Мотыльки сгорают в огне

      Не дожидаюсь, когда Ксения выйдет, и захожу на кухню, где сразу ставлю кипятиться воду.       Девчонка появляется спустя минуту. Заспанная, с мятой после сна щекой, закутанная в выцветшее одеяло в разные бледно-голубые полоски. Её волосы забавно взъерошены, отчего не могу сдержать улыбку, ставя на стол две чистые кружки.       — О каких занятиях говорила Маша? — её голос сиплый со сна, тихий. Сейчас она кажется ещё более хрупкой и слабой, чем обычно, и от этого всего на секунду, но неприятно колет в груди.       Вопрос вгоняет в ступор, и невольно поджимаю губы, думая, как ответить. Впрочем, а должен ли я вообще отвечать?       — Маша тебе не рассказала? — бросаю я, уклоняясь от прямого ответа, и в моём голосе скользит тень насмешки, которую я не успеваю поймать.       Ксения щурится, и в её глазах мелькает что-то — не то обида, не то любопытство, острое, как осколок стекла. Я невольно усмехаюсь, но смех выходит сухим, почти болезненным, будто я смеюсь над самим собой.       — А ты говоришь — подруги, — не могу удержаться от колкости.       То, что Агаева, как и большая часть женской половины в школе, думает не серым веществом, а гормонами, я уже понял. Хоть в начале и была блёклая надежда, что она будет одна из немногих, кто будет вести себя адекватно.       А вот то, что она не поделилась своим «достижением» с лучшей подругой, — сюрприз, который заставляет задуматься о причинах такого решения.       Щурюсь, глядя на мышонка, а потом сдаюсь, выдыхая:       — Занимаюсь с ней дополнительными по математике. Что-то ещё? — интересуюсь дразнящим тоном.       — Но вы ведь учитель физкультуры… — Ксения опускается на табурет, прижимаясь к стене, словно ищет опору. Одеяло обнимает её плечи, и в этом жесте — вся её уязвимость, которую она даже не пытается скрыть.       — В педагогическом, представь себе, разрешают выбрать больше одного профиля. Даже более того — иногда это обязательно. Или ты думаешь, мои мозги годятся только для свистка и кроссов? — закидываю чайные пакетики в кружки и заливаю крутым кипятком. Следом достаю из холодильника сыр, колбасу, масло и яйца.       — И давно?       — Что давно? — не сразу понимаю, о чём спрашивает Ксения. Сбрызгиваю сковороду маслом, а после разбиваю в неё четыре яйца. — Занятия с Агаевой?       Получаю утвердительный кивок и снова усмехаюсь вздыхая. Дети…       — Николай Антонович подрядил несколько дней назад. — На белый хлеб ложится слой масла, а следом нарезанные до этого ломтики сыра и варёной колбасы на другие бутерброды.       — Но вы ведь так сопротивлялись занятиям со мной в начале. Почему теперь?.. — интересуется растерянно Ксения, подтягивая к себе кружку и обхватывая её руками.       — А не слишком ли много вопросов, а, мышонок? — подмигиваю смутившейся девчонке, но всё же решаю ответить. — Деньги нужны, как и всем.       Хоть мне казалось, что наши отношения с отцом на расстоянии стали чуть лучше и за это время он остыл, но мне так и не вернули содержание. А выживать на зарплату педагога оказался тот ещё квест. Потому подвернувшиеся занятия оказались кстати.       Ксения начинает говорить что-то ещё, но сразу замолкает, не успев ничего произнести. Видимо, решает благоразумно не проверять границы, куда я могу её пустить.       — Девчонки в школе готовы спорить на деньги, что вы и дома спите в костюме, когда не ходите в спортивной форме, — внезапно выдаёт она, заставляя этим обернуться, удивлённо вскинув брови.       — Слушай, а это мысль! Может, мне и в школу ходить в растянутых трениках и застиранной серой майке? Вдруг начнут головой думать, а не… — осекаюсь, тихо шипя, когда на руку попадает брызнувшее раскалённое масло.       Про себя думаю, как вовремя — ещё чуть-чуть, и обороты стали бы ещё более непристойными, чем обычно.       Ксения тихо смеётся, делая глоток чая, перед этим добавив туда две чайные ложки сахара с горкой.       — Сомневаюсь, что поможет. — Не оборачиваюсь, но склоняю голову на бок, снова удивлённо приподнимая брови. Внутри что-то неприятно колет от мыслей, которые ещё не сформировались, но которые нет-нет, но начинают зреть где-то на задворках сознания.       Решаю не отвечать и не продолжать эту тему. Молча тянусь за тарелками и выкладываю чудом не подгоревшие яйца, каждому по два, а следом — наспех сооружённые бутерброды.       Ставлю всё это на стол и вручаю Ксении вилку, после чего занимаю второй табурет, принимаясь за завтрак.       Кажется, Ксения не в восторге от еды, но причиной тому, похоже, не мои умения, а её бледный вид — вчерашние возлияния не прошли незаметно.       — Пей чай, поешь хоть что-то — станет легче, — задумчиво смотрю на то, как она отщипывает кусочек от бутерброда с сыром, и встаю, чтобы взять из шкафа-купе в гостиной небольшую аптечку. Там немного, но таблетка анальгина найдётся.       Опускаю на стол перед девчонкой початую пачку и возвращаюсь к еде.       Ксения молчит, прихлёбывает чай маленькими глотками — запивает таблетку, и я невольно ловлю себя на мысли, что тишина между нами совсем не тягостная. Наоборот — уютная, будто в ней есть что-то настоящее, чего у меня не было очень давно. Настоящее и… редкое.       Она сидит, завернувшись в своё одеяло, как гусеница в кокон, и в этой её хрупкости, в этой растрёпанной простоте есть что-то, от чего её хочется уберечь, спрятать от мира.       — Вы не такой, как все думают, — вдруг говорит она, глядя в кружку.       Я поднимаю глаза. Сначала даже не понимаю, о чём она. А потом приходит догадка.       — А какой, по-твоему, я? — спрашиваю осторожно, без привычной иронии.       Ксения чуть улыбается уголком губ, не глядя на меня:       — Сложный. Закрытый. Но добрый, когда хотите.       С этими словами она наконец поднимает взгляд. В её глазах нет вызова, нет кокетства. Только тёплая, почти детская честность. Честность, от которой в груди разливается тепло.       — Не рассказывай никому, а то репутация рухнет, — говорю тихо, стараясь вернуть в голос лёгкость. Но выходит чуть тише, чем хочу. И почему-то голос немного дрожит.       — Не расскажу, — качает головой она. — Это… моё. Пусть останется моим.       На секунду воцаряется молчание. Хочу отвести прикованный к ней взгляд, но не могу.       Брови сходятся на переносице, а губы поджимаю. Непрошенные мысли вновь возвращаются, когда не могу понять — она так шутит? Или что подразумевает под этими словами?       Но всё это отходит на задний план, когда вижу, как опускаются её плечи, каким задумчивым становится её взгляд.       — А ты… — начинаю, но осекаюсь. Она смотрит внимательно, чуть приподняв брови. — Ты в порядке? На самом деле? — Внутри сразу колет чувство сожаления. Не стоило спрашивать. Она ведь понимает, о чём именно я говорю.       Ксения пожимает плечами. И не отвечает сразу. Кажется, подбирает слова, которых нет в привычном наборе фраз.       — Я стараюсь быть, — наконец выдыхает она. — Иногда получается. Особенно… когда есть с кем просто посидеть. Молча. Вот так.       Сердце глухо стучит в груди, отзываясь на эти простые слова неожиданной теплотой. Мне хочется коснуться её руки — не потому, что должен, а потому, что надо. Надо мне, а не ответственному взрослому или учителю. Потому что это правильно. Потому что это — что-то настоящее.       Настоящее, в котором Ксения отвечает так просто и легко, искренне. Хочется верить, что искренне. Потому что если нет, то я не могу вообразить, что сделаю с Ореповым.       Тошно только от одной мысли, что может твориться внутри этого хрупкого создания после всего. Ярость вскипает лишь от намёка на возможность представить, что она не по своей воле… с ним…       Сжимаю челюсти и опускаю голову, сдавливая вилку пальцами, но не двигаюсь. Мы просто сидим за столом в полутёмной кухне с чашками чая и чуть остывшими яйцами на тарелках.       И время замирает. В этом мгновении. В этой утренней тишине, где кто-то впервые разрешает себе быть слабым. И где, может быть, впервые кто-то другой готов быть рядом. Рядом по-настоящему, от всего сердца, искренне.       Словно бы не учитель и ученица. Не взрослый и подросток. А просто два человека. Чуть ближе, чем раньше. И это должно бы пугать меня — ответственного взрослого. Ну, или хотя бы просто взрослого, не лишённого последних мозгов, но… не пугает.       Странно, но в этом есть какое-то облегчение. Будто я давно носил броню, а теперь разрешил себе хотя бы приоткрыть забрало.       И она не отвернулась. Не сбежала. Не усмехнулась. Просто осталась. Здесь.       Усмехаюсь невесело своим мыслям.       Вот это уже должно пугать. По-настоящему.       Испытывать такую странную смесь чувств нормально, но не рядом с подростком. Подросток не может быть другом. Не может быть любовницей. Не может быть любовью. Или хотя бы просто человеком, рядом с которым можно осознавать и ощущать теплоту и облегчение. Тем более когда между нами такая большая пропасть не только в возрасте, но и в статусе.       Ксения чуть шевелится, ёрзает, кутается в одеяло сильнее — и вдруг замирает. Я вижу, как её пальцы немного дрожат, как она морщит нос, будто снова ощущает слабость.       — Голова? — спрашиваю, уже зная ответ.       — Угу, — слабо кивает. — Противное ощущение. Всё будто не на месте. И я сама… не на месте.       Она пробует улыбнуться, но выходит криво. Эта фраза — «не на месте» — слишком верная.       Я знаю, каково это — проснуться где-то, где стены чужие, воздух чужой, и ты сам себе чужой. Когда ты вроде бы в безопасности, но всё равно неуютно и хочется поскорее домой — в свою кровать, в полную безопасность, где ориентируешься с закрытыми глазами.       — Тут всё на месте. И ты тоже, — говорю, поднимаясь, чтобы налить ей ещё чаю. — Хотя, если тебя смущают мои тапки и несортированный мусор, то да… атмосфера слегка подкачала.       — Нет… всё нормально, правда, — шепчет она и тут же прикусывает губу, чуть смущённая своей поспешной серьёзностью.       Я ставлю перед ней чашку.       — Только не влюбляйся, ладно? — говорю с наигранной строгостью. — Я знаю, чай идеальный, а костюмчик что надо, но давай держаться в рамках.       Ксения прыскает со смехом, чуть склоняя голову.       — Поздно, — шепчет еле слышно, и я не понимаю, шутит она или нет.       Мы оба замолкаем. Но это молчание уже другое — с тенью улыбки и с теплом в воздухе.       — Можете не бояться, — добавляет она чуть громче, уже собравшись. — Я… умею держать дистанцию.       — Что ж, ты уже почти выполнила норматив по дисциплине «ночевала у учителя — не влюбилась». Почётная грамота и проход в следующий тур.       — Ага, — смеётся. — Тур с завтраком и душем?       — Угу. Только душ у нас платный. Оплата — мытьём посуды.       Она наклоняется к чашке, пряча улыбку. Губы прижаты, щёки чуть розовеют. И в этой минутной простоте, когда она просто сидит в моём доме, с утра, с похмельем, в чужом одеяле, есть что-то почти домашнее, где хочется остаться.       Невольно перебираю воспоминания, пытаясь понять — когда в последний раз было так спокойно?       — Кирилл Павлович… — вдруг серьёзно произносит она. — А вы точно не жалеете, что я тут?       Я задерживаю дыхание на секунду, будто ловлю равновесие на краю.       — Если бы жалел, то ты бы проснулась с утра у школы. В учительской. Под плакатом «Уроки труда — уроки жизни».       — Бр-р, — она передёргивает плечами, и мы оба смеёмся.       Смех развеивает напряжение, возвращает ощущение обычного утра. Просто обычного. Без серьёзных слов. Без признаний. Без тяжёлых мыслей.       Но что-то уже поселилось в этой кухне. Что-то невидимое, но важное. И как бы я ни боролся с одолевающими меня мыслями — человеческая натура, что так боится одиночества, уже запечатлела этот образ, чтобы мучить меня им тоскливыми вечерами.       Я ставлю кружку на стол и тянусь за сигаретами, но ловлю взгляд Ксении и передумываю. Не время. Не при ней.       Она сидит, утопая в одеяле, с бледным лицом и растрёпанными волосами, и я чувствую, как внутри что-то тянет, будто кто-то дёрнул за невидимую струну. Вчерашний вечер всё ещё висит в воздухе, тяжёлый, как сырой туман, и я не знаю, как его разогнать.       — Поешь ещё, — говорю, кивая на тарелку с бутербродами. Стараюсь, чтобы голос звучал ровно, буднично, но выходит с какой-то дурацкой заботой, которую я сам от себя не ожидаю. — А то свалишься в обморок, а я не медбрат.       Она слабо улыбается, отщипывая кусочек хлеба. Жуёт медленно, будто через силу, и я отворачиваюсь, чтобы не пялиться.       Начинаю собирать посуду со стола, сгребая тарелки в раковину. Движение помогает отвлечься от мыслей, от её взгляда, который то и дело цепляет меня, как крючок.       Не думал, что моя кухня когда-нибудь станет убежищем для кого-то вроде неё. Да и для меня самого, если честно.       — Что? — ловлю её очередной взгляд и приподнимаю бровь, ухмыляясь. — Думала, я только штанги таскаю и свистком размахиваю?       — Ну… — она пожимает плечами, и в её глазах мелькает что-то похожее на улыбку. — Типа того.       Я фыркаю, закатывая рукава и включая воду.       — Жизнь учит, Ксения. Особенно когда остаёшься без папиного кошелька.       Она кивает, опуская глаза на крошки на столе, и я вижу, как её пальцы нервно теребят край одеяла. Ей неловко, это понятно. Да и мне не по себе — она в моей квартире, в моей футболке, с моим одеялом на плечах. Всё это слишком близко, слишком… неправильно. Но выгонять её сейчас, в этот промозглый день, я не могу. И не хочу.       Телефон на подоконнике оживает, трезвоня так, что я чуть не роняю тарелку. Хмурюсь, глядя на экран.       Денис.       Мог бы и не звонить с утра пораньше, но раз уж взялся… Я хватаю трубку, прижимаю к уху.       — Дэн, — говорю коротко, чувствуя, как внутри всё напрягается. — Что там?       Ксения замирает, и я краем глаза замечаю, как она старается не шевелиться, будто боится спугнуть. Подслушивает, конечно. Ну и пусть. Всё равно не услышит ничего, что ей не стоит знать.       — Давай, выкладывай, — продолжаю, отворачиваясь к окну. Плечи сами собой напрягаются, пока Денис на том конце что-то бормочет про Аркадия, про след, который оказался пустышкой. — Нашёл что-нибудь?       — Всё оказалось сложнее, — начинает Денис и замолкает, явно не знает, как сказать. — Нашлись следы Аркадия, хотя, где он находится сейчас, не знаю.       Во-первых, ему кто-то помог. Он сейчас за границей, а сам бы он туда не выехал. Не настолько он пронырливый.       Во-вторых, один мой старый друг по универу поколдовал над телефоном, который нашли ранее. Там только один номер и, понятное дело, уже нерабочий — отследить не выйдет, как и узнать, кому он принадлежит. А вот текст парочки сообщений получилось достать — Аркаша только исполнитель. И целью, похоже, были совсем не деньги и не шантаж Миронова, а ты.       С каждым его словом в голове шумит.       Опираюсь рукой на подоконник и сутулюсь, опуская голову вниз. Слова Дэна звучат как издалека, и я ничего не понимаю. Да кому я вообще нужен? Что за бред?       — Этого может хватить, чтобы урегулировать дела с Мироновым? — спрашиваю сипло. Хочется осесть здесь и сейчас, но вспоминаю, что за моей спиной за столом сидит Ксения, определённо неотрывно наблюдающая за мной.       Я почти вижу, как он на том конце пожимает плечами, как всегда, когда не знает, что сказать. Новости — дрянь. Если не Аркадий, то кто? Кто-то покрупнее, с длинными руками и без лица. От этой мысли в груди холодеет, но я прогоняю её, стиснув зубы.       — Если он сам никак не замешан в этом цирке, то да, должно. Там чёрным по белому написаны требования к Аркадию и фигурирует твоё имя в определённом контексте — не спутаешь.       — Ладно, — выдыхаю, когда он заканчивает. — Копай дальше. И, Дэн… будь осторожнее.       Сбрасываю звонок и стою, глядя в окно. Внезапный дождь хлещет по стёклам, будто хочет пробить их насквозь. Ксения молчит, но я чувствую её взгляд — любопытный, но осторожный.       — Подслушивать нехорошо, — говорю, поворачиваясь к ней и заставляя себя усмехнуться. Не хочу, чтобы она видела, как меня это всё цепляет.       — Я не… — она запинается, и щёки её розовеют. — Это… важно?       — Важно, — отрезаю, возвращаясь к раковине. Большего говорить не хочу. Не сейчас, не с ней. Включаю воду, беру губку, будто это поможет заглушить мысли.       Она вдруг встаёт, аккуратно складывает одеяло на табурет и тянется за полотенцем.       — Давайте я, — говорит тихо, забирая у меня мокрую тарелку. — Вы и так… много сделали.       Я смотрю на неё, и на секунду мне кажется, что она старше своих лет. Не ребёнок, а кто-то, кто уже знает, каково это — тащить на себе больше, чем можешь.       Киваю, отступая, и мы работаем молча: я мою, она вытирает. Шум воды, скрип посуды, её тихое дыхание — всё это странно успокаивает, будто на минуту можно притвориться, что ничего другого не существует. Ни звонков, ни Аркадия, ни прошлого, которое дышит в затылок.       Когда последняя тарелка оказывается на сушилке, я выключаю воду и скрещиваю руки, глядя на Ксению.       — Ну что, мышонок, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Пора собираться. Не могу же я тебя вечно тут держать.       Она кивает, но в её глазах мелькает что-то, похожее на сожаление.       Она стоит, всё ещё сжимая полотенце, и я вижу, как её пальцы замирают, будто она не хочет отпускать эту маленькую ниточку, связывающую её с моментом.       Её взгляд скользит по кухне — по треснувшей сахарнице, по магниту на холодильнике, оставшемуся от прежних жильцов, по моим рукам, всё ещё влажным от воды. И я чувствую, как внутри что-то сжимается. Она не хочет уходить. И, чёрт возьми, часть меня не хочет, чтобы она уходила.       Но я взрослый мужчина. Я учитель. Моя работа — держать границы, а не переступать их, даже если эти границы кажутся тоньше бумаги.       — Иди собирайся, — добавляю, смягчая тон, и киваю в сторону комнаты, где она ночевала. — Я пока машину прогрею. Не тяни.       Она кивает снова, но движения её медленные, почти нерешительные.       Ксения аккуратно кладёт полотенце на край стола, будто боится нарушить порядок, и тянется за своей сумкой, лежащей у потёртого пуфика в коридоре. Ремень цепляется за колёсико, и она неловко дёргает его, чуть не уронив сумку.       Делаю вид, что не замечаю, но сердце стучит чуть быстрее, чем нужно. Её неловкость, её нежелание уходить — всё это слишком очевидно, и я раздражаюсь на себя за то, что не могу просто отмахнуться от этого.       Ксения закидывает сумку на плечо и идёт к маленькой спальне, где я вчера оставил её с чистым бельём и одеялом. Дверь за ней закрывается с тихим щелчком, и я выдыхаю, проводя рукой по волосам.       Быстро натягиваю чистые джинсы и простенький свитер, накидываю пальто, хватаю ключи и выхожу на улицу. Дождь всё ещё моросит, холодный и противный, и я ёжусь, пока бегу к машине. Моя старушка стоит во дворе, вся в разводах грязи, но мне не до красоты.       Открываю дверь, сажусь за руль и поворачиваю ключ. Двигатель ворчит, но оживает, и я включаю печку, чтобы салон прогрелся. Смотрю на свои руки, сжимающие руль, и замечаю, как пальцы слегка дрожат. Не от холода. От того, что я слишком остро чувствую её присутствие, даже сейчас, когда она в доме, а я здесь. От того, что я не знаю, правильно ли поступаю, отправляя её домой. Но что ещё я могу сделать? Оставить её у себя? Это не вариант. Ни для неё, ни для меня.       И в этот момент меня неприятно царапает осознание, которое должно было бы прийти уже давно, — я слишком снисходителен к ней, слишком заостряю внимание на ней, и всё из-за дурацкой схожести с Машей. Будто бы это на самом деле что-то значит. Будто бы это имеет какую-то ценность.

— // —

      Через несколько минут Ксения появляется в дверном проёме подъезда. Удивлённо отмечаю, что из-под куртки виднеется не вчерашнее платье, а джинсы.       Раздутая от вещей сумка болтается на плече, в руках пакет.       Кажется, она постаралась уместить туда всё, что было при ней вчера.       Идёт медленно, будто каждый шаг — это усилие, и я вижу, как она оглядывается на дом, словно хочет задержаться. Её лицо бледное, губы слегка сжаты, и я понимаю, что ей не просто неловко — ей страшно возвращаться.       Куда? К матери, которая, судя по её рассказам, едва замечает её? К жизни, где всё снова станет серым и тяжёлым? Я стискиваю зубы, прогоняя эти мысли. Не моё дело. Моя задача — довезти её до дома и убедиться, что она в порядке. Всё.       Я открываю пассажирскую дверь:       — Залезай, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, по-деловому. — А то опять промокнешь. Посиди, я сейчас. — Она кивает, забирается на сиденье и прижимает сумку к коленям, словно это её щит. Спешу обратно в квартиру, чтобы закрыть двери, и спустя несколько минут уже снова сижу в машине.       Замечаю, как она ёжится, когда холодный воздух из салона касается её рук, и молча подкручиваю печку.       Машина трогается, колёса шуршат по мокрому асфальту, и двор медленно исчезает в зеркале заднего вида. Я держу взгляд на дороге, но краем глаза вижу, как она сидит, уставившись в окно. Её пальцы теребят ремень сумки, и я понимаю, что она борется с желанием что-то сказать. Или, может, просто боится того, что ждёт её дома. И это знание — оно как груз, который я не могу сбросить.       — Мама, наверное, волнуется, — говорю, когда мы сворачиваем на главную улицу, просто чтобы нарушить тишину. — Надо было ей вчера позвонить.       Она кивает, но не отвечает, только сильнее сжимает сумку. Дворники скрипят, разгоняя дождевые капли по стеклу, и я сосредотачиваюсь на этом звуке, чтобы не думать о том, что происходит в её голове. Или в моей. Потому что, если честно, я не хочу её отпускать. Не потому, что между нами что-то есть — я не настолько глуп, чтобы перейти эту черту. Но потому что я вижу в ней себя — того, кем я был, когда мир рушился, а идти было некуда.       И я ненавижу себя за то, что не могу ничего изменить. Не могу забрать её боль, не могу дать ей другой жизни. Всё, что я могу, — это довезти её до дома и надеяться, что она справится.       Мы подъезжаем к её дому — серой панельке с облупившейся краской, окружённой лужами. Паркуюсь у подъезда и выключаю двигатель. Дождь барабанит по крыше, и я поворачиваюсь к ней.       — Приехали, мышонок, — говорю, заставляя себя улыбнуться, когда она не шевелится, а просто молча смотрит в окно. — Давай, не тяни. И… если что, звони. Не пропадай.       Она смотрит на меня, и в её глазах — благодарность, смешанная с чем-то, что я не хочу разбирать. Потом кивает, коротко прощается, открывает дверь и выскальзывает под дождь. Я слежу, как она идёт к подъезду, как её фигура исчезает за дверью, и только тогда завожу мотор снова.       Машина трогается, и я еду обратно, чувствуя, как в груди оседает пустота.       Я сделал всё, что мог. Что должен был. Но почему-то этого всё равно кажется мало.       Впрочем, думать я сейчас должен не об этом. Появился неиллюзорный шанс вернуть всё на свои места. Вернуться к обычной жизни. Или узнать и без того очевидную вещь, которую никто не озвучивал раньше прямо: Миронов винит и ненавидит меня за смерть своей дочери.