Часть 16
13 апреля 2025 г., 17:00
— Где она? — спрашиваю сразу, как мы протискиваемся сквозь толпу танцующих и оказываемся за дверью актового зала, которая заглушает музыку и даёт возможность нормально говорить.
— В туалете на втором, — на ходу отвечает Юля и тянет меня за собой. Её походка кажется крепче, чем моя, потому со спокойной душой полагаюсь на неё.
Только я касаюсь лестничных перил и опускаю ногу на первую ступеньку, как за нашими спинами раздаётся голос Орепова, судя по всему, пьяного не меньше, чем Маша.
— Девочки, стоять! — он звучит весело, дружелюбно. Даже кажется, что его опьянение какое-то наигранное.
— Там Маше плохо, нам некогда, — отвечает Юля и снова тянет меня за руку — немного необдуманно, ведь перед глазами всё немного плывёт, и чувство пространства сейчас не самая моя сильная сторона. Оступаюсь и почти падаю, но Артём крепко хватает меня за предплечье, не позволяя мне этого.
— Мне с Ксюшей поговорить надо, — его голос всё ещё не меняется, но блуждающий по мне взгляд пробирает до костей, вызывая мурашки. Почему-то совсем не хочется говорить с ним, особенно сейчас.
— Я же говорю, там Маше плохо. Потом поговорите, — Юля хмурится, поднимается на две ступеньки и пытается оттеснить меня от Артёма.
Вместо ответа Артём с силой толкает Юля в сторону стены, придерживая её за локоть.
— Сама справишься, — отрезает он и поворачивается ко мне, после чего без церемоний хватает за руку и тянет вниз, оставив опешившую Юлю в одиночестве.
— Артём, отпусти, пожалуйста! — пытаюсь остановить целеустремлённо идущего куда-то парня, но все попытки бесполезны. Он только сильнее сжимает мою руку, заставляя тихонько шипеть от боли.
— Мне больно! — Наконец его железная хватка на моей руке исчезает, и он заталкивает меня в кабинет химии, блокируя собой дверь.
К моему огорчению, кабинет оказывается пустым.
— Ты будто целый вечер бегаешь от меня, — его губы растягиваются в улыбке, а затуманенный взгляд оказывается слишком тёмным, слишком цепким.
— Ты о чём это? — хмурюсь, не понимая, к чему он ведёт.
— Ну как это о чём, — Орепов стаскивает с себя пиджак и кидает в сторону на парту, затем расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки и делает шаг ко мне, закатывая рукава, — пытаюсь поговорить с тобой — убегаешь к Машке или Вербицкой, приглашаю на танец — отказываешься, а потом гляжу — танцуешь с учителем. Да ещё как танцуешь!.. — он ухмыляется, и эта ухмылка заставляет меня сглотнуть, попятится назад.
Срываюсь с места, насколько позволяет заторможённая сейчас реакция, и бросаюсь в лаборантскую — ко второй двери, которая, на моё несчастье, заперта.
— Так вышло… Я не хотела… Я… — блею, прижимаясь спиной к двери, наблюдая за тем, как приближается Артём, прикрыв за собой дверь.
— Ш-ш-ш, всё хорошо, ну что ты, — он подходит медленно, давая мне жалкую попытку переместиться к стеклянным шкафам напротив входа в лаборантскую, будто читая мои мысли — сигануть в окно, но я не успеваю. — Не бойся, мышонок.
Артём наматывает мою прядь себе на палец и совсем легонько тянет к себе, заставляя меня податься вперёд. Его голос звучит над самым ухом, обдавая тёплым дыханием, слишком сильно отдающим алкоголем.
— Так, кажется, он тебя называет, да? — его рука упирается в стеклянный шкаф за моей спиной, и мне кажется, что ещё чуть-чуть, и тот брызнет осколками. Артём склоняется ко мне ниже, отпуская мою прядь и вместо этого крепко сжимая пальцами мой подбородок. — Я думал, ты не как все, — тянет он разочарованно, почти в мои губы.
— Артём, пожалуйста, — внутри бьётся паника, и я упираюсь руками в плечи Орепова.
Становится тяжело дышать, мысли бегают хаотично, не позволяя зацепиться хотя бы за одну, чтобы как-то выбраться из этой ситуации.
— Ты сегодня особенно красива, — шепчет Артём, скользя второй рукой вдоль моего позвоночника, опускаясь вниз.
— Не надо, пожалуйста, — к горлу подступает ком, и сердце пропускает удар, когда его рука опускается достаточно низко, чтобы сжать моё бедро, а вторая ложится на мой затылок, крепко фиксируя, чтобы я не могла отвернуться.
— Не бойся меня, я не причиню тебе вреда, — его слова едва слышны за набатом моего пульса, звучащего в ушах.
Всего мгновение, и он обхватывает моё лицо своими ладонями, а затем его губы накрывают мои.
Пытаюсь оттолкнуть, вывернуться, но всё бесполезно — он держит слишком крепко.
— Хватит! Пожалуйста, остановись! — вскрикиваю надломленным, дрожащим голосом, когда он спускается поцелуями вниз по моей шее, обнимая одной рукой за талию, второй скользя по плечу, затем по руке вниз, утягивая шлейку платья за собой.
Из глаз брызнули слёзы.
Пытаюсь отвернуться, изо всех сил дёргаюсь в сторону, но Артём с силой вжимает меня в стеклянный шкаф позади, отчего с открытой полки на плиточный пол падает что-то маленькое.
Не сдерживаюсь, снова всхлипываю и пытаюсь вырваться: щипаюсь, царапаюсь, пытаюсь укусить, но Артём терпит или с лёгкостью уворачивается. Лишь улыбается на мои попытки, точно это какая-то игра.
Дверь открывается, и Артём отвлекается. Этого достаточно, чтобы увеличить расстояние между нами, но недостаточно, чтобы полностью освободиться из его рук.
В первые секунды свет больно бьёт по глазам, но затем узнаю в стоящем Кирилла Павловича.
Глаза расширяются, а колени начинают дрожать. В голове бьётся лишь одна мысль: я спасена. Мне требуется всё моё мужество, чтобы не упасть на пол, а затем поползти в сторону учителя.
Всего мгновение, и мне кажется, что даже дышать легче, когда руки Орепова исчезают с моего тела. Однако это облегчение оказывается мимолётным.
В следующий момент цепляюсь за занесённую руку Кирилла Павловича, с лица которого, кажется, исчезают совершенно все эмоции.
Его кожа под рубашкой кажется настолько горячей, что мои пальцы ощущаются ледяными. Настолько, что я удивляюсь, как могу ими шевелить.
Сердце бешено бьётся, оглушая, глаза застилает пелена из слёз. Я всё ещё чувствую касания Артёма, его вкус на своих губах, и от этого передёргивает. Воображение не перестаёт рисовать ужасные картины. Но…
Но в этот миг думаю о Кирилле Павловиче, о том, что случится, если он устроит расправу над своим учеником.
Впрочем, я не против. Кроме чудом пробившейся сквозь панику здравой мысли, мне просто хочется отсюда уйти. И как можно скорее.
— Заберите меня отсюда, — шепчу отчаянно, жалобно, с мольбой. Губы беззвучно повторяют слово «пожалуйста», пока я ловлю точно проясняющийся взгляд учителя, старательно фокусирующегося на моём лице.
Его руки медленно опускаются, и он отходит на шаг от Орепова, утягивая меня за собой, а потом и вовсе подталкивая к выходу из лаборантской.
Опасаюсь, что он не последует за мной, но Кирилл Павлович идёт позади, отставая всего на полшага.
Учитель не говорит ни слова, когда я направляюсь к выходу из класса, даже не вспомнив про свои вещи, — он сам берёт их и сразу следует за мной. А когда собираюсь идти в сторону парковки, берёт за руку и тянет за собой к спортивному залу.
Внутри всё кричит и мечется. На коже всё ещё ощущаю прикосновения Артёма, и всё, чего хочу, — содрать эти ощущения ногтями.
Всё, что удерживает от падения в эти бушующие эмоции, — тёплая и большая рука на моём запястье.
Мне всегда казалось, что в таких ситуациях любые последующие прикосновения любого другого человека будут отвратительны. Будут пугать, вызывать порывы спрятаться, увернуться, оттолкнуть, но… мне хочется чувствовать тепло. Спрятаться в нём, найти защиту. Как тогда, в больнице.
Когда оказываемся у спортивного зала, совсем не удивляюсь. В этот раз Кирилл Павлович не оставляет меня ждать в просторном коридоре рядом с медпунктом, а всё так же за руку ведёт за собой к своему кабинету.
Отпускает лишь затем, чтобы открыть двери и забрать свои вещи. После снова закрывает кабинет и оборачивается ко мне.
Он двигается быстро, рвано и молчит. Молчит, когда сваливает свои вещи на скамейку, не заботясь, что часть из них падает на пол. Молчит, когда заставляет меня надеть куртку. Молчит, когда застёгивает её, когда наматывает шарф. Когда опускает руки на мои плечи и крепко сжимает, склоняя голову вниз.
Выдыхает, поднимает голову, глядит мне прямо в глаза, плотно сжав губы. Молчит. Но и без слов понимаю, что он хочет узнать.
Отрицательно качаю головой, глубоко вдыхаю, чтобы не разреветься прямо здесь ещё больше.
— Не успел… — выдавливаю из себя, сжимая кулаки, и чувствую, как по всему телу бежит холодок, и кожа покрывается мурашками от отвращения.
Кирилл Павлович молчит, глядя мне в глаза ещё несколько секунд, а затем кивает. Накидывает пальто, подбирает вещи и кивком зовёт за собой.
Запасной выход у спортивного зала оказывается закрыт, на что Кирилл Павлович красноречиво высказывается, и мы вынуждены подниматься на первый этаж, чтобы выйти через главный вход.
— Ксюш, пожалуйста… — выхожу на улицу и сразу дёргаюсь в сторону, едва успевая ухватиться за вышедшего следом учителя, чтобы не упасть.
От вида стоящего на крыльце Орепова тело начинает бить озноб.
— Не подходи, — выдыхаю дрожащим против воли голосом.
— Я не хотел, я… Слушай, Ксюш, я скотина, я… — Орепов делает шаг вперёд, протягивая ко мне руку.
— Что из «не подходи» ты не понял? — Кирилл Павлович заслоняет меня собой, медленно доставая сигареты из внутреннего кармана пальто.
— Вас это не касается, — Орепов всё же больше не двигается, только смотрит в мою сторону.
Кирилл Павлович делает затяжку, молчит, а затем разворачивается ко мне и вручает наши вещи вместе с ключами от машины.
На мой немой вопрос только вздыхает:
— В машину, сейчас же.
Спорить с ним никакого желания нет, потому послушно спускаюсь по лестнице и быстрым шагом направляюсь к уже знакомой серенькой старушке.
Не без сложностей открываю машину и скидываю вещи на заднее сиденье, а сама сажусь на переднее.
Кирилл Павлович стоит ко мне спиной, а Орепов с перекошенным лицом жестикулирует, пытаясь что-то объяснить ему.
По коже снова бегут мурашки, и я просто съёживаюсь, прикусывая губу.
Учитель разворачивается, резко обрывая разговор. Судя по реакции Артёма, он не успел сказать всё, что хотел.
— Замёрзла? — его голос врывается в моё сознание вместе с холодным ветром и моросью с улицы, как только открывается водительская дверь.
Отрицательно качаю головой и просто жду, когда мы наконец-то тронемся.
Просить Кирилла Павловича не приходится. Он тут же заводит машину и выруливает со школьного двора.
Несколько минут мы едем в напряжённой тишине. Только шины шуршат по мокрому асфальту, а дворники скрипят, прогоняя тяжёлые капли с лобового стекла. Пока он не задаёт вопрос, от которого у меня стынет кровь.
— Тебя отвезти домой?
Глухо. Ровно. Обычный вопрос.
Но у меня стыдливо сжимается живот, кровь леденеет в жилах, а сердце замирает так резко, что я на секунду забываю, как дышать.
Хватает доли секунды, чтобы резко замотать головой и обернуться к учителю со взглядом, полным ужаса.
— Нет, от меня несёт, как от сапожника. Мама убьёт меня, — впрочем, это не то, что волновало меня сильнее всего. — И она наверняка поймёт, что что-то не так, а я…
— Понял. Тогда куда? — он не даёт договорить, понимая, что пока что лучше не трогать тему случившегося.
Меня всё ещё бьёт мелкая дрожь, глаза на мокром месте, а голос готов вот-вот сорваться.
Его вопрос ставит в тупик. А и правда, куда?
Лёша в командировке, а Ба хватит инфаркт, если заявлюсь к ней в таком состоянии в такое время: на часах почти одиннадцать. Маша, должно быть, уже дома — пьяная в стельку. Идти к ней сейчас не вариант: ей своих проблем хватает, я там буду не к месту.
— Не знаю, но точно не домой, — выдыхаю на грани паники, впиваясь ногтями правой руки в левое запястье, нервно стуча ногой.
В машине снова повисает молчание. Кирилл Павлович хмурится, плотно сжимая губы и стуча левым указательным по рулю.
Чем ближе мы подъезжаем к моему дому, тем сильнее колотится сердце в груди — в голове уже крутятся мысли, как я буду пытаться объяснить маме свой перегар и не в меру нервное состояние.
Но когда мы проезжаем мимо моего дома, не могу сдержать удивление, которое рвётся из меня шумным и рваным выдохом.
Даже тогда не решаюсь нарушить тишину — лишь сильнее вжимаюсь в кресло и съёживаюсь, будто бы учитель может забыть про меня, и я смогу просидеть в его машине всю ночь.
Когда мы останавливаемся у многоэтажки, я только озираюсь по сторонам, не решаясь первая выйти из машины, и беру себя в руки только тогда, когда дверь с моей стороны открывает Кирилл Павлович.
— Приехали, выходим, — буднично оповещает он и уже открывает заднюю дверь, чтобы достать наши вещи: мешок с моей сменкой, мою сумку и клатч поменьше. Его спортивную сумку и мелочовки вроде шарфа, перчаток.
Растерянно иду следом за учителем, и только на подходе к подъезду меня осеняет.
— Мы что, к вам приехали? — останавливаюсь как вкопанная и в упор смотрю на учителя, который уже придерживает подъездную дверь для меня.
— Оставалось не так много вариантов. Домой ты отказалась наотрез, других мест не назвала, — он пожимает плечами, насколько это возможно под грузом сумок и пакета.
Колеблюсь, не зная, что мне делать. Этот неожиданный поворот в моём ещё нетрезвом мозгу не мог и возникнуть. И теперь остаётся только выбрать из двух зол меньшее: перешагнуть границу морально-этических норм или всё же вернуться домой, к матери.
— Решай быстрее, мышонок. Я тоже устал, — бросает Кирилл Павлович немного раздражённо и устало. И ответ формируется моментально.
Срываюсь с места и спешу к нему.
Квартира располагается на пятом этаже, до которого мы в полной тишине едем в тесном лифте. Настолько тесном, что аромат Кирилла Павловича неумолимо заполняет всё пространство, окутывает и будто бы вводит в какой-то транс. На душе удивительным образом становится спокойно, и веки тяжелеют сами собой. Хочется провалиться в глубокий сон без сновидений. Но из этой странной дрёмы вырывает звук разъезжающихся с громким скрежетом дверей лифта.
К моему удивлению, Кирилл Павлович расправляется с замком одной рукой, хоть и приходится слегка повозиться — заедает, а после ныряет в кромешную темноту, где через несколько секунд загорается тусклый свет коридорной лампочки.
Свою сумку он скидывает прямо у входа на пол, перчатки — на небольшую полку в прихожей под зеркалом, а мои — на небольшой видавший виды пуф в углу на стыке гостиной и кухни.
Он проходит мимо меня и закрывает входную дверь. Снова проворачивает ключ, запираясь, а затем и дополнительный замок.
— Ну, чего стоим? Кого ждём? — интересуется он, уже сняв с себя верхнюю одежду и вещая ту на полагающееся ей место.
Робко начинаю стаскивать шарф, который тут же забирают из моих рук, а затем и куртку, которую постигает та же участь.
— Тут туалет и ванная, — указывает он влево от стены с зеркалом, — а тут кухня, — теперь направо от входной двери. — Это гостиная, а там, — указывает он напротив входной двери, а затем на дверь напротив ванной, — ещё одна комната. Всё просто, как в танке, но что имеем.
Квартира оказывается маленькой, но мне это кажется совершенно неважным.
— Страшно? — он прислоняется к кухонному косяку, и его губы расплываются в издевательски-весёлой улыбке, пока я рассматриваю одинаково-монотонные стены, где обои выкрашены в какой-то грязно-желтовато-персиковый цвет.
Я сглатываю, но отрицательно мотаю головой, хотя про себя прекрасно знаю — да, страшно. Только чего именно я боюсь, понять никак не могу.
— Не трясись, мышонок, не съем, — Кирилл Павлович тихо смеётся и ерошит мои волосы, после чего проходит в ванную, откуда слышу звуки открывшейся воды, а затем он снова появляется передо мной. Заходит в гостиную и роется в шкафу-купе во всю стену с зеркалами на раздвижных дверях.
Уже скоро он всовывает в мои руки полотенце и сверху стопку одежды. Футболку, спортивные штаны и пару новых носков.
— Давай, иди умойся, а потом чай и на боковую. — От этих его слов тяжело сглатываю и понимаю, что начинаю густо краснеть. Мои мысли идут не в то русло, и я быстро разворачиваюсь, направляясь в ванную.
Первый сюрприз, который меня ожидает — замок в ванной. Он сломан.
Нервно кручу несколько раз маленькую ручку в попытках всё же закрыть дверь. В итоге сдаюсь и нерешительно высовываюсь из ванной комнаты.
— Тут замок сломан, — говорю в никуда, не надеясь на какой-то ответ, но Кирилл Павлович показывается из кухни и широко улыбается.
— И? — он вытирает руки кухонным полотенцем и закидывает его себе на плечо, усмехаясь и щурясь. Будто специально делает вид, что не понимает проблемы.
Замечаю, что он снял пиджак, но по-прежнему в рубашке и брюках.
Шмыгаю носом, глядя на него исподлобья, впиваясь в дверную ручку пальцами.
— Я душ приму, вы не против? — решаю зайти с другой стороны, кося под дурочку, а между делом оповещая его, что заходить не следует.
— Звучит как приглашение, — он играет бровями, улыбаясь одним кончиком губ, — издевается.
— Ну вот опять вы всё портите, — ворчу, снова скрываясь в ванной. Почему-то появляется уверенность, что опасаться мне нечего — Кирилл Павлович не посмеет зайти, пока я здесь.
Тёплые струи воды отрезвляют хотя бы отчасти. И из-за этого приходит осознание произошедшего.
Упираюсь лбом в стенку душа и закусываю губу. Тело пробирает мелкая дрожь, которую тщетно пытаюсь унять.
Вдох. Выдох. Вдох.
— Всё хорошо, всё в порядке, ничего не случилось, — опускаюсь на дно душевой кабинки, обхватывая себя руками, глубоко вдыхаю и долго выдыхаю, пытаюсь контролировать каждое движение, чтобы заземлиться. — Даже синяков не останется. Со мной не сделали ничего ужасного. Ничего необратимого.
Каждое новое слово даётся тяжелее — голос, как и губы, дрожит. Внутри кипят немые слёзы, которые всё никак не могут найти выход на поверхность.
— Кирилл Павлович успел вовремя. Всё хорошо. Не думай о том, что если. Не думай. Не думай. Слышишь? — закрываю глаза и крепче обхватываю себя руками. Поднимаю голову, подставляя лицо струям воды, но это оказывается совсем не так приятно, как мне казалось, и я морщусь, а затем начинаю кашлять из-за воды, попавшей в нос.
Резко встаю на колени и упираюсь рукой в дно душевой кабинки, второй растирая нос.
Это нехитрое, нелепое действие отрезвляет лучше всего прочего.
С минуту пытаюсь отдышаться, а затем делаю последний глубокий вдох и выдох перед тем, как наконец получается взять себя в руки.
Вторым сюрпризом после завершения водных процедур оказывается одежда.
При всём желании никак не получится удержать на себе спортивные штаны, которые так любезно мне предоставили. Даже если затянуть верёвки до их предела — всё равно велики.
Решаю, что мучиться с этим нет смысла. Тем более что футболка, которую дал учитель, тоже достаточно большая. Настолько большая, что вполне прикрывает все те места, которые должна прикрывать. Впрочем, чувство неловкости от этого никуда не девается.
От носков тоже не отказываюсь и, подвернув их, с удовольствием отмечаю, что они махровые. Самое то для мерзлячки вроде меня.
— Уже собирался звонить дайверам для спасения утопающей, — Кирилл Павлович встречает меня на кухне со своей неизменной ухмылкой.
По его выражению лица нельзя понять, удивлён ли он моему виду или нет. Смущает ли он его так же, как и меня? Кажется, будто он и вовсе не замечает, что я лишь в его футболке, с растрёпанными мокрыми волосами и со слегка размазанными остатками туши под глазами.
— У вас холодно, — пропускаю мимо ушей его шутку и усаживаюсь за стол, скрещиваю под ним ноги.
Без лишних слов учитель ставит передо мной кружку с горячим чаем, а сам уходит на минуту. Вернувшись, накидывает мне на плечи флисовую кофту.
— Не вах что, но съедобно, — комментирует он появившуюся передо мной тарелку с жареной картошкой, а следом солёные огурцы.
С удивлением понимаю, что, во-первых, провела под водой ужасно много времени, а во-вторых, каким-то образом не заметила запах еды, как только вышла из ванной.
Живот отзывается радостным урчанием, и я сглатываю скопившуюся слюну, беря в руки вилку.
— Почему-то была уверена, что вы не умеете готовить совсем, — зачем-то решаю поделиться мыслями, набивая рот картошкой, щедро сдабривая её сметаной.
Кирилл Павлович усаживается рядом, ставя по центру ещё горячую сковородку на подставке, и накладывает себе картошки. Только в отличие от горячей кружки чая у него стоит стакан с виски, имеющем характерный запах.
— Тебе не предлагаю, — заметив мой взгляд, отзывается он, но совершенно спокойно и легко. Будто рядом сидит не учитель, а… В голову лезет Лёша, который нет-нет, но всегда наливал мне выпить втихаря или настаивал, что мне уже можно, просто контролировал мою меру.
Только вздыхаю, думая о том, что новая порция алкоголя, может, была бы не лишней: уснуть сразу и как можно крепче — предел моих нынешних мечтаний.
После ужина без лишних слов Кирилл Павлович немного небрежно, но быстро перестилает кровать в дальней комнате и, закончив, озирается по сторонам, растирая ладонью шею.
— Ну, вроде всё, — он выглядит растерянным. Кажется, ему также неловко, как и мне.
Интересно, он уже успел пожалеть о своём решении?
— Спасибо, — спрятав руки в рукава его кофты, стою как и он: неловко рассматривая кровать. Не смею перевести взгляд на учителя.
Постояв ещё немного, он выходит в коридор и тянется к дверной ручке.
— Тут есть замок, — совершенно серьёзно, без намёка на издёвку, даже скорее с заботой в голосе указывает он на небольшую круглую ручку. — Спокойной ночи, мышонок.
Как только за ним закрывается дверь, я на цыпочках подхожу к ней и тянусь к замку, а после замираю.
Запереться — естественный инстинкт в сложившейся ситуации, и не думаю, что кто-либо меня осудит. Даже сам Кирилл Павлович обратил моё внимание на эту деталь, но почему-то внутри становится тошно.
Рука сама по себе опускается, и я отхожу от двери на цыпочках, чтобы учитель не услышал меня. Оборачиваюсь и вздыхаю, рассматривая комнату.
Она совсем небольшая, вытянутая. Напротив двери в комнату боком стоит кровать, прижатая к стене, а к изножью прижат шкаф, будто делящий комнату на зоны сна и работы.
Заканчивается комната большими окнами и выходом на лоджию. У окна стоит небольшой стол, к моему удивлению, заставленный учебниками и тетрадями по математике. Там же настольная лампа, письменные принадлежности. Губы сами по себе складываются в улыбку — кажется, что здесь сидит старательный ученик.
За столом небольшая полупустая напольная полка с дверцами. Заглядывать внутрь не решаюсь, обходясь разглядыванием того, что на виду: какие-то зарядки и провода, ещё несколько книг, но уже художественных. «Метро», несколько книг от Стивена Кинга, «Граф Монте-Кристо». Ещё парочка браслетов. А в самом углу стоят скрученный спортивный коврик и пара гантелей. А к боку узкой полки прислонена пыльная гитара.
Тихонько, на цыпочках, подхожу ближе и веду кончиками пальцев сначала по краю стола, а затем по книгам. Интересно, зачем они ему?
На спинке офисного стула у стола висит аккуратно сложенная, похоже, домашняя одежда.
К щекам приливает жар, и дыхание на несколько мгновений перехватывает. Тру ладонями по бёдрам, чувствуя, как они постепенно становятся влажными.
Прикусываю губу до лёгкой боли и силой заставляю себя развернуться, чтобы выключить свет и лечь в постель.
Сердце бьётся сильно и гулко, а внутри всё горит от мыслей, что я вторгаюсь в чужую жизнь. Пытаюсь заглянуть туда, где мне совсем не место. И это согласие остаться у учителя — один из самых глупых поступков, которые я когда-либо совершала.
Накрываюсь одеялом с головой, утыкаясь в подушку, и крепко зажмуриваю глаза. Сквозь стук сердца в висках слышу, как шумит вода за дверью напротив комнаты. Сердце пропускает удар.
Это и правда самое неправильное, безрассудное, глупое решение, которое я когда-либо принимала.
Сейчас мне хочется только одного — сна без сновидений. Спокойного, глубокого, такого, где нет места воспоминаниям о прошедшем вечере. Где разум, хрупкий и уязвимый, не перебирает в мыслях события последних часов. Но вместо этого приходит сон от усталости — тяжелый, непреодолимый, тот, в который проваливаешься лишь потому, что глаза больше не в силах оставаться открытыми.
И всё же я благодарна. Благодарна этой ночи, полной смущения, неловкости и стыда. Благодарна тому, что разум не терзался страхом перед последствиями, не рисовал ужасы, а просто признавал ошибочность моего выбора.
Это лучше, чем дрожать под одеялом, задыхаясь в кошмарах и мучительных фантазиях о том, что могло бы случиться, если бы не Кирилл Павлович.
Мысли постепенно стихают, подушка кажется мягче, одеяло — тяжелее, укутывая в забытье. Дыхание становится ровным, сердце замедляет бег. И вот уже рассвет перестаёт пугать.
//
Я просыпаюсь медленно, словно выныривая из глубины. Первые секунды сознание остаётся где-то на грани сна и яви, удерживая меня в зыбком, невесомом состоянии. Громкий и настойчивый, неприятно резкий звук взрывается будто бы в моей голове, выдёргивая из сна. Первую минуту не могу сообразить, откуда звук, где я и что вообще происходит. Лишь спустя несколько долгих мгновений понимаю, что режущий по ушам звук — дверной звонок, чужая жестковатая простынь под телом — учителя, и вчера был не самый лёгкий вечер. Голова тяжёлая, болезненная, и это всё завершается чувством тошноты. Не сильным, но достаточным, чтобы мешать думать и тем более двигаться. Звонок раздаётся снова, требовательно, будто кто-то за дверью уже теряет терпение. Я замираю, прислушиваясь. — Сейчас, минуту! — отвечает Кирилл Павлович. Голос звучит глухо, но в нём нет ни капли растерянности, словно он был готов к такому развитию событий. Отчего-то вся сжимаюсь, стискивая в руках одеяло, и резко сажусь, а после и вовсе поднимаюсь на ноги, сразу жалея об этом решении — приступ тошноты усиливается. Однако не сажусь обратно на кровать, а укутываюсь в одеяло и на носочках подхожу к двери, прислоняясь к ней, чтобы лучше слышать происходящее. — Доброе утро, Кирилл Павлович. — Голос громкий, но уставший, сиплый, с хрипотцой, пропитанный вчерашним вечером. Голос, который узнаю из тысячи. Голос Маши. — Ты неважно выглядишь, — хмуро замечает он. — Да ну? — язвит Маша, голос её глуховатый, будто она говорит, прижимаясь лбом к дверному косяку. — Спасибо, а то я не заметила. — Занятие переносится, — раздаётся голос Кирилла Павловича. — Извини, Маша, у меня… срочные дела. — Опять? — разочарованно протягивает она. — Я же договаривалась с вами, мне важно! Кирилл Павлович молчит, и в эту паузу мне кажется, что даже стены слышат, как быстро стучит моё сердце. — Завтра, — наконец говорит он. — Я компенсирую время, обещаю. Маша тяжело вздыхает. — Кирилл Павлович, а можно воды?.. Я вздрагиваю. — Мне плохо, — добавляет она, тяжело вздыхая. Кирилл Павлович не отвечает, но я слышу, как он медленно выпускает воздух сквозь сжатые зубы. Он явно не рассчитывал на такое развитие событий. — Зачем ты тогда вообще пришла? — Потому что математика… это важно… Потому что я ответственный человек… — слышится её неуверенное бормотание, а потом явственный звук, будто она прижимается к стене и медленно сползает вниз. — Ой… голова кружится. — Это ты-то ответственный человек, Агаева? — слышится тяжёлый и недовольный вздох. Я слышу, как она тяжело опускается на пол у двери, возможно, прислоняется спиной к стене. — Сейчас блевану, — добавляет она задумчиво. — Да твою ж, Агаева! — Судя по звукам, Кирилл Павлович быстро шагает к ванной. Следом что-то гремит, а когда он возвращается к Маше, то на пол с типичным стуком опускается что-то пластмассовое — видимо, таз. — Держи, выпей, — спустя ещё полминуты доносится его голос после шума воды из крана. — Теперь уходи, — спустя около минуты выдыхает Кирилл Павлович, и по его голосу ясно, сколько терпения ему стоит весь этот разговор. — Ну и доброта… — бурчит она, но в её голосе уже меньше сопротивления. — Ладно, пойду… Может быть. — Маша. — Всё-всё, ухожу. Раздаётся шорох, будто она поднимается на ноги. Я едва дышу, прислушиваясь, пока наконец не слышу её шаркающие шаги к выходу. — До завтра, — бормочет она, и дверь наконец закрывается. Повисает тишина. Кажется, что учитель замер, стараясь не двигаться. — Выходи, — наконец раздаётся его голос. Громко, властно, будто он точно знает, что я не сплю. Более того — подслушиваю под дверью его спальни. Сердце резко ухает вниз, от чего тошнота поднимается новой волной, заставляя зажмуриться, прижать ко рту ладонь и через силу равномерно и глубоко вдыхать, чтобы содержимое желудка не оказалось на полу.
