Мотыльки сгорают в огне

      К своему удивлению, осознаю, что меня не охватывают привычные тревога и страх, пока приближаюсь к двери родной квартиры. Точнее, охватывают, но с не меньшей силой беспокоят мысли об учителе, о Маше и ворочающееся внутри гаденькое чувство, которое никак не получается идентифицировать.       — Мам, привет, я дома, — окликаю родительницу сразу, как за мной закрывается входная дверь.       Она совсем скоро выглядывает из кухонного проёма. В жёлтом махровом халате с ромашками и с кружкой крепкого кофе.       — Давно вернулась со смены? — спрашиваю, снимая верхнюю одежду и обувь. Нужно понять — есть ли что-то, чего стоит опасаться. Звонила ли мама Маше? И сболтнула ли та что-то лишнее? Почему-то после подслушанного утром разговора доверие к подруге покрылось сеткой трещин, точно бетонный фасад старой многоэтажки.       — Даже успела подремать, — как-то непривычно легко отзывается мама и не заваливает меня кучей вопросов, только спрашивает участливо: — Как прошло? Повеселилась?       Несмотря на моральную подготовку к возможным вопросам, эти застают врасплох. Впрочем, дело совсем не в вопросах.       Как бы я ни заготавливала ответы, ни представляла, как буду спокойно улыбаться, не отводить взгляд, как буду естественно отвечать — сейчас внутри всё дрожало, а кожа горела в тех местах, где ещё вчера меня касался Орепов. Проведённое в ванной время так и не смогло смыть это мерзкое, липкое чувство, будто меня изваляли в грязи, залезли внутрь, попытались растоптать всё то немногое ценное и нежное, что там было.       — Всё прошло отлично, было весело, — всё же взяв себя в руки, отвечаю, стараясь, чтобы ни голос, ни тело не дрожали.       — Много выпили? — между тем спрашивает мама. Мне даже полегчало от того, что допрос всё же будет.       — Не очень, — решаю ограничиться полуправдой. Врать совсем бессмысленно — и ежу ясно, что без выпивки не обошлось. Признаваться в том, что я была вдрабадан, желания никакого нет, но и отрицать очевидное — дохлое дело.       Но, к моему удивлению, она только вздыхает и кивает, а после, отпив глоток кофе, направляется к себе в спальню.       — Если нехорошо — выпей таблетки от головы и поешь как следует. — Я так и остаюсь стоять в коридоре, глядя ей вслед. На маму это совсем не похоже. Может, что-то плохое случилось на работе? Или, наоборот, очень хорошее?       Постояв ещё полминуты в раздумьях, из-за которых всё отошло на второй план, я всё же подхватываю вещи и направляюсь к себе в комнату, а после — помыть руки.       Переодевшись в домашнее, падаю на кровать в надежде почувствовать облегчение. Но оно так и не наступает.       Гадкое чувство после встречи с Ореповым немного отпускает. Как мантру повторяю, что он ничего не успел сделать. Всё хорошо. Я дома — здесь я в безопасности. Хотя бы в безопасности от него.       Но спастись от разъедающих мыслей о Маше не получается.       Беру телефон и переворачиваюсь на спину. Открываю чат с Машей и долго смотрю на экран. Понимаю, что писать ей не буду, да и что я могу написать? Это не моё дело. Это меня никак не касается.       Выдыхаю и откидываю телефон на подушки, переворачиваюсь на живот и утыкаюсь в одеяло лицом. Непроизвольно с силой сдавливаю челюсти, от чего становится больно.       Неужели Маша серьёзно увлеклась Кириллом Павловичем? У неё нет нужды в репетиторстве. Уж я-то знаю, что оценка недотягивает не потому, что она не знает, а лишь из-за её разнузданности, из-за бесконечного отвлечения от учёбы.       Борюсь с собой ещё несколько минут и не выдерживаю, набираю её номер.       В трубке слышатся долгие гудки.       — Алло, — её голос определённо бодрее, чем был утром, хоть всё ещё далёк от здорового.       — Привет, ну ты как? — стараюсь, чтобы голос звучал не раздражённо.       — Лучше всех, — она будто бы улыбается, отправляя что-то в рот и причмокивая. — А ты как? Где ночевала?       — У меня были ключи от Лёшкиной квартиры. Решила переночевать там, но ты моей маме не говори, ладно? — сама удивляюсь, как легко и правдоподобно получается состряпать отговорку.       — Обижаешь, конечно, не скажу, — хмыкает Маша, и в трубке слышится хруст — кажется, она грызёт леденец.       — Звучишь бодро. Чем занимаешься сегодня? — интересуюсь как бы между прочим. Внутри всё надеется на то, что она расскажет про утренний визит к Кириллу Павловичу, не скроет. Почему-то кажется жизненно важным услышать это от неё.       — А ты как думаешь? — Маша усмехается и вздыхает. — Валялась дома целый день, приходила в себя. Что-то вчера я перебрала. Слишком. Даже не помню, если честно, как дома оказалась.       — А твоя мама ничего не сказала, что я не ночевала у вас? Всё же договаривались. — О тёте Наташе я даже не подумала, когда приняла гениальное предложение остаться дома у учителя.       — Ей было не до этого, да и, вроде как, Юля что-то сказала ей, когда провожала меня, — задумчиво протянула Маша. — Кстати, а где ты была? — её голос звучит немного обиженно.       — Орепов, как и ты, напился и донимал меня всякими глупостями, не давал уйти, пока не закончил свою несвязную тираду. Даже не поняла, что именно он хотел. Что-то про то, что отказалась идти с ним на танцы. А когда я освободилась, то ты уже уехала, а Юля куда-то делась. Решила, что вечер пора заканчивать, и направилась к Лёше. — Снова ложь. Так легко и спокойно.       Рассказывать Маше о случившемся с Артёмом желания нет совсем. Хотя кому, как не ей, я могла бы рассказать обо всём, что случилось? Мы ведь дружим… сколько? Так много лет, что даже не могу сказать, когда именно эта дружба началась.       — Да он в тебя втюрился! — на распев восторженно восклицает Маша и тут же ойкает, сбавляя голос. — О нём же все девчонки в школе мечтают, Ксюха. Это шанс!       — А ты? — спрашиваю внезапно и замираю в ожидании ответа.       — Мне нравятся парни постарше, — с тихим смехом отзывается Маша, даже как-то мечтательно.       Сердце ухнуло вниз. На мгновение внутри всё сжалось, и, кажется, я даже забыла, как дышать.       — Например? — Я стараюсь улыбнуться пошире, расслабить голосовые связки, чтобы голос звучал естественно, без напряга. Без ощущения, что я хочу устроить ей допрос с пристрастием и заставить признаться, что она собирается ходить к учителю.       — Да без примеров, Ксюш, просто постарше, — отвечает Маша через паузу, которая грозила затянуться дольше, чем можно было ожидать. Она отвечает как-то устало, будто с лёгким раздражением, и я понимаю, что попала в точку.       — Ладно, отдыхай, мне пора, — тоже молчу чуть дольше, чем хотелось бы, и, наконец, решаю, что пора заканчивать этот разговор, грозящий уйти куда-то не туда. Или мне только кажется?       — Ага, давай. Созвонимся ещё на каникулах. Может, сходим погулять? — уже как обычно спрашивает Маша.       — Обязательно, — отвечаю ей в тон и прощаюсь, отключая звонок.       Гаденькое чувство внутри сменяется гнетущим и тоскливым. Свербящим под рёбрами, давящим на грудную клетку.       Не замечаю, в какой момент глаза наполняются слезами, и оттого ощущение влажных дорожек, затекающих в уши, оказывается не неприятным, а неожиданным, даже пугающим.       — Ксюш, ну ты чего? — Резко сажусь, размазывая слёзы пальцами по коже. — Ну ты чего, а? Подумаешь. Тебя же это совсем не касается. Ну будет она заниматься с Кириллом Павловичем. Ну и? Ну нравится он ей, и что? Он большей части школы нравится, подумаешь? А даже если это серьёзнее, чем у всей школы, то что с того?       Из груди рвётся всхлип, и я закрываю ладонью рот, потому что он оказывается слишком громким. Впрочем, меня это не сильно заботит.       — Да ладно… — руки мелко дрожат, и я недоумевающе смотрю смазанным взглядом на свои пальцы. — Ты же не серьёзно, правда? Пожалуйста, Ксюша, — шепчу дрожащим голосом сама себе, будто получу желаемый ответ. Но вместо него отчётливо чувствую, как сжимается сердце, как паршиво и тоскливо на душе.       Как рушится бумажный домик, который я сама же и построила, отрицая очевидное. Мне больно от мысли, что кто-то может забрать то немногое: внимание, тепло, защиту…       Мысли осекаются, и я вскакиваю с кровати.       — Не смей, слышишь? Не разбивай нам сердце. Оно и так в трещинах. — Делаю несколько шагов в одну сторону, затем обратно, затем снова к окну и опять в сторону дверей.       От осознания собственных чувств или, скорее, желаний страшно. Как я могла допустить, чтобы нечто подобное так глубоко пустило во мне корни?       Решение зреет во мне мгновенно. Глупое, бессовестное, эгоистичное. И совсем не то, которое следует принять.       Не давай себе возможности передумать и вразумиться голосом здравого смысла, вытираю слёзы. Быстро кидаю взгляд на себя в зеркале и пытаюсь поправить взлохмаченные волосы, после чего быстро выхожу из комнаты.       — Мам, слушай, а можно я позанимаюсь дополнительно физкультурой на каникулах?       Мама лежит на кровати, читая книгу и удивлённо поднимает на меня взгляд, когда слышит вопрос. Она явно не ожидала, что я с таким энтузиазмом захочу заниматься спортом.       — С чего вдруг? — насторожённо интересуется она, но особого сопротивления в её голосе не слышу.       — Целая неделя без занятий, а я и так немного занимаюсь, да и оценку хотелось бы ещё лучше, — начинаю перебирать всё подряд, что могло бы убедить маму.       Кажется, она не замечает моё состояние — слишком удивлена просьбой.       — Ну, я не против, деньги есть, но, а Кирилл Павлович согласится? — резонно спрашивает мама, и я лихорадочно облизываю губы, думая, что ответить.       Конечно, я понимаю, что это свинство с моей стороны: каникулы — они каникулы и для учителей, в какой-то мере, если не считать бумажной работы и каких-то собраний. Но раз занимается с Агаевой, то и со мной сможет.       — Может, позвонишь Николаю Антоновичу? Ему он не откажет, — иду сразу с козырей.       Конечно, мама тоже понимает, что это не очень красиво, но мои оценки её волновали всегда больше, чем какие-то правила приличия.       — Хорошо, я позвоню, — всё ещё недоумевающе соглашается мама.       — Ты только сейчас позвони, ладно? Пока день, и чтобы на новой неделе уже могла бы заниматься. — Мама кивает, и я с улыбкой благодарю её, после чего возвращаюсь к себе в комнату.       Как только дверь за мной закрывается, я прилипаю к ней ухом в надежде, что услышу телефонный разговор.       Он — разговор — оказывается быстрым и коротким. Кажется, Николай Антонович не особо тепло встретил эту идею, но быстро сдался. Уговаривать мама умела.       — Ксюша, — мама заходит в комнату сразу после того, как успеваю усесться за стол и взять в руки книгу по биологии, — Николай Антонович сказал, что поговорит с учителем. Если он согласится, то сам свяжется с тобой, чтобы сообщить об удобных ему днях.       — Хорошо, спасибо, мам, — сияю, как начищенный медный пятак, и это совсем не притворство.       Как только остаюсь в комнате одна, то понимаю, что реакция учителя может быть ещё хуже, чем я способна себе представить.       Сердце гулко бьётся, но я ни о чём не жалею. Нервно хватаю телефон, будто бы Кирилла Павловича так просто уговорить. То и дело посматриваю на экран, бессмысленно перелистывая страницы учебника.       Через минут десять приходит сообщение с датами занятий, и я довольно улыбаюсь, отправляя сообщение с благодарностью.

— // —

      Все выходные прошли в иррациональной, но всё же вполне понятной тревоге. В голове роилось множество вопросов к самой себе, и главный из них был и самым адекватным: как перестать думать о всякой невозможной ерунде и испытывать непозволительные и бессмысленные эмоции?       Ответа на него я найти не смогла, но хотя бы пришла к выводу, что за одно занятие Маша не сможет ничего сделать. В конце концов, Кирилл Павлович — взрослый мужчина, и пусть к нему, как к человеку и педагогу, у меня, и не только у меня, вопросы, но не падёт же он столь низко?       Губы сами по себе растягиваются в усмешку. Не падёт так низко? А разве я хочу не этого? По-своему.       Школа на каникулах кажется особенно большой и безликой. Шаги отдаются эхом, которое в обычное время как-то не замечаешь.       Миную гардероб и направляюсь прямиком в спортивный зал. Кончики пальцев слегка покалывает от нетерпения.       Ловлю себя на этом странном чувстве и хмурюсь, прикладывая руку к груди, остановившись всего в нескольких ступенях от нужного мне этажа.       Нетерпения чего? Словно признаваясь самой себе в том, что я поддалась всеобщему поветрию, смогла что-то изменить. Но это не так. Если что и изменилось, то лишь в моём восприятии. Для учителя всё осталось по-прежнему. Даже не хочу представлять, что будет, если он узнает о творящемся внутри меня беспорядке.       К щекам приливает жар — от собственных мыслей стыдно и неловко. Чувствую себя глупо и как-то нелепо. Внутри ощущение, будто я придумала какой-то великий план по завоеванию мира, а на деле… На деле я просто осмелилась быть чуточку честнее с собой.       Не побоялась открыто сказать себе, что я такая же обычная девчонка.       Впрочем, даже подобные откровения не дались легко.       Мотнув головой и отбросив косу назад, спускаюсь по оставшимся ступенькам и быстро, пока не стала чувствовать себя ещё глупее, захожу в зал.       Кирилл Павлович стоит ко мне спиной. В привычных обтягивающих спортивных легинсах, поверх которых свободные шорты до колена, и облегающей майке с длинным рукавом и небольшим горлом.       Он не слышит меня — мягко, точно большой кот, потягивается. Разминает суставы, растягивает мышцы спины, разогревает ноги.       Я сглатываю, отчего-то прикованная к месту. В голове вихрем проносятся воспоминания самых разных дней, вплоть до праздничного вечера и следующего утра. По коже бегут мурашки, и я больно впиваюсь себе ногтем указательного пальца в валик большого, чтобы как-то скинуть это наваждение.       — Добрый день, Кирилл Павлович, — произношу сдавленно, а учитель вздрагивает и на несколько секунд замирает, после чего медленно оборачивается ко мне.       — Кому как, Мотылькова, — бросает он и окидывает меня взглядом. — Почему ещё не готова?       Учитель кажется колючим, не выспавшимся. Так и тянет спросить, всё ли хорошо? Но благоразумно держу рот на замке и, быстро кивнув на его фразу, юркаю в раздевалку. Как можно скорее переодеваюсь и возвращаюсь в зал, предчувствуя, что занятие будет жарким.       Пока Кирилл Павлович гоняет меня по кругу, заставляет выполнять лишние подходы упражнений, забираться на канат, вновь прыгать через козла и всячески издевается надо мной по моей доброй воле, в голове крутится лишь одна мысль — неужели это из-за наших дополнительных?       — Кирилл Павлович, — когда очередное упражнение подходит к концу, а стрелка часов лениво доползает до половины второго, знаменуя окончание занятия, я не выдерживаю и всё же окликаю учителя. — У вас всё хорошо? — спрашиваю запыхавшись, упираясь ладонями в чуть согнутые колени и глядя на стоящего передо мной снизу вверх.       Жалею сразу, как только вопрос слетает с губ.       Кирилл Павлович, скрестив руки на груди, вопросительно изогнул бровь, мрачно глядя на меня.       — Похоже, у тебя ещё много сил, — Кирилл Павлович слегка наклоняется, чтобы наши лица оказались на одном уровне, — а у меня, какое совпадение, много времени.       Непроизвольно выпрямляюсь и вжимаю голову в плечи. Кирилл Павлович во время занятия был особенно немногословен, а сейчас, похоже, что-то в нём наполнилось до краёв, расплёскивая скопившееся недовольство.       — Вы из-за дополнительных так недовольны?.. — спрашиваю тихонько, отводя взгляд в сторону.       — И давно ты стала такой проницательной? — он усмехается и шумно выдыхает, опуская руки, а после и вовсе садится на скамейку.       Кожей чувствую, как он прожигает меня взглядом, готовый вот-вот разразиться какой-то тирадой.       — Почему вы просто не отказались? — Сама не знаю, откуда берётся эта смелость спрашивать.       Кирилл Павлович молчит пару мгновений, а после откидывается назад, опираясь на стену, и усмехается.       — Николаю Антоновичу откажешь, — он прикрывает глаза, а после резко выпрямляется, наклоняется вперёд, опираясь на колени локтями, — но меня злит вовсе не это.       — Нет? — как-то растерянно, беззащитно вторю я.       — Нет, — повторяет учитель, глядя на меня не мигая. — Почему ты мне не позвонила? Почему сама не спросила? Зачем было идти через директора?       — Думала, мне вы сразу откажете, — опускаю взгляд в пол и сглатываю, сцепляя руки в замок перед собой.       — Почему? — его голос звучит резко, даже как-то обиженно.       — Ну… — в голове ни единой мысли. Не могу объяснить эту уверенность даже себе, а потому просто мнусь, избегая смотреть на учителя.       — Ты боишься меня? — Внезапный вопрос заставляет вскинуть голову и широко распахнутыми глазами смотреть на Кирилла Павловича.       Боюсь ли я его?       Как учителя, пожалуй, иногда. Меня беспокоит то, что он может сказать матери или директору. Он строгий, непредсказуемый, недоговороспособный чаще, чем кажется на первый взгляд.       Но боюсь ли я его?       Нет, не боюсь. От него я увидела больше тепла и защиты, чем могла надеяться.       — Нет, — уверенно выдыхаю, всё ещё изумлённо глядя на преподавателя. — Почему вы вдруг спрашиваете?       Кирилл Павлович плотно сжимает губы, рассматривая свои костяшки, и молчит. Слишком долго молчит. Будто подбирает слова.       — Ладно, раз не боишься — всё хорошо, — наконец выдаёт он. Грустно и сдавлено. Явно хотел сказать не это.       Хочется ответить ему, что дело не в страхе, что я просто неуверенный в себе человек, а он слишком недоступный, недосягаемый. И обратиться к директору через маму было проще всего.       — Извините, — выговариваю, присаживаясь на скамейку, а затем снимаю свою спортивную кофту, оставаясь в майке на лямках. — Я даже не подумала, что вас это так… заденет.       Он поворачивает голову в мою сторону, пристально глядя на меня, а потом усмехается, выдыхая.       — Я и сам не думал, что заденет, — бормочет он, всё так же не отводя от меня взгляд.       Молчу, не зная, что сказать, хотя в голове вертится столько разных мыслей, и все как на подбор — явно не то, что можно озвучить учителю.       Он продолжает смотреть, и от его смягчившегося, потеплевшего взгляда по коже бегут мурашки. Когда его взгляд соскальзывает с моего лица на шею, на плечи, на руки — на моих щеках проступает румянец.       — Что-то не так? — спрашиваю сдавленным от смущения голосом и сглатываю, слегка сжимаясь под его пристальным взглядом.       — Никогда не замечал, что у тебя столько родинок. — Его голос звучит севшим, с хрипотцой, а взгляд неотрывно блуждает по мне, точно вбирает каждую родинку, которую встречает.       — Вы правы — много. В будущем хочу удалить часть, — зачем-то делюсь с ним одним из сокровенных желаний, которое сейчас мама даже слышать не хочет. Мол, ишь что удумала! Что за глупости?       — Не надо, — внезапно быстро отвечает Кирилл Павлович, и его взгляд замирает на моей шее — там, где целая дорожка из родинок. — Говорят, там, где больше всего родимых пятен, кто-то в прошлой жизни часто тебя целовал.       От его слов вспыхиваю ещё сильнее, смущённо отвожу взгляд и слегка прикусываю нижнюю губу.       Внутри всё дрожит, мурчит, точно ласковая кошка, и мне стоит больших сил, чтобы не начать развивать эту тему в надежде, что он скажет ещё что-то подобное. Что он продолжит и дальше смотреть на меня так.       На несколько секунд выпадаю из реальности, борясь со смущением и радостью от внимания Кирилла Павловича, но быстро прихожу в себя, когда он касается моей ключицы кончиками пальцев.       Нежно, осторожно. Будто боясь сломать, навредить, испортить.       Его прикосновение невыносимо тёплое. В один момент вдруг осознаю, что мне уже давно не жарко и я даже успела замёрзнуть в этом зале.       И пусть моё сердце заходится, а дыхание становится частым и сбивчивым — понимаю, что это как-то неправильно. Мне нужно возразить или отодвинуться, перевести разговор в другое русло, а ещё лучше — встать, поблагодарить за занятие, попрощаться и уйти.       Но вместо этого я чуть подаюсь вперёд, чтобы ощутить больше его касания. Чтобы вместо кончиков пальцев на мою кожу легла его большая широкая ладонь.       Меня окутывает тепло от его прикосновения всего на несколько долгих секунд, а потом учитель резко отдёргивает руку, словно обжигается.       Мне кажется, что кожа в этом месте моментально покрывается сотней маленьких льдинок.       Взгляд Кирилла Павловича меняется — становится отрешённым, пустым. Будто свет горит, но дома никого. Лишь на короткий миг, а затем он смотрит прямо мне в глаза, и в них отчётливо читается испуг.       — Кирилл Павлович?.. — Но он не отвечает. Резко поднимается и уходит прочь. Я снова зову его, хоть и сама не до конца понимаю — зачем? Но в ответ мне лишь тишина спортивного зала.       Продолжаю сидеть, тяжело и сбивчиво дыша, окутанная холодом и непониманием. Где-то внутри меня всё кричит, что он сделал правильно. И испуг в его глазах — тоже что-то правильное.       Ни на секунду не могу допустить мысли, что его что-то во мне заинтересовало, что это что-то большее, чем… Даже не получается дать название тому, что сейчас случилось.       Однако понимаю, что Кирилл Павлович пересёк границу, которую нельзя было. И я ответила тем же.       Расплата за это — тишина и тоска в груди, страх и холод.