Часть 20
13 октября 2025 г., 17:00
Школьные каникулы пролетели бессовестно быстро. Но для меня это стало облегчением. Долгие дни в своей комнате, когда не было ни уроков, ни домашней работы, ни дополнительных по разным предметам, сводили с ума.
Мою голову никак не покидали слова, брошенные Кириллом Павловичем. И пусть я не верю в них, не хочу верить, но какая-то моя часть ломалась под их весом.
С того дня прошло больше недели.
Всё это время Кирилл Павлович вёл себя до безобразия обычно. Хлёстко шутил, огрызался на учеников, не скупился на эпитеты и прилагательные, на метафоры, когда описывал умственные и физические способности своих обалдуев, как он любит нас называть.
А со мной… Со мной он отстранённый. Его поведение практически идеальное. Ни одного лишнего слова, ни одного хлёсткого или едкого замечания или оскорбления. Он кажется равнодушным. Будто пытается не замечать меня, вынужденно обращаясь ко мне, выглядя в эти моменты точно мученик, который ступает по гвоздям.
В этой тишине с его стороны понимаю, что мне безумно холодно. То малое тепло, которое я получала от него всё это время, оказалось жизненно необходимым, а теперь мне кажется, что я одинока как никогда.
Кто-то скажет: «Да что такого было-то?» А мне кажется, что так тепло мне давно не было.
Так безопасно. Так уютно, хоть и неловко. Кажется, что я никогда в жизни ничего так не хотела, как быть спутником на его орбите.
— Ксюш, не убегай, пожалуйста. — Из болота мыслей выдёргивает знакомый голос Артёма, и я невольно дёргаюсь в сторону, больно ударяясь бедром о край радиатора. — Позволь мне хотя бы попробовать оправдаться, пожалуйста.
— По-твоему, такое можно оправдать? — выдыхаю со свистом сквозь зубы и прижимаю к себе сумку, делая полшага назад.
— Нет, конечно, нет, — Артём не двигается с места, сжимая кулаки. Вижу по его лицу, что он в отчаянье, но едва ли это меня трогает. — Этому нет ни оправдания, ни объяснения. Я… Я всего лишь хотел попросить прощения. Пожалуйста, Ксюш, прости меня. Я… дурак, последний мудак, животное, я… — он делает полшага вперёд, и я тут же дёргаюсь, отступая назад.
Несмотря на понимание, что тут Орепов мне ничего не сделает, тело, как защитная реакция, хочет держаться как можно дальше от него.
— Ты права во всём, что думаешь обо мне, но я был пьян в стельку, я приревновал и… — он опускает голову, ероша волосы, а затем тянет за них до тихого шипения сквозь зубы. — Меня нельзя оправдать, и я неимоверно рад, что физрук появился так вовремя. Я не оправдываю себя и не буду говорить, что остановился бы, осознал бы. Но поверь мне, пожалуйста, это первый раз, когда я ощутил в себе эту темноту. И это меня напугало. Клянусь тебе, я больше никогда…
— О чём вы тут шепчитесь? — Маша появляется из-за спины Орепова.
В коридоре полнейшая тишина. Я специально пришла пораньше в надежде, что смогу застать Кирилла Павловича — сегодня первым уроком стоит физкультура, но вместо него встретила Артёма, пришедшего пораньше явно с похожей целью.
— Да ни о чём, — бросаю, неотрывно глядя на Орепова, — пойдём в раздевалку, — прежде чем Маша успевает что-то ещё спросить или сказать, тащу её за руку, желая убраться подальше от Артёма.
— Ты чего? — Маша удивлённо смотрит на меня, когда я силком затягиваю её в раздевалку и с облегчением закрываю дверь, прислоняясь к ней спиной. — Вы что, поругались?
— Нет, всё в порядке, просто в коридоре холодно. Тут теплее. — Это, конечно, правда, но не настолько уж в крошечном помещении и теплее. — Как каникулы? — спрашиваю, чтобы перевести тему.
— Да никак, обычно, — Маша пожимает плечами, и я вижу, что она не хочет развивать этот вопрос, — а твои?
— Нормально, — опускаюсь на лавку рядом с радиатором, — ходила на дополнительные с Кириллом Павловичем, — как бы невзначай отвечаю, надеясь, что Маша расскажет и о своих занятиях.
За дверью слышится шум — пришли мальчишки, — я невольно перевожу взгляд на дверь, пытаясь уловить нотки знакомого голоса. Не сдерживаюсь и усмехаюсь сама себе: и когда всё зашло так далеко?
— Маман тебя совсем не жалеет, — хмыкает Маша и достаёт форму из пакета.
— Да это не она — я сама, — вздыхаю и следую её примеру: достаю форму и начинаю переодеваться.
Чувствую на себе взгляд Маши и поднимаю голову, вскидываю бровь, глядя в ответ вопросительно.
— Откуда такое рвение? Тебе же не нравились дополнительные с ним. — Это «с ним» звучит так, словно их отношения ближе, чем может показаться. Ответ Маши выдаёт её напряжённость — ещё одна искра, и она вспыхнет.
— Всё оказалось не так плохо. Ко всему, шансы на хорошую оценку возрастают.
— Вот она — сила воли. Ты готова перебороть себя ради оценки, а я так не могу, — как-то мечтательно, резко расслабившись, отвечает Маша. — Но я понимаю твою целеустремлённость, — загадочно бросает она и подмигивает.
Прежде чем успеваю что-то ответить, в раздевалку со смехом заваливается стайка одноклассниц во главе с Женей. Они что-то оживлённо обсуждают, прерываясь на приветствие. Маша сразу вливается в их разговор, а до меня он долетает обрывками, которые я не могу осмыслить.
Переодевшись, решаю попробовать выбраться в зал — не станет же Орепов донимать меня, когда собралось уже столько людей?
Удивительно, что учеников в зале не так много, но и Артёма тоже нет, к моему облегчению.
Подхожу ближе к кабинету учителя. Несколько секунд колеблюсь, не попытаться ли постучать и войти? Вдруг он уже пришёл? Но потом понимаю, что это бессмысленно — мне даже нечего ему сказать. Потому просто сажусь на скамейку рядом с входом в кабинет и упираюсь локтями в колени, укладывая голову на ладони.
Думая о Кирилле Павловиче всё это время, я то и дело боялась, что пытаюсь себя обмануть. Но тем не менее меня не отпускает чувство, что некий интерес с его стороны есть. Может, не в том ключе, в котором обычно ожидаешь, но это явно нечто иное, чем просто интерес учителя к вверенной под опеку ученице.
Мало-помалу в зале прибавляется одноклассников, и я вздыхаю разочарованно, понимая, что не успею застать учителя до того, как начнётся занятие.
Он появляется за несколько минут до звонка, когда показывается и компания девочек из раздевалки. От моего взгляда не укрывается, как Маша резво подскакивает к нему и что-то говорит, а Кирилл Павлович морщится, но всё же останавливается и лезет зачем-то в телефон, после чего даёт короткий ответ и направляется к кабинету.
Маша стоит некоторое время и смотрит ему вслед с довольной улыбкой, пока её взгляд не натыкается на мой. Только тогда она отворачивается и спешит догнать девчонок, которые собрались на скамейке по другую сторону от двери кабинета.
— Чего сидим, кого ждём? Отдельное приглашение? — Его фигура нависает надо мной внезапно, но в тот же момент понимаю, что все уже потянулись к построению, а я одна сижу, утонувшая в своих мыслях.
Пискнув быстрое «извините», я встала в строй, стараясь сфокусироваться на занятии, а не на учителе и на мыслях о нашей последней встрече тет-а-тет, которая выходила за рамки простого занятия.
Но сосредоточиться не выходит.
К середине занятия нас делят на команды для игры в гандбол. К горлу подступает неприятный ком. Подобные игры — не моё. Слишком агрессивные и жёсткие. И то ли дело в этом, то ли в том, что я так и не могу выбросить из головы слова, что учитель тогда сказал мне, явно желая задеть и провести между нами таким образом черту, но уже в начале я с коротким вскриком отдёргиваю руку от летевшего ко мне мяча.
Тихо постанывая, рассматриваю палец, который моментально начинает краснеть.
— Мотылькова, что у тебя? — его холодный голос разрезает шум зала, и я спиной чувствую, что он подошёл.
— Ничего серьёзного, просто палец ударила. — Мне хочется сказать что-то другое, что-то, что заставило бы его обратить на меня внимание, но, видимо, гордость не позволяет, и я пытаюсь отнекиваться, говоря, что это ерунда.
Однако Кирилл Павлович крепко берёт меня за предплечье, подтягивая к себе, а потом цепко обхватывает запястье левой руки, приподнимая и рассматривая повреждённый палец.
Учитель поднимает взгляд, встречаясь с моим. Пытаюсь высвободить руку из его хватки, но ничего не получается.
Он смотрит дольше, чем следовало, и держит тем более дольше, чем вообще может себе позволить.
В его взгляде будто отражаются его мысли и чувства: от беспокойства до желания помочь, и вместе с тем необходимость держать дистанцию, чтобы не перейти черту, которую сочтут аморальной.
— Разрешите, я пойду в медпункт? — нарушаю молчание первой, краем глаза замечая, что на нас начинают коситься ученики.
Кирилл Павлович отпускает, даже нет — почти бросает — мою руку и резко отступает. Лишь кивает на мой вопрос и удаляется на другой конец зала, отдавая команду продолжать заниматься.
Медпункт уже по классике закрыт. Если бы не те редкие случаи, когда медсестру всё же видели, то можно было бы сложить легенду о призраке медсестры или что-то в этом духе.
Понимая, что, вероятнее всего, она просто опаздывает, решаю немного подождать. Но через десять минут ожидания возвращаюсь в зал.
Там по-прежнему во всю идёт игра. Гомон, стук мячей, скрип кроссовок по покрытию, возгласы ребят и свисток учителя.
Прохожу к ближайшей скамейке и усаживаюсь в надежде, что меня не заметят. Играть с ноющим, уже немного припухшим пальцем никакого желания нет. Впрочем, сказать по правде — его не было изначально.
Стараюсь не смотреть в сторону учителя и просто наблюдаю за играющими, прикидываясь ветошью, но, несмотря на все мои старания, Кирилл Павлович скоро оказывается рядом со мной.
— Что сказала медсестра? — он спрашивает спокойно, будто бы невзначай, но его взгляд прикован ко мне, и под ним хочется сжаться и просто исчезнуть. Отчего-то кажется невыносимо тяжёлым.
— Её нет — кабинет закрыт, — отвечаю негромко, не замечая, как хохлюсь точно воробушек.
Он вздыхает и уже привычным, знакомым мне жестом растирает переносицу, хмурясь.
— Если к концу урока не появится — поедем в больницу, — говорит он так, что слова возражения застревают в горле. А спустя несколько секунд внутри что-то маленькое и наивное шепчет: «Пусть её не будет, пусть ей не будет».
— У вас ведь уроки, неудобно, — пытаюсь всё же как-то отказаться от этой затеи.
— Тебе повезло — у меня окно, — через плечо, уже уходя, бросает Кирилл Павлович.
//
В машине стояла гробовая тишина. Кирилл Павлович даже не смотрел в мою сторону, а я вжалась в сиденье и поближе к двери — как в первый день, когда мы встретились. Только тогда он пугал меня, а сейчас мне было ужасно неловко и… горько. Хотелось разорвать это молчание, но я не знаю, что сказать. И можно ли? С тех пор как закончилось занятие, и Кирилл Павлович велел ждать у выхода в школу, а сам пошёл в кабинет директора, видимо, сказать о ситуации, со мной он не перекинулся ни словом. Ситуация не изменилась и в больнице. Травмпункт снова встретил тишиной и плохим освещением. Мы молча шли по коридору к нужному кабинету — Кирилл Павлович впереди, а я плелась за ним, чувствуя, как мне нечем дышать, — он был похож на грозовое облако. Нет, скорее на айсберг, погубивший «Титаник». Такой же непреклонный, холодный и безучастный к жизни несчастного корабля, осмелившегося пересечь его траекторию. В кабинете нас встречает немолодая женщина. На вид крайне суровая, но на деле оказавшаяся весьма приятной и чуткой. Кирилл Павлович вкратце объясняет произошедшее под её сочувствующий взгляд, и она принимается за осмотр. По итогу выявлен лишь сильный ушиб, ни перелома, ни вывиха, ни трещины. Назначены мази и обезболивающее, если будет сильно болеть. Почему-то от того, что со мной ничего серьёзного, щёки быстро пунцовеют. Кажется, словно это моя попытка привлечь к себе внимание, хотя на деле я не просила возиться со мной. Но внутри всё неприятно съёживается от ощущения неловкости и собственной глупости. Кирилл Павлович бросает короткое «идём», и я снова покорно следую за ним. Школу никто не отменял — писать я по-прежнему могу, как и заниматься в целом. Но идти туда совсем не хочется. По правде говоря, я и сама не знаю, чего хочу. Проходя мимо автомата с напитками, я замедляюсь. Хочется чего-то тёплого. Промозглая погода, холодная больница и неприятная ситуация, кажется, понижают мою температуру до той точки, когда я готова впасть в анабиоз и больше не просыпаться. — Подождите, пожалуйста. — Кирилл Павлович оборачивается ко мне, вопросительно изгибая бровь. — Замёрзла, хочу выпить тёплого, — сконфуженно, сама не зная почему, бормочу и роюсь в своей сумке в поисках кошелька. Но раньше, чем успеваю его достать, Кирилл Павлович уже закидывает монетки в автомат. — Какой хочешь? — спрашивает он негромко и впервые за все эти дни — спокойно. — Г-горячий шоколад, — ещё больше смущаюсь, растерянно глядя на учителя. И даже не знаю, как поступать теперь: благодарно принять напиток или попытаться вернуть ему деньги? Снова молча стоим под жужжание аппарата, пока тот заполняет картонный стаканчик. Когда его можно забирать, хочу протянуть руку, но Кирилл Павлович меня опережает и сам даёт мне в руку стакан. — Осторожно, горячий, — всё так же негромко предупреждает он. И правда — держать одной рукой стакан не очень удобно, приходится приспосабливаться, использовать здоровые пальцы левой. — Спасибо. — Мне совсем не нравится ощущать это напряжение и неловкость между нами. И я абсолютно точно знаю, что это не моя выдумка, и учителю тоже не по себе. — Идём, — без излишних слов командует он и разворачивается, направляясь к выходу из больницы. На парковке он открывает мне дверь и ждёт, пока я заберусь внутрь, а затем снимает пальто и накидывает на меня, и лишь затем садится в машину сам. Внутри всё тихонько трепещет. Пока он не сел в машину, я делаю глубокий вдох, наслаждаясь ароматом, исходящим от его вещи. К моему удивлению, хоть учитель и завёл машину, но с места не трогается. Он сидит и смотрит перед собой, крепко сжимая руль. — Что-то не так? — спустя минуту или две всё же спрашиваю робко. — Я хочу извиниться за то, что был грубым с тобой, — начал негромко Кирилл Павлович, не поворачивая ко мне лица, — извини, это тоже было неправильно. Но послушай, Ксюша, мы не можем дружить. Кроме того, что я твой учитель — я ещё и мужчина. Со стороны такая дружба может быть принята за совершенно иные отношения. — Он всё продолжает говорить, а внутри меня одновременно всё ликует и покрывается трещинками от досады и ломающейся надежды. — У меня есть и другие причины, о которых я не могу или, скорее, не хочу говорить. Не только с тобой — с кем бы то ни было. Эти причины тоже являются помехой на пути дружеских отношений между нами. Он говорит, и кажется, что сам не сильно верит в то, что произносит. Как будто он говорит то, что должен сказать, что правильно. — Меня не очень волнует, что подумают окружающие, — наконец выговариваю тихо, опустив голову, и вздыхаю. — Вам, возможно, невдомёк, но с вами я впервые за долгое время почувствовала… что-то. — Хочу сказать про безопасность и тепло, но потом понимаю, что честнее будет ответить в целом про чувства. — Я надеюсь, что мои подозрения беспочвенные, и я просто дурак с высоким самомнением, но боюсь, что ты говоришь о чувствах, которые невозможны между нами. — Кирилл Павлович подбирает слова аккуратно, явно боясь сделать этим разговором ещё хуже, чем было. — А даже если и так? — спрашиваю внезапно. И откуда только смелость взялась? — Это ведь мои чувства, и я, кажется, не навязывала их вам. Он молчит, крепко сжимая руль и поджимая губы, тяжело вздыхая. Мелко кивает, морщась. — Ты права, каждый раз, когда происходило что-то неправильное, причиной тому был я, а не ты. И именно я мог ввести тебя в заблуждение. — Не волнуйтесь, я понимаю. Всё понимаю. Вам не о чем волноваться, — язык не поворачивается сказать нужные слова, обнадёжить и успокоить его, что никаких чувств нет. Но, кажется, мои слова он интерпретирует именно так. — Я не хотел обидеть тебя и тем более сделать тебе больно, — учитель продолжает говорить, не глядя на меня. — Не волнуйтесь, я понимаю и никакой обиды на вас не держу, — отвечаю моментально, почти перебивая его. Кирилл Павлович поворачивается ко мне, и во взгляде его такая тоска, что сердце сжимается. Хочется потянуться к нему, коснуться его руки, щеки, обнять. Но я не смею. Особенно после всего того, что только что было сказано. — Орепов тебя не достаёт? — резко меняя тему, интересуется учитель. — Бесконечно пытается извиниться, — молчу недолго перед тем, как ответить. По коже бегут мурашки, ведь в голове сразу всплывает тот вечер. — Даже не знаю, что делал бы на его месте, — тянет Кирилл Павлович задумчиво, по-прежнему глядя на меня. — Не могу представить, чтобы вы когда-то могли бы оказаться на его месте. Вы ведь совсем не такой, — усмехаюсь, делая наконец глоток горячего шоколада, который немного остыл. Крышечки не было, потому всю дорогу до машины я шла очень осторожно, чтобы не расплескать всё содержимое самого большого стакана, который там был. Кирилл Павлович вздыхает и качает головой. — Мне тоже хочется верить, что я не такой, но никто и никогда не знает, какая тьма таится в душе, особенно когда обуревают эмоции, утопленные на дне стакана, — он продолжает внимательно смотреть на меня и в какой-то момент наклоняется, протягивает руку и большим пальцем проводит по верхней губе. Замирает, глядя мне в глаза. Не то испуганный, не то чем-то невозможно огорчённый. Вместо того чтобы отодвинуться, я замираю, как оленёнок в свете фар, но затем мягко улыбаюсь, отставляю стакан и протягиваю руку к нему в ответ, осторожно касаясь его правой брови. — Не замечала раньше, что у вас есть шрам. — Мне нравится смотреть, как его зрачки расширяются, как во взгляде мечется желание оставить всё как есть и страх из-за того, что мы слишком близко. Нравится понимать, что всё же, несмотря на его слова, Кирилл Павлович, если бы было возможно, хотел сохранить нашу своеобразную дружбу. — Мышонок… — он убирает свою руку и прикрывает глаза, но не отстраняется от моей ладони, позволяя касаться своего лица, мягко вести подушечками пальцев по его коже. Кажется, что время остановилось на этом миге. Учитель выглядит таким покорным, словно устал бороться с ветряными мельницами и сдался на участь собственным желаниям и чувствам. Словно решил стереть ту границу, которую так упорно выстраивал между нами последнюю неделю или около того. — Я знаю, нам нельзя дружить, — с лёгкой улыбкой повторяю его слова, а он жмурится и чуть склоняет голову к моей ладони. Как я когда жалась к его. Только его ладонь такая большая, а моя совсем напротив — маленькая и тонкая. — Да, всё верно. Потому что такая дружба не приведёт ни к чему хорошему, поверь. Ты ещё совсем юная, а я, напротив, имею за спиной слишком тяжёлый багаж. И тебе он не понравится. — И пусть он говорит одно, но всё же по-прежнему сидит недвижно, с закрытыми глазами. — Разрешите мне самой решать, что понравится, а что нет, — без какого-либо недовольства возражаю на его слова. И в голосе моём слышатся надежда и просьба. Отчётливая, которую нельзя не услышать. — Если разрешу, то перейду определённые границы. Мы их перейдём, и тебе будет больно, Мышонок. А я не хочу, чтобы тебе было больно. — Кирилл Павлович продолжает говорить, и я удивляюсь тому, как спокойно, как ласково звучат его слова. И как глубоко они западают мне в душу. — Кирилл Павлович… — я сглатываю, шепча его имя. От искры желания до его исполнения всего несколько долей секунды. Я даже не успеваю подумать, прежде чем подаюсь вперёд. В ответ Кирилл Павлович лишь тянет тихое «М?», по-прежнему не открывая глаз. Наверняка слышит шорох и чувствует, как напряглась моя рука на его щеке, но не двигается, лишь склоняет голову сильнее к моей ладони. — Не надо, — шепчет он и открывает глаза, а я замираю в нескольких сантиметрах от его лица. — От этого никому не будет лучше. — Откуда вы знаете? — шепчу в ответ едва дрожащим голосом. — Просто знаю, поверь, — он всё же отстраняется, и я следую его примеру, а затем опускаю голову, нервно загоняя ноготь среднего пальца в валик большого. Внутри всё горит. От стыда и одновременно смелости, на которую я отважилась. А Кирилл Павлович кажется невозмутимым. Наблюдаю за ним краем глаза, пока он смотрит через лобовое стекло куда-то вперёд, на здание больницы. — Я не понимаю вас. Совсем, — наконец решаюсь негромко произнести то, что давно крутится в голове. Кирилл Павлович поворачивается ко мне лицом, вопросительно изогнув бровь, ожидая продолжения или пояснения. — Вы говорите, что нам нельзя дружить, но сами тянетесь ко мне. Говорите, что я ошибаюсь и принимаю ваше внимание за жалость или сочувствие, но поступаете как человек, как мужчина, который нет-нет, но испытывает интерес, — не осмеливаюсь смотреть прямо на него, продолжая теребить пальцы и рассматривать их, пока говорю. — Я не знаю, что сказать тебе, Мышонок. — С его стороны слышится тяжёлый выдох. — У меня есть причины, почему я так поступал. Это не оправдание ни в коем случае — всё это неправильно так или иначе. Просто хочу сказать, что будет разумнее, если ты и сама начнёшь держаться от меня подальше. Выстроишь дистанцию между нами. Будешь охранять границы дозволенного, если вдруг я снова забудусь. — Я не хочу. — Слова звучат громче и жёстче. Поднимаю голову, но не решаюсь посмотреть на учителя, а потому просто смотрю на улицу, и дыхание замирает. Вжимаюсь в кресло и вцепляюсь одной рукой в другую. Чувствую, как физически с лица сползает краска. К машине учителя направляется хмурый Лёша. Сглатываю и глубоко, тяжело дышу, не зная, что делать или что сказать. Давно ли он заметил меня? Видел ли мою выходку? И то, как Кирилл Павлович позволял мне касаться его? — Ты его знаешь? — заметив, на кого я смотрю, интересуется учитель, и я только киваю. — Это мой старший брат, — выдыхаю и быстро сдвигаю пальто учителя с себя, а затем открываю двери и выхожу из машины. Слышу, как Кирилл Павлович следует моему примеру, а Лёша тем временем уже стоит напротив меня. — И как это понимать? — голос его сухой, трескучий, точно воздух перед грозой. — Я… вот… а Кирилл Павлович… — бормочу испуганно, протягивая ему левую руку, на которой забинтован указательный палец. В бинтовании не было необходимости, но, видимо, для виду травматолог решила, что мне не повредит. — Кирилл Павлович Огнев, классный руководитель и учитель физкультуры Ксении, — он ровняется со мной и протягивает Лёше руку. — А, учитель, — Лёша с сомнением смотрит на протянутую руку, но после всё же пожимает её. — Не узнал вас, богатым будете. — Затем переводит взгляд снова на меня. — Ну и как это случилось? — Он кивает на мой палец. — В гандбол неудачно играла, — видя, что я совсем растерялась или, скорее, перетрусила, отвечает за меня Кирилл Павлович. — Да, это Мышидзе умеет, — усмехается Лёша, а затем удивлённо восклицает «что?», когда я негромко шиплю на него за дурацкое прозвище. — В любом случае ничего страшного. Школьной медсестры не было на месте, а у меня было окно, так что решил на всякий случай отвезти её в травмпункт. Мы собирались возвращаться в школу, — совершенно спокойно объясняет учитель, а меж тем я стою не то бледная, не то с алеющими щеками. — Насколько будет плохо, если я заберу её сегодня с оставшихся уроков? — Лёша подмигивает мне и улыбается — значит, ничего не видел, иначе не вёл бы себя так легко. Кирилл Павлович думает недолго, а потом пожимает плечами: — Забирайте, конечно. Я отпрошу её. — Бери свои вещи, Ксюш, пойдём, не будем задерживать твоего преподавателя, — Лёша кивает на машину. — Давайте я подвезу вас. Погода ужасная. — И правда. Хоть дождь сейчас и перестал, но было холодно и ветрено. Начало ноября выдалось суровым. Настолько, что на деревьях едва ли можно было увидеть хотя бы один жёлтый листочек, случайно уцелевший под гнётом ветров. — Да мы сами, не беспокойтесь, — Лёша отнекивается, но Кирилл Павлович снова настаивает, и в итоге Лёша соглашается. Он устраивается на переднем сиденье, а я сзади. Почему-то ужасно неуютно от всей этой ситуации. Сердце колотится бешено, и я не в состоянии связать и двух слов. Лёша сразу стал объяснять, как проехать по нужному адресу, а Кирилл Павлович не стал говорить, что он знает, как попасть к моему дому. Впрочем, в этом не было бы ничего эдакого, но я благодарна ему, что он промолчал. Как только мы выбрались из машины и попрощались с Кириллом Павловичем, Лёша усмехнулся, провожая автомобиль взглядом: — Какой заботливый у тебя препод. Захотелось сразу же возразить, ответить, что он способен быть невыносимым исчадием ада, но вместо ответа я просто пожала плечами и направилась к дому. — Давно ты вернулся? — решаю перевести тему. — Ты обещал мне ужин-знакомство с твоей девушкой, — ещё больше уводя разговор в сторону, напоминаю я. — Эх, Мышидзе, и откуда ты такая любопытная да с хорошей памятью? — Лёша обнимает меня за плечи, а я облегчённо выдыхаю под его рассказ о командировке. В голове теперь вертелась только одна мысль, вытеснив все про учителя, лишь бы Лёша с мамой не поссорились в очередной раз.
