Мотыльки сгорают в огне

      В голове вертелась лишь одна мысль: «Мудак спятивший».       Не до конца разбирая дороги, вылетаю из спортивного зала и сразу сворачиваю направо — к выходу, который подразумевался раньше для стадиона.       Привычный осенний дождь и хлёсткий ветер резко бьют в лицо, но я не сразу осознаю. Кончики пальцев колет невидимыми иглами, обжигает алеющими искрами. Хочется сорваться, обрушиться кулаками на стену, сделать что угодно, чтобы заглушить это внутри себя.       — Блядь, блядь, блядь, блядь, — цежу сквозь зубы и заворачиваю за угол, где нет окон. Прислоняюсь лбом к шершавой, почти облупившейся стене и стискиваю зубы. Внутри всё клокочет, мечется, скручивается в тугой узел и снова хаотично бьётся о рёбра. Что я только что сделал? Что я хотел сделать?       От этих мыслей и понимания, что я действительно перешёл черту, становится страшно. Очень страшно. Но я не могу понять, чего именно боюсь: осуждения? Что упаду в собственных глазах? Или того, что на самом деле мне хочется снова коснуться её? Почувствовать тонкую нежную кожу, рассмотреть россыпь её родинок, коснуться её лица, обнять…       Мысли осекаются, и я покрываюсь крупной дрожью, чувствуя, как каждый волос становится дыбом.       Хочу ли я снова обнять Машу, которая преследует меня точно виденье, или хочу обнять её, Ксению?       На мгновение становится легче — да, это всё из-за того, что они так похожи. Будто Мышонок — это Маша в подростковые годы, которых я не знал. Да, причина именно в этом.       Но в следующий миг разрядом в голове бьёт навязчивая мысль: а ты помнишь хоть одну родинку Маши? Уверен, что действительно помнишь улыбку женщины, которую так любил? Помнишь ли её лицо?       Сжатые в кулаки руки начинают дрожать. Делаю глубокий вдох и растираю лицо ладонью. Только сейчас замечаю дождь.       Прислоняюсь к стене спиной и медленно опускаюсь на корточки, прижимая сцепленные между собой пальцы к губам.       — Мудак. Просто ёбаный мудак, — выдыхаю шёпотом, с ужасом догадываясь, что совсем не контролирую свои мысли и чувства, перекладывая на эту девчонку то, что её не то что не касается, а даже не может касаться в принципе.       — Кирилл Павлович? — её голос режет слух, и я вздрагиваю, стискивая зубы.       Первый порыв — рявкнуть и прогнать её, ощетиниться и показать ей всю свою неприглядную природу, но понимаю — она собрала всю свою храбрость, чтобы последовать за мной.       — Вам плохо? — От её вопроса, заданного дрожащим голосом, на губах растягивается усмешка. Интересно, это из-за разницы в возрасте или я настолько хреново сейчас выгляжу?       — Ксения, иди домой, — беру себя в руки и отвечаю спокойно.       Впрочем, может, и следовало бы ощетиниться и напугать её? Это, возможно, решило бы мою проблему отчасти.       — Что случилось? — выпаливает Мышонок, игнорируя мои слова.       — Ничего не случилось. Подышать захотелось. — Мои слова ни на йоту не кажутся искренними или правдивыми, и знаю, что она тоже это прекрасно понимает. — Иди домой, слышишь?       По-прежнему не поворачиваю к ней голову, только поднимаюсь и хлопаю себя по карманам — вот досада, ни одной сигареты и зажигалки.       Засовываю руки в карманы, силясь не повернуться к мышонку. Но Ксения сама медленно и нерешительно подходит ко мне.       — А если честно? — она спрашивает с такой надеждой, что я не выдерживаю и поворачиваюсь к ней — в её взгляде столько неловкости, неуверенности, робости, что я чувствую укол вины в груди за то, что собираюсь сказать.       — Что ты рассчитываешь услышать? — спрашиваю медленно, но грубо, смотря на неё хмуро.       — Ну, я подумала, что…       — Кажется, ты поддалась глупости своих одноклассниц и подумала что-то не то. Моё к тебе хорошее отношение связано исключительно с тем, что я пожалел тебя — белую ворону в классе. Сам виноват — знал ведь, что ты не сможешь отличить одно от другого и примешь снисходительность и жалость за что-то совершенно невозможное.       Ксения с каждой секундой выглядит всё более растерянной и подавленной. Я прекрасно знаю, что мои слова для неё жестоки. Очень жестоки. И после них вернуть всё в прежнее русло между нами не получится.       Как бы мне хотелось избавиться от наших дополнительных, но знаю, что это сделать намного сложнее, чем кажется. Легче оставить как есть. А мои слова теперь будут висеть между нами острыми ножами.       И хорошо.       Я видел и раньше, и сейчас — она открывается излишне, разрешает тоже лишнее. Другая на её месте давно провела бы границу, но она не может — сначала слишком робкая, а теперь… Чёрт возьми, я почти уверен, что дело не в робости. В глупости, конечно же.       Девчонки-подростки, мечтающие о взрослом мужике, совсем не понимают того, что их ждёт на самом деле. И речь даже не об очевидных сложностях таких отношений, а о куда более глубоких и серьёзных. Способных нанести столько ран и травм, что вовек не оправишься. Особенно с таким, как я — изломанным с самого начала, с неудачным браком за спиной, с потерей, которая не отпускает до сих пор.       Эти слова должны остудить не только её, но и мне не позволять пересекать границу в будущем.       — Я не верю вам, — через время затянувшегося молчания выдаёт Ксения. Сжимая край своей спортивной кофты в кулаках, она смотрит на меня исподлобья. Серьёзно, упрямо, непоколебимо.       — Это твоё дело, — вздыхаю почти театрально, пиная камень под ногами и поглубже засовывая руки в карманы спортивок.       Внезапно для самого себя вся эта ситуация в зале показала мне чёткую картинку. Такое бывает, когда долго не обращаешь внимания на какой-то предмет в комнате, а потом почему-то вдруг смотришь и словно видишь впервые, но вместе с тем хорошо его знаешь. Рассматриваешь все его грани, подмечаешь цвета, чувствуешь каждый скол или царапинку или, наоборот, трогаешь отполированный бок, и всё вокруг кажется таким реальным. Здесь и сейчас.       Так и этот глупый, неправильный импульс. Теперь я отчётливо вижу, что перешёл границы, что позволил себе перенести на неё все те чувства, желания и мечты, которые предназначались не ей. И если сейчас не очнулся бы, то кто знает, как далеко позволил бы зайти.       — Я… Я никому не скажу, не бойтесь, — Ксения опускает голову и сжимает край своей кофты ещё сильнее, до побелевших костяшек.       С губ снова рвётся усмешка. Этот разговор начинает превращаться во что-то до нелепости странное и… неприятное.       — О чём? — спрашиваю совершенно серьёзно и надеюсь на ответ. Мне хочется узнать, как она видит произошедшее. Насколько всё… плохо.       — Ну… — она выдыхает, мнётся, явно не решаясь озвучить мысли. Или просто не может подобрать слов, чтобы описать мой глупый поступок. — Я понимаю, что наш разговор и… прикосновение были излишне откровенные для ученицы и учителя. Что мы оба поступили неправильно в глазах других. Если бы кто-то знал, конечно же.       Ксения не поднимает на меня взгляд, и, несмотря на холод и дождь, её щёки горят от смущения, пока она пытается ровно и без запинок закончить свою мысль.       — Иди домой. — Спустя недолгую паузу, в упор глядя на неё, наконец отвечаю и, вытащив руки из карманов, направляюсь мимо девчонки обратно в спортивный зал, чтобы забрать вещи и поскорее вернуться домой.       — Кирилл Павлович! — её оклик догоняет меня на полпути, и я только вздыхаю.       — Домой, Мотылькова! Хватит на сегодня неправильных слов и поступков, — бросаю через плечо и быстро скрываюсь за дверью в надежде, что она не последует за мной. Хочется побыть одному, привести мысли в порядок, и просто внутри сидит тревога, с которой требуется разобраться.       К моему счастью, Ксения не появляется. Мимоходом внутри колет лёгкая вина за то, что оставил её под дождём, но откидываю эту мысль — это не страшно, она взрослая девочка, может о себе позаботиться хотя бы в таких ситуациях.       Но всё же тороплюсь и быстро собираю вещи. Не переодеваясь, отправляюсь к выходу из школы, затем на парковку, где спешно сажусь в машину и без промедлений выезжаю со школьного двора.

//

      На полпути к дому начинает настойчиво звонить мобильный. С удивлением узнаю в цифрах неопределившегося номера — номер отца.       — Да, — отвечаю, не зная, как ещё поприветствовать родителя.       — Как ты? Отдыхаешь? Каникулы ведь. — Похоже, отцу так же неловко, как и мне.       — Работаю, занимаюсь дополнительно с детьми, — бросаю в ответ сухо, внимательно смотря на дорогу, пока выворачиваю руль налево.       — Это хорошо, хорошо, — отец замолкает, явно не зная, как подступиться к главной причине звонка.       — У тебя всё в порядке? Что-то случилось, раз сам звонишь? — стараюсь, чтобы голос звучал мягче.       — Со мной всё хорошо, спасибо, что спросил, — отец будто бы действительно рад моему вопросу и благодарит вполне искренне. — Я встречался с Денисом. Он рассказал и показал всё, что ему удалось узнать.       В этот момент подъезжаю к дому и останавливаюсь, глуша машину. Хмыкаю на его слова против воли, не зная, что сказать.       — Извини, что не поверил тебе сразу, — наконец добавляет отец, и внутри всё сжимается. Казалось бы, простые слова, но сколько эмоций они могут вызвать.       Сжимаю руку на руле, чувствуя, как по коже бегут мурашки. От чего-то, точно ребёнок, чувствую прилив обиды и досады. Где-то глубоко внутри всё кричит: «Я же говорил тебе!». Но вслух я этого не говорю.       — Ну, как ты часто любишь говорить — правда всегда всплывёт. На мне нет вины, и беспокоиться мне тоже не о чем.       — Проблемы с Мироновым, к сожалению, ещё не решены. Я говорил и с ним, но факты и доводы не кажутся ему особо убедительными. Но уверен, что мы сможем с этим справиться, и, думаю, ты можешь вернуться домой. Пусть он не до конца верит, но, похоже, что опасности для тебя больше нет. Во всяком случае, он заверил меня, что ничего не сделает тебе.       — Как щедро с его стороны, — усмехаюсь, растирая переносицу. Миронов тот ещё добрый дядюшка.       — Так что? — уточняет отец, выждав несколько секунд.       — Что что? — хмурюсь, не совсем понимая, про что он говорит. Его монолог достиг меня только частично, затемнённый внутренней нарастающей тревогой, хотя я бы должен испытывать облегчение.       — Возвращайся домой, Кир, — повторяет отец ласково. Я знаю, что ему неловко за тот разговор и своё поведение.       — Я останусь до конца учебного года, — отвечаю неожиданно даже для самого себя. Неясная тревога ворочается внутри, заставляя путаться мысли. Что может быть лучше возвращения домой? К привычной жизни? К размеренной, зависящей от меня и моих решений, желаний? Но язык не поворачивается сказать «да».       — Да брось, Николай Антонович поворчит и отпустит. Он изначально понимал, что ты надолго не останешься, — на том конце отец явно хмурится, из-за чего меняется его голос. Он удивлён и определённо недоволен.       — Ты сам учил меня: если взялся за что-то, то доведи до конца. Пообещал — сделай. Я не хочу подводить ни Николая Антоновича, ни детей, ни других учителей. Будет сложно найти и учителя, и классного руководителя, — говорю даже не задумываясь и понимаю, что причина моего ответа заключается исключительно в том, что я пока не готов уехать и окончательно проститься с этим местом. И с призраком Маши. А может, и с мышонком.       — Мне отрадно слышать, что ты стал ответственнее, но думаю, что этот вопрос можно было бы решить при желании. — Отец настаивает, и я не сомневаюсь — при желании он действительно мог бы решить этот вопрос, подёргав за ниточки своих знакомств.       — Я хочу закончить то, что начал, самостоятельно. Это будет правильно, — мой голос звучит непреклонно, и отец сдаётся.       — Хорошо, всё равно пока что твоё присутствие здесь не обязательно для дел, но знай, что ты можешь вернуться в любой момент.       — Спасибо, папа, — не нахожусь, что ещё сказать ему, как и он, потому коротко прощается и сбрасывает звонок. А я продолжаю сидеть в машине, смотреть на дождь и пытаться собрать все мысли и чувства воедино. Зачем я отказался на самом деле? Зачем рискую не только своим душевным равновесием, но и явно её? Зачем оставляю лазейки для глупости и боли?       Выдыхаю и, вцепившись в руль, упираюсь в него лбом.       Что я творю?

//

      Школьные каникулы летели стремительно. Занятие с Ксенией прошло именно так, как и должно было пройти: без лишних разговоров, без ненужных вопросов, сдержанно, подчёркнуто официально. Я держал дистанцию, следил за каждым словом, не позволял себе даже взгляда, который можно было бы истолковать иначе, чем отношения учителя и ученицы.       И хоть я видел, что Ксения грустила из-за этой холодности, но держалась под стать мне. Подчёркнуто уважительно, степенно, выкладывалась по полной, будто делала всё, чтобы у меня не было ни единого шанса придраться к ней.       И пусть всё прошло так, как и положено, но внутри было скользкое чувство неудовлетворённости. Будто напротив — я сделал всё ровно наоборот — неправильно.       — Кирилл Павлович?       Вздрагиваю от собственного имени, выводящего меня из мыслей.       — Что? — переспрашиваю отстранённо, пытаясь вернуться в реальность и прерванный разговор. Или, точнее, объяснение.       — Вот это уравнение не понимаю, — указывает пальцем Агаева и переводит на меня взгляд.       Смотрю на пример и вздыхаю. Кажется, его я уже объяснял. Почему-то складывается ощущение, что Агаева старательно изображает дуру — здесь плохо, а тут уже хорошо. А понимание второго без первого как бы не может быть.       Всё же терпеливо повторяю объяснение, привожу новые примеры, помогаю разобрать уравнение и даю вариант полегче, чтобы лучше доходило.       — А чем вы занимаетесь в свободное время? — решая новое уравнение, которое не похоже, чтобы вызвало сложности, интересуется Маша.       Мои мысли почти снова уплыли куда-то далеко, когда она озвучила вопрос.       — Личные дела учителя — это личные дела учителя, Агаева. Тебе незачем этого знать, — устало огрызаюсь, хотя стараюсь, чтобы звучало не слишком злобно.       — Я не прошу рассказывать вас о чём-то сокровенном, но мне кажется, было бы намного легче и лучше проводить занятия, если бы отношения были бы чуть… доверительнее? — Маша старательно подбирает слова, и я снова вздыхаю.       За то недолгое время, которое провожу за занятиями с Агаевой, я уже понял, что она крайне приставучая и упёртая. Даже после того, как попытаешься её осадить, она по-прежнему гнёт свою линию. Бесстрашная и глупая девчонка.       — Спортом и чтением, — решаю ответить честно, но вдаваться в подробности желания нет, пусть это и безобидно. — Ну а ты?       Агаева тут же оживляется, и появляется блеск в глазах, но мой вопрос продиктован вовсе не заинтересованностью в ученице, точнее, не в этой ученице. Ловлю себя на том, что просто хочу узнать что-то о мышонке. Они же вроде как дружат.       — Я хожу на вокал, а ещё мне нравится учить английский, и поэтому много смотрю фильмов и сериалов без перевода, — Маша продолжала ещё перечислять, накручивая на наманикюренный палец каштановую прядь, с которой уже почти смылась медно-рыжая краска.       — Ну а друзья? — спрашиваю резче, чем стоило бы. Хотя спрашивать вообще не стоило.       — Друзья… Да не то чтобы у меня есть прямо друзья. Приятели, скорее, школьные подружки, но чтобы прямо друзья, — Маша пожимает плечами и разворачивается ко мне, складывая на спинку стула руки, наблюдая за мной.       — А как же Мотылькова? Я думал, вы крепко дружите, — стараюсь, чтобы мои слова звучали как бы невзначай.       — Дружили, но в последнее время мы почти не общаемся, — она пожимает плечами и надувает губы, хмурясь.       — И что? Разве из-за этого вы резко перестали быть подругами? Дружба — это не общение нон-стопом. Можно не общаться недели и даже месяцы-другой, всякое в жизни бывает, но оставаться друзьями и всегда прийти на выручку в сложной ситуации или искренне разделить радость, поддержать, быть рядом, когда это нужно. — Даже не удивляюсь, когда Агаева выдаёт свой ответ. Почему-то нечто подобное и ожидал от неё. В конце концов, большинство из этих обалдуев мыслят ещё недостаточно зрелыми категориями.       Маша смотрит на меня задумчиво, пытаясь переварить услышанную информацию.       — Люди остаются друзьями даже тогда, когда врут друг другу и любят одного человека? — её голос звучит как-то подозрительно любопытно, но всё же хмуро и с досадой.       — Про ложь мне ответить сложно, бывает всякое, но всё же нет — если в отношениях появляется ложь, то это уже ненормальные отношения, а вот про любовь… — усмехаюсь, прищуриваясь, но внутри неприятно царапает, как только представляю, что Ксения соперничает с Агаевой за чьё-то сердце. Она же такая…Она явно не готова к отношениям с каким-то шалопаем, который враз разобьёт ей сердце. Ей нужен кто-то более зрелый, взрослый, кто-то…       Осекаю поток мыслей и снова делаю выражение лица серьёзным.       — Во-первых, вы ещё слишком юные, чтобы говорить про любовь серьёзно, а во-вторых, если говорить про дружбу — то да, можно любить одного человека и оставаться друзьями. Всё зависит от приоритетов и уважения в ваших отношениях. Не всё зависит от тебя — тот, кто нравится тебе, может выбрать твою подругу, и будет хорошо, если ты примешь его решение с уважением и не будешь винить в этом подругу.       — А у вас много отношений было? Говорите так, как будто богатый опыт за плечами, — Маша придвигается чуть ближе, глядя на меня с большим любопытством.       Смиряю её холодным, раздражённым взглядом и поджимаю губы.       — Решай уравнения, Агаева, — пресекаю дальнейший разговор и тыкаю в её тетрадку.       Маша нехотя возвращается к решению примеров, но кажется, что её мысли занимает что-то другое. Впрочем, как и мои.       Её слова никак не выходят из головы. Она явно говорила про Ксению. Мне сложно представить, чтобы она с кем-то всерьёз встречалась. Хрупкая, неуверенная, слишком ранимая и воспринимающая всё слишком серьёзно и близко к сердцу. А после истории с Ореповым…       Кулаки сами по себе сжимаются с силой, и мне стоит немалых усилий, чтобы без лишней суеты расслабиться, но от мыслей деться никуда не получается.       — А кто… этот счастливчик, которого вы не можете поделить с Мотыльковой? — вопрос звучит раньше, чем успеваю оценить все «за» и «против», чтобы спросить.       Маша резко поднимает голову и смотрит на меня несколько долгих секунд.       — А почему вы спрашиваете? — Неужели она что-то подозревает? Сердце пропускает удар.       — Да просто сложно представить, чтобы кто-то из класса орангутангов мог бы кого-то заинтересовать, — пожимаю плечами, стараясь сделать вид, что не так уж мне и интересно, не так уж меня это и волнует.       — Будто вы никогда не были подростком и сами не знаете, как это бывает, — Маша коротко смеётся и снова пожимает плечами.       Ответ меня совершенно не устраивает, и я молчу в ожидании, что она скажет что-то ещё, но она молчит, продолжая решать примеры.       — И что, Ксения серьёзно соперничает с тобой за его внимание? — не сдержавшись, спрашиваю Машу, которая замирает.       Она выпрямляется и хмурится, морщась.       — Опять вы про неё спрашиваете, — как-то недовольно констатирует факт Агаева. — Она что, нравится вам?       — Что? — её вопрос оглушает, и я едва не поперхнулся воздухом, глядя на девчонку во все глаза.       С одной стороны, я понимаю, что она не может знать о моём смятении и о том, что в мышонке я вижу погибшую жену, с другой стороны, внутри всё вздрагивает, заставляя сердце биться быстрее.       — Вы к ней, как будто, относитесь лучше, чем к кому бы то ни было в классе. Как-то бережнее, что ли? Мягче? Это потому, что вы проводите с ней много времени на дополнительных? Или вас связывает что-то ещё? — Маша спрашивает с искренней досадой, и на мгновение я серьёзно думаю о том, что «этот кто-то», о ком говорила Агаева, — я. Потому что со стороны можно подумать, что она сейчас ревнует.       Но воспринимать действительно серьёзно нечто подобное просто не могу. Да, ни для кого не секрет, что девчонки, да что там, учительницы тоже, заглядываются на меня. Но если со взрослыми женщинами я ещё могу понять, то школьницы… Это как-то несерьёзно.       — Не говори ерунды, — наконец получается взять себя в руки и ответить в привычной холодной манере, даже раздражённее, чем обычно. Но Агаеву, кажется, это не волнует.       — Ну а что? Любовь рождается и из меньшего. Разве для неё нужны какие-то условности? Можно влюбиться в человека просто потому что. Крепко и бесповоротно. И это чувство останется на всю жизнь. Даже если будут другие крепкие и настоящие отношения — того одного человека можно и не забыть. Необязательно его хорошо знать или любить за какие-то качества. Разве нет? Разве любовь выбирает?       Маша, на удивление, говорила неглупые, даже в чём-то взрослые вещи. Будто бы знала что-то о любви. Однако ответить ей что-то не менее серьёзное я не могу.       — Чтобы полюбить кого-то она, как минимум, должна быть совершеннолетней. Иначе это статья Уголовного кодекса. А в вашем случае этот кто-то должен быть с вами на одном уровне интеллекта — одной внешности для глубокого чувства мало, поверь, — смотрю на часы и с облегчением выдыхаю. — Всё, время вышло. Собирай вещи и дуй домой, а это, — протягиваю заранее заготовленные примеры на отдельном листе, — домашнее задание.       Маша хочет что-то ответить. По глазам вижу, что внутри бурлит буйная мозговая и эмоциональная деятельность, но она решает промолчать. Возможно, предусмотрительно. И я благодарен ей хотя бы за это. Разговаривать с ней о любви, её или моей, нет никакого желания. Даже наоборот — вызывает раздражение и неприятие. Тем более, что на мои вопросы она не отвечает, а значит, что узнать что-то про мышонка у меня не получится.       — До свидания, Кирилл Павлович, до следующей недели, — прощается Маша, и я сдерживаюсь, чтобы не показать, как меня передёргивает внутри от её приторно-ласкового, мягкого голоса. Будто бы это может сделать её красивее или привлекательнее в моих глазах.       Иду на кухню и попутно беру с коридорной полки сигареты и зажигалку. Уже привычно открываю окно настежь и устраиваюсь на кухонном кресле, закуривая.       Слова Маши мне не дают покоя. Кажется невозможным, чтобы напуганная Ксения, которая даже говорить нормально о той ночи с Ореповым не хочет, так яро добивалась чьего-то внимания, чтобы аж похерить отношения с подругой.       Конечно, не мне судить об их отношениях, и, может, Мышонок Агаеву и не считает лучшей подругой, но со стороны всегда так казалось.       Мысли медленно перетекли из жалости к Мотыльковой в раздражение, заставляющее сжимать сигарету слишком плотно в зубах до неприятного скрежета.       Как мантру повторяю про себя: это не должно меня волновать. Её жизнь меня не касается. Она не Маша. Она ребёнок. Я не должен даже думать о ней.       С тихим стоном кидаю недокуренный бычок в окно и со стуком захлопываю хлипкую оконную раму, пусть и пластиковую, которой уже лет двадцать, не меньше.       Нужно было соглашаться на предложение отца и послать всё к чёрту.       Это не моя жизнь, не мои люди, не мои проблемы.