечься на тренировки, или дома в тишине и спокойствии, где куда вернее сойдёшь с ума. Кроме того, он сам упросил Якова Карловича сопровождать ребят на Ростелеком. Значит, сам же добровольно вписался вести не только своих фигуристов, но и младшие группы в его отсутствие. Сегодняшний визит к фельцмановским юниорам вынул из Юры душу и последние силы. За что он был им даже немного благодарен, но орал всё равно громко и смачно, чтобы хотя бы услышали, если уж не прям сразу послушались. Мелкие всегда отнимали гораздо больше времени и нервов, так что Юра даже стал подумывать, не набрать ли ему самому такую группу, чтоб отвлекали его от созерцания осколков собственной бестолковой жизни. Еле волоча ноги после тренировки, Юра забрёл в туалет, упал лицом в ладони с ледяной водой и принялся тереть лицо до тех пор, пока щёки не занемели. Потом всё-таки глянул на себя в зеркало. — Ну и чмо... Провёл рукой по лицу ещё раз. Попытался пригладить волосы на макушке, больше похожей на спину дикобраза. Лучше не стало. Юра махнул на отражение рукой и лениво поплёлся по бесконечным лестницам и коридорам к себе в каморку, которую в последние дни даже перестал запирать. Тренировки на сегодня закончились, новых замен в расписании не стояло, и Юра представления не имел, чем будет убивать оставшийся вечер. Разве что трансляцией показательных «Кубка Ростелекома». Прямые эфиры из Москвы он смотрел с чётким раздвоением личности. Одна его половина — тренерская — болела за свою группу, следила за выступлениями соперников, анализировала, записывала детали и должна была оставаться в курсе всех событий турнира, неважно, где они происходили географически. Другая его половина — человеческая — бомбила, страдала, мучилась и очень хотела закрыть стрим, чтобы не смотреть на всё это мракобесие. На сурового и уставшего Якова Карловича, на растекающегося по льду от несчастной любви Никифорова, на заламывающего локти от такой же любви Гошки, на Отабека... На совершенно разбитого и подавленного Отабека, который сполна наказал Юру прокатом короткой программы. Тот, пока смотрел, сгрыз себе все ногти. До крови расцарапал заусенец на большом пальце. Ударился больным коленом о столешницу, подпрыгнув и рухнув вместе с Отабеком в каскаде. Юра почти готов был всё бросить, сорваться на ближайший поезд и приехать. Почти готов. Даже открыл приложение с билетами. Только само выступление он бы всё равно уже не спас. А представив себе Отабека, который сидит где-то в коридоре, или в раздевалке среди других фигуристов, или в номере отеля и пилит себя за провал, Юра честно попытался поставить себя на его место. И понял, что больше всего в этот момент он хотел бы, чтобы его оставили в покое. Хотел бы побыть один, спокойно пережить поражение с прямой спиной и без слёз на камеру. И Юра никуда не поехал. А на следующий день случилась произвольная программа. И Юра не мог отвести глаз от фигуриста из Казахстана, Отабека Алтына, «тёмной лошадки» сезона, который успел за полгода влюбить в себя публику и за один вечер её разочаровать. Отабека Алтына, которого словно подменили. Тот Отабек, которого знал Юра, не щадил себя на тренировках, отчаянно боролся с нервным стрессом, стыдился своего недавнего признания и упрямо не смотрел в камеру. Подменённый Отабек вышел на лёд с мёртвыми глазами, отработал программу, как высокотехнологичный робот, и ушёл, даже не улыбнувшись национальному рекорду. Приложение с билетами так и оставалось открытым. Юра много раз порывался заказать такси до вокзала. Потому что человека, в котором меньше чем за сутки произошёл такой надлом, нужно было срочно спасать. И каждый раз, начиная собирать рюкзак, Юра представлял их встречу. Как он появится перед подменённым Отабеком, как попытается обнять или поговорить, как посмотрит в его равнодушное лицо — и там же на месте отбросит фигуральные коньки. Почему, в какую трещину пробитой гордости или веры в себя из его карих глаз утекла вся теплота и крутость? Как эту трещину теперь залатать? Куда делись его редкие улыбки, старание и жажда победы? Вот. Вот чем отличался прежний Отабек от подменённого — последний больше не хотел победы. И это было так очевидно, что понял даже Юра, находясь за семьсот километров и глядя на него через крохотный экран смартфона. И всё-таки Юра никуда не поехал. Щёки жгло от стыда, уши горели, как будто кто-то красочно и долго поносил его по матушке. «Дядь Яша, кто же ещё», — думал Юра, отдуваясь и обмахиваясь какими-то бумажками со стола, бродил по тренерской туда-сюда, не находя себе места ни в одном углу. Одна его маленькая и глупая слабость чуть не стоила Отабеку финала Гран-при. А остальным? Стало ещё более стыдно за то, что Юра сейчас не там, не со своими, не может поддержать и утешить Гошку, не может похвалить Никифорова, не может обнять и поздравить Отабека с рекордом. Когда-то мог, не спрашивая, обнимать, трепать по голове, хлопать по плечу. А нужны ли теперь Отабеку его похвалы и объятия?.. Юра осторожно, по ступеньке за раз, спускался по лестнице к каморке и прокручивал в голове последние два дня снова и снова. Внутри и так всё мешалось в кучу, слишком за многое он себя винил. Но особенно волновала, не давала отмахнуться эта странная привязанность, тяга, которая даже после ссоры с Отабеком никуда не делась. Только сейчас до него стало доходить то, во что Яков Карлович ткнул его носом ещё много месяцев назад. Смутные подозрения и ощущения, которые Юра легко глушил бесконечными разъездами, сверхурочными тренировками и рабочей рутиной, теперь обретали форму, объём и смысл. А главное — телесное доказательство своей реальности. В груди ныло и колотилось не потому, что дойти от катка до тренерской каморки было далеко и тяжело. Пальцы зудели купить билет в Москву не потому, что он должен был явиться на арену и всё разрулить. Щёки и уши горели не только потому, что его за глаза ругал Яков Карлович. По крайней мере, Юра держал данное ему слово и в его отсутствие действительно думал над своим поведением. Миновав последний коридор и «аллею славы», Юра ввалился к себе в тренерскую и направился к кухоньке за кофе. На полдороге замер, потянул носом. В воздухе ему померещился странно знакомый парфюм. Или дезодорант. Может, пока он вёл тренировку и блуждал по ледовому, сюда кто-то заходил, искал его? Юра выглянул в коридор, повертел головой по сторонам, никого не увидел. Вернулся внутрь, мельком оглядел каморку. Всё было на своих местах, и вроде никаких новых бумаг или папок не появилось. Наверное, всё-таки показалось. Надо больше спать и меньше загоняться... Он снова шагнул в сторону чайника и вдруг оцепенел, похолодев. Поморгал, помотал головой, отгоняя наваждение. И всем телом повернулся назад — к столу, на котором, в стороне от немытых кружек и тарелок с остатками крекеров, на самом краю скромно лежал прозрачный пакетик. Поблескивая пластиком упаковки, внутри виднелся брелок — скорее всего, для чехла на телефон, с петлёй-шнурком для зацепа. К петле за «холку» крепился целый тигр. Точно такой, каким Юра запомнил его в детстве — ярко-оранжевый с чёткими чёрными полосками и распахнутой пастью. Дрожащими руками он подобрал пакетик, чуть не порвал непослушными пальцами в попытках открыть, вытряхнул тигра на ладонь. Тяжёлый и красивый, он скалился на Юру, словно пытался что-то сказать, передать от отправителя. А Юра начал задыхаться. В носу вдруг мерзко закололо, по глазам прошлась сухая резь. Ошибки быть не могло. И совпадений таких тоже не бывает. Только одному человеку всего однажды Юра рассказал про тигра в магазинчике цирка на Цветном бульваре. И этот человек через несколько часов должен был выступать с показательной программой в Москве. Юра вскинулся на дверь, как будто ждал, что Отабек сейчас зайдёт, поздоровается в своей вежливой манере, спросит, как дела. Или зайдёт и будет молча и сурово смотреть из-под бровей. Или зайдёт и с порога заслуженно вмажет ему по лицу. В любом случае для начала — зайдёт! Но секунды шли, дверь оставалась закрытой. Юра выхватил из кармана телефон — вдруг он пропустил звонок или хотя бы сообщение? Нет, ничего. На плечи снова навалилась знакомая, парадоксально тяжёлая пустота. Колени подкосились, так что пришлось опереться на спинку дивана. Очевидно, Отабек не желал его видеть. Может быть, даже приходил, чтобы разорвать контракт. А значит, Юра правильно сделал, что не поехал в Москву. Наверное... Он осторожно положил тигра на стол. Опустил сверху пластиковый пакетик. Рядом оставил телефон. И шаткой походкой отправился в тренерский штаб этажом выше, где Яков Карлович — Юра точно знал — хранит коньяк.