Часть 23
13 апреля 2026 г., 17:00
Ноябрь тянулся бесконечно. И на то было много причин.
Во-первых, я сильно ошибался, когда думал, что не буду беспокоиться об инциденте в раздевалке. Не вышло — каждый день я ждал, что до меня долетят слухи о неподобающем поведении, Николай Антонович узнает раньше меня или будут сплетни о Ксении. Последнее из списка было хуже всего.
Во-вторых, Марго. Можно сколько угодно уговаривать себя, что это нужно, что это правильно, что так будет лучше всем, но… Какой в этом смысл, если нет чувств? Я не люблю Марго. И не смогу полюбить. Она просто не мой человек. Даже лёгкой привязанности за это время не случилось.
Мы просто проводили время вместе. Днём и вечером свидания — я терпел, старался быть галантным, внимательным, добрым. А ночью моя отдушина, которая тоже не особо спасала. Перед глазами то и дело вставал образ юной девушки с васильковыми глазами. И от этого было и сладко, и невыносимо больно.
В-третьих, Мышонок.
Каждая неделя тянулась невыносимо долго без возможности увидеть или позвонить, написать ей.
Я то и дело ловил себя на том, что мысли постоянно ускользали к ней, а рука тянулась к телефону.
После случившегося я просто не имел права выходить с ней на связь. Не имел и всё ещё не имею.
Поэтому на помощь вскоре пришёл Орепов. Ну как пришёл. Я притащил его силой, пригрозив чем только мог, если вдруг он заартачится.
Но, к моему удивлению, он был только рад. С другой стороны, чему удивляться? Артём спал и видел, как бы наладить отношения с Ксенией после того кошмарного вечера.
Он, кажется, неплохой парень, но есть «но». И эти «но», конечно же, меня беспокоят.
Отсылая его к Ксении под невинным предлогом пропущенного материала и помощи однокласснице, я всё же не мог не думать о том, как он напал на неё. И временами мне было плевать, что он искренне раскаивается и готов волосы рвать и землю жрать, лишь бы искупить хотя бы толику содеянного.
— Короче, вот так, — почёсывает затылок Орепов, делая последний отчёт после посещения Ксении.— С понедельника в школу.
Его отчёт, как и все предыдущие, не особо информативен, но хотя бы мне спокойнее знать, что Мышонок уже поправилась и, кажется, в порядке. Насколько можно судить по словам Артёма.
— Понятно, — только и говорю, поднимаясь со скамейки в спортивном зале, давая понять, что разговор окончен.
— А что мне будет за всё это? — вдруг раздаётся его голос.
Замираю, вскидываю бровь, а после засовываю руку в карман, чтобы выудить пачку сигарет. Не спешу оборачиваться к Орепову.
— Я столько недель каждый день бегал на другой конец города. Может, хоть оценочку накинете, а?
— А ты мало получил? — спустя ещё небольшую паузу уточняю у парня, зажимая сигарету губами и неспешно поджигая её.
Мой голос звучит спокойно, но Артём улавливает стальные ноты, понимая, что лучше не спорить.
— Может, и не мало, но вам не страшно, что я сдам вас? — К моему удивлению, Орепов звучит совершенно серьёзно. Без наигранности, шутовства или прочих кривляний.
— Ты? Меня? — наконец оборачиваюсь к Артёму с усмешкой, хотя внутри всё дрожит. Не от страха, нет. А от тихой ярости. Как этот сопляк вообще посмел сделать даже намёк на угрозу?
— Да. Я вас, — кивает Артём, а я выпускаю струю дыма, глядя на него не мигая. — Тут и идиоту понятно, что вы заинтересованы в своей ученице. Запудрили девчонке голову, а сами шашни крутите с училкой.
Хочется подойти и как следует приложиться кулаком о его физиономию, хорошенько размять костяшки о диафрагму и коленом поздороваться с носом, но я лишь снова выдыхаю струю дыма в сторону мальчишки.
— Ну попробуй, — пожимаю плечами, собирая всё самообладание в кулаки. — Твоё слово против моего. Учитель и ученица или мальчишка, не умеющий держать член в штанах, которого застукал учитель? Как мне кажется, расклад не в твою пользу.
Артём молчит, глядя исподлобья и сжимая кулаки. Сказать ему нечего, но очень хочется. По глазам вижу, как он придумывает, чем бы парировать мои слова.
— Может и так, но я хотя бы честен с ней, — наконец выдаёт он, когда я уже решаю, что этот острый разговор окончен.
— А я, значит, нет? — растягиваю губы в улыбке и удивлённо приподнимаю бровь. — Что-то не припомню, чтобы обещал ей что-то.
— Да неужели? Поэтому она ревёт в подушку ночами и днями напролёт?
Слова Артёма бьют под дых, но я с горем пополам сдерживаюсь, чтобы не выдать свои чувства.
— Это она тебе сказала?
— Это же Мотылькова. Из неё слова не вытянешь, если она не захочет. Она ничего не говорила мне, особенно о вас. Но, как я уже сказал, даже идиот всё поймёт. Странно, что никто ещё не говорит о вас с ней.
На несколько секунд внутри разливается гадкое липкое чувство стыда от того, что я усомнился в этой девчонке. Орепов был прав — Ксения, в отличие от Маши, не стала бы придумывать небылицы и рассказывать о том, чего не было. Да и вообще рассказывать что-то, что связано с нами.
«Нами».
Губы трогает едва заметная улыбка. Когда я стал мыслить такими категориями? Сейчас или уже давно?
Это «нами» неприятно кололо в сердце, но и давало какое-то едва ощутимое, призрачное тепло.
— Не неси чепуху, Орепов, — осаживаю его в итоге и внаглую стряхиваю пепел в сторону прямо на пол. — Твою энергию да в мирное русло… Цены бы не было!
— Тогда вы не будете против, если я буду добиваться её? — снова максимально серьёзный вопрос с долей вызова.
Конечно, я против. Но вслух, разумеется, ничего не говорю.
Орепов вроде бы неплохой парень. Но мне хватает всего едва уловимого намёка на воспоминания о том вечере, как внутри всё вскипает. Одна мысль о том, что Артём будет рядом с Ксенией, будет касаться её, целовать…
Сдержать свои эмоции и желание сжать его шею стоит больших усилий.
Качаю головой, подходя ближе, а после выдыхаю едкий дым прямо ему в лицо.
— Не преувеличивай вашу значимость в моих глазах. Делайте что хотите, только чтобы потом у меня не было проблем. — На деле хочется встряхнуть этого щенка за шкирку, запретить подходить с такими намерениями к Ксении на пушечный выстрел, но я не могу. Не имею права, а даже если бы всё сложилось иначе и на секунду представить, что мы ответили друг другу взаимностью, признаться в подобном кому-то было бы высшим идиотизмом.
Не дожидаясь очередного комментария от Орепова, я быстро направляюсь в свою коморку и наглухо захлопываю дверь, а следом ещё и запираю на ключ, чтобы этот гигант мысли не попытался догнать и осведомить о новых мыслях в своей черепушке.
Оставшись наконец в тишине, я усаживаюсь за стол, выкинув окурок, и некоторое время бездумно пялюсь в закрытую дверь.
Всё тело охватывает оцепенение от осознания, что уже через несколько дней Ксения вернётся в школу.
Страшно представить, как смотреть ей в глаза. Как говорить с ней, если придётся. Как вообще находиться рядом? И правда ли то, что сказал Орепов? Неужели она так много плачет, что не выходит скрыть перед ним?
Запускаю руки в волосы и непроизвольно сжимаю их в кулаки, склонившись над столом.
Понимаю, что я влип. Влип по самое не хочу, и как выбираться из всего этого дерьма, не имею ни малейшего представления.
Кажется, что душа выворачивается наизнанку от мыслей, что я причинил ей столько боли. Что не могу утешить или обнять. Что не могу ответить ей взаимностью. Даже если это просто подростковая влюблённость и ничего серьёзного — даже так мне хочется хотя бы попробовать. Почувствовать её рядом, коснуться, смотреть на неё без опаски, наслаждаться её теплом и светлой улыбкой. Просто быть рядом.
Чем дальше заходят такие мысли, тем больше понимаю — я не в состоянии себя остановить. Становится всё труднее удержаться от того, чтобы не попытаться связаться с ней. Чтобы не взять слова назад, чтобы не сказать себе: «Да гори оно всё огнём», и просто, наплевав на всё, увидеть её. Спросить о том, как она? Всё ли хорошо? Сказать, что скучаю. Что мне не хватает наших редких встреч в коридорах и на занятиях.
Достаю ещё одну сигарету и поспешно закуриваю, почти роняя зажигалку.
Хватит. Слышишь? Хватит. Не рви себе сердце. Решил сделать правильно — так будь мужиком и сделай правильно!
Нашариваю телефон в кармане спортивной кофты и быстро ищу номер Марго. Как ни странно, несмотря ни на что, но именно с ней получается хотя бы немного отвлечься.
Я скорее периодически раздражаюсь, удивляюсь и моментами терплю её, но это всяко лучше, чем бесконечные мысли о Ксении.
В голове мелькает мысль, что ещё совсем недавно я так же был зациклен на Маше. На памяти о ней. И точно так же рвал себе сердце мыслями о том, какой скотиной я был с ней.
Маша… Что бы она сказала, если бы увидела меня сейчас? Наверное, ничего хорошего. Безусловно, пожалела бы Мышонка. И если отбросить все «но» между нами, Маша определённо не пожелала бы ей такого ухажёра. И тем более спутника жизни.
Вздыхаю, откладывая телефон и откидываясь на спинку стула.
Что я вообще делаю? Что я тут делаю? Может, ну это всё и позвонить отцу? Сказать, что передумал, что хочу домой. Пусть договорится с Николаем Антоновичем, и гори всё синим пламенем. Так было бы легче. Для меня. Для Ксении. Для Марго.
Но вместо этого я снова и снова цепляюсь за ответственность, за обещания, которые на самом деле мне не так уж и важны. Причина в другом. Точнее, в другой. И больше нет смысла себя обманывать.
После того как решилось дело с Аркадием, кражей данных и денег, Денис почти не звонил и не писал. А я не хотел его лишний раз беспокоить.
У него полно работы и на руках маленький ребёнок. Его Ксюха тоже устала. Я прекрасно понимаю, что у него семейная жизнь, и я будто как-то извращённо пытаюсь наладить свою, подражая Денису.
Где-то в глубине я хочу того же: тихую семейную жизнь, стабильную работу, ребёнка.
Ещё совсем недавно я даже подумать об этом не мог — меня выворачивало, разрывало изнутри, точно огромная чёрная дыра разверзлась в груди. А теперь я вдруг понимаю, что нет-нет, но я хочу этого. Снова хочу в тихую гавань. И в этот раз сделать всё правильно.
Уберечь, сохранить, быть лучше, чем я был с Машей.
— Кирилл? — из мыслей выдёргивает голос Марго, а следом обжигающее чувство на пальцах от тлеющей сигареты.
С шипением роняю её на пол и сразу же растаптываю носком кроссовка, после чего поднимаюсь и иду к двери, в которую снова стучит Маргарита.
— Что с тобой? — спрашивает она, когда я наконец открываю.
Сил притворяться или натягивать дежурную улыбку нет, потому просто пожимаю плечами и вздыхаю.
— День сегодня тяжёлый. Шалопаи совсем от рук отбились, — говорю то, во что она должна поверить, и прохожу обратно к столу.
Поднимаю окурок и выбрасываю в окно, после чего устало падаю на стул.
— Выглядишь ты не очень, — кивает Марго и поджимает губы, усаживаясь на стул напротив меня. — Давай сегодня никуда не пойдём? Просто побудем дома, посмотрим что-то, поедим вкусного? — спрашивает она ласково, а я едва сдерживаю свою физиономию чтобы не скривиться.
— Спасибо тебе за понимание, — всё же отвечаю, вяло улыбаясь, — может, ты простишь меня и сегодня каждый к себе? Честно, Марго, сил никаких нет. Хочется в душ и просто завалиться спать.
— Да я ничего такого не имела в виду… — теряется она и садится поудобнее, точно сама школьница перед строгим учителем. — Если хочешь отдохнуть, то без проблем. Я покормлю тебя вкусной едой и не буду трогать — спи на здоровье.
— Спасибо за заботу, но сегодня я предпочту спать у себя, — без особого нажима, но весьма доходчиво повторяю своё желание.
В этот раз Марго не спорит. Только кивает и едва заметно вздыхает, снова поджимая губы.
— Хорошо. Позвони мне тогда, как будешь чувствовать себя лучше, — она вновь улыбается и поднимается со стула. Подходит ко мне и начинает склоняться, точно хочет поцеловать, но в итоге просто кладёт руку на плечо, слегка сжимая, а затем разворачивается и уходит, снова оставляя меня наедине с собой и моими топящими мыслями.
Может, и следовало бы согласиться. Может, так было бы легче. Может… но притворяться не осталось никаких сил. Делать вид, что мне не всё равно, что Марго хотя бы немного мне интересна — всё это ужасно тяжело, и я всё больше и больше склоняюсь к мысли, что это большая ошибка. Я лишь истощаю себя и даю ложную надежду женщине, которая не виновата в том, что происходит во мне.
Я запутался. Окончательно и бесповоротно. Сам уже не знаю, что правильно, а что нет. Что лучше, а что нет.
Выдыхаю полной грудью и встаю, чтобы забрать вещи, и, достав ключи от машины, направляюсь к выходу, мысленно готовясь к тому, что меня ждёт на новой неделе.
- // -
— Кир Палыч, ну пожалуйста! — Евгения изо всех сил пытается смотреть на меня щенячьими глазами, но на меня это не действует от слова совсем. — Я что, твой отец? С какого ляда я должен разбираться с твоими оценками у других преподавателей? Завалила контрольную — будь добра отвечать за последствия. — С самого утра настроение хуже некуда. Стоит больших усилий, чтобы не бросаться на учеников в попытках придушить этих охламонов. — Но географичка не даёт мне пересдать! — снова почти скулит Евгения, перекатываясь с пятки на носок, отчего её цветные волосы отдалённо напоминают сахарную вату. Не люблю сахарную вату. — Это её право, — пытаюсь отмахнуться от девчонки. — Иди и найди другого для выноса мозга, я тебе ничем помочь не могу. — Но Кир Палыч… — Брысь! — не сдерживаюсь и немного повышаю голос. Впрочем, выражение моего лица куда более красноречивое, и Лебедева быстро ретируется, не рискуя нарываться дальше. — Ксюша! — громкий радостный вскрик заставляет меня оцепенеть на долю секунды, а затем повернуть голову в сторону источника этого громкого звука. Юля отделяется от стайки девчонок у футбольных ворот спортивного зала и направляется навстречу Ксении. Сердце неприятно замедляется. Кажется, что за эти недели она похудела ещё больше. Осунулась, побледнела. Первый порыв — подойти к ней, спросить о том, как она? Но, разумеется, давлю это желание моментально и делаю вид, что всё в штатном режиме. И всё же неспешно приближаюсь к компании учениц, устраиваясь на скамейке с журналом в руках так, чтобы была возможность расслышать их разговоры. Ожидаемо Юля расспрашивает о самочувствии и вновь ожидаемо получает базовые ответы: «нормально», «я в порядке», «всё хорошо». Хорошо ли? Кажется, что разговор так и будет продолжаться — бессмысленные дежурные фразы, пересказ каких-то неважных школьных событий, которые Ксения и так уже наверняка знает от Орепова, но их прерывает звонок. Мышонок с освобождением садится на скамейку, пока я строю остальных и даю задание. Совершенно уверен, что она не смотрит в мою сторону, а наверняка сидит за учебниками или что-то повторяет, но спину покалывает, будто на меня пристально смотрят. До чего же неловко и неудобно. Ей, наверное, тоже некомфортно рядом со мной. Вздыхаю и, пока остальной класс делает очередной круг по залу, оборачиваюсь к Мотыльковой и подхожу на шаг ближе. — Можешь идти в столовую, если хочешь. Пропуск не поставлю, а тут сидеть смысла нет. Ксения, кажется, вздрагивает, когда я заговариваю с ней, и будто не сразу понимает, что слова адресованы ей. Медленно поднимает голову и несколько секунд смотрит на меня: спокойно, но будто бы в голове у неё происходит какой-то тяжёлый мыслительный процесс. — Да, спасибо, Кирилл Павлович. До свидания. — Она, не мешкая, собирает вещи и быстро уходит из спортивного зала. Сердце снова болезненно сжимается. Неужели ей настолько неприятно находиться со мной в одном помещении? А впрочем, чего я хотел? После случившегося неудивительно, что она пользуется такой возможностью. Ещё меньше удивительного в том, если она начнёт меня избегать всеми возможными способами. И где-то внутри мне жаль, что она так поспешно уходит. Наверное, я надеялся, что она всё же останется. Да, неправильно, но хотя бы так видеть её, чувствовать её присутствие. Хотя бы так быть относительно рядом. Но теперь, похоже, я стал тем, кого она презирает. И даже такое расстояние для неё невыносимо. Чем дальше уходят мысли, тем сильнее во мне вскипают ярость и раздражение. Тем больше я гоняю шалопаев. Как итог — к концу урока они еле волокут ноги. Ничего, им полезно. — Кирилл Павлович, а можно мы мяч покидаем? — Алиса уже успела сунуть жвачку в рот и теперь стоит, накручивая прядь выбеленных волос, корча очередную «сексуальную» мину. — У нас свободный урок просто. Мне с самого начала показалось странным то, что после звонка никто не сорвался с места как ужаленный. Думаю некоторое время зачем-то над этим вопросом, а затем выдаю решительное «нет». — У меня тоже окно. И нет никакого желания сидеть с вами тут, а одних не оставлю, даже не мечтайте. — На этом быстрее выпроваживаю всех из зала и на всякий случай запираю его на ключ. Кто знает, что взбредёт им в голову. Ученики разбрелись кто куда, но я прекрасно знаю, что большая их часть стечётся в столовую. Куда направляюсь и я сам. В столовке всё привычно, вот только после звонка на урок всё ещё остаются посетители. Два стола занимают мои воспитанники, среди которых вижу и Ксению. Она лишь мельком смотрит на меня, когда я появляюсь, и тут же отводит взгляд, как ни в чём не бывало продолжая о чём-то болтать с лёгкой улыбкой. Зато Маша, сидящая за тем же столом, не сводит с меня взгляд, провожая до самой витрины. Взяв себе перекусить и крепкий чай, уже собираюсь на учительскую половину, как меня догоняет оклик. — Кирилл Павлович, а давайте с нами? Присаживайтесь, за столом есть место, — Маша даже не скрывает кокетства, а я зачем-то повернулся к ним, глядя на это самое пустое место. Рядом с Ксенией. Прежде чем успеваю обдумать все «за», которых вообще-то нет, и «против», которых навалом, уже направляюсь в сторону их стола. Я не вижу, но чувствую, как только сажусь, что Ксения вся напряглась, как натянутая струна. Но отступать уже поздно. Разве что чуть позже слинять под каким-то предлогом. Сожаление об этом решении пришло быстро ещё и по причине неловкости. Девчонки смотрят на меня с интересом, загадочно улыбаясь, а Маша так вообще то и дело стреляет глазками. Во мне зарождается дурное предчувствие, что что-то тут нечисто. Смотрю на Ксению, но та и мимолётного взгляда не бросает на меня, продолжая пить кофе с коричной булочкой. — Лучше бы вы так внимательно на уроках сидели, — ворчу, смотря на то, как они наблюдают за мной, пока я ем. От этого еда кажется какой-то безвкусной и с трудом проходит в горло. На мои слова следует тихое хихиканье, которое они пытаются скрыть, а со стороны Ксении слышу тяжёлый вздох. Как будто ей не нравится всё происходящее, и не только потому, что я согласился сесть за их столик. — Вкусно? — внезапно спрашивает Маша, и я почти давлюсь глотком чая. В последнее время она слишком активничает в своих попытках разговорить меня на не учебные темы. Частные занятия стали пыткой, которую каждый раз приходится преодолевать с боем, заставляя её заниматься, а не флиртовать. — Было бы вкуснее, если бы на меня не пялились каждую секунду, — цежу сквозь зубы, но быстро беру себя в руки. Спокойный и уравновешенный. Спокойный и уравновешенный. Это всего лишь глупые девчонки. Не обращай внимания. — У вас такие руки красивые. Сложно не смотреть, — мурлычет Маша, и я поднимаю на неё тяжёлый взгляд, не сулящий ничего хорошего. Но намёка, кажется, она не понимает. Решаю промолчать и просто продолжаю есть. Пока в какой-то момент к столу не подбегает радостная Евгения. — Математичка заболела! Последнего урока не будет! — сообщает она восторженно и плюхается рядом со мной с другой стороны. От этого мне приходится подвинуться ближе к Ксении, и я тут же замираю. Бедром чувствую тепло от её бедра, прижатого к моему. Наши плечи едва соприкасаются, как и локти. — Здравствуйте, Кир Палыч! Не заметила вас. Приятного аппетита, — довольно щебечет Евгения и вертится на своём месте, то складывая сумку, то снимая кофту. Из-за чего, пусть на миллиметры, но я ещё ближе оказываюсь к Мышонку. Краем глаза вижу, как она опускает руки и сжимает их на коленях в кулаки. — Я пойду, мне ещё повторить физику надо, — наконец не выдерживает она и подхватывает сумку, забирает посуду, чтобы сдать, а после быстрой походкой бежит прочь из столовой. За ней следует и Юля, говоря, что ей тоже не мешает повторить материал перед контрольной. Я сглатываю, наблюдая, как Ксения ретируется. После всего это неудивительно, но чертовски больно. Как и в тот день несколько недель назад, я не хочу её отпускать. Хочется схватить за руку, притянуть к себе, обнять, прижать так сильно, чтобы раствориться в ней. Глядя на её удаляющуюся спину, понимаю окончательно. Мой бой проигран. Я не в состоянии справиться с чувствами, возобладать над эмоциями заставить себя сделать правильные выборы. В пользу девочки, а не в свою собственную. И всё, что у меня получается, — держать в узде порывы и желания, молчать, не навлекая беду на нас обоих. Но ещё несколько осколков васильковых льдин в моё сердце, и я рухну перед ней ниц. — Кирилл Павлович, можно вас? — голос Николая Антоновича раздаётся надо мной точно гром среди ясного неба. И звучит он весьма напряжённо. Ничего не меняется. В прошлом он звучал точно так же, когда намеревался отчитать меня или призвать к порядку и разуму. Правда, нынешние причины его недовольства мне неизвестны. — Что-то случилось? — спрашиваю его немного задумчиво, не до конца подавив мысли, из которых он меня выдернул. — Поговорим в кабинете, — он произносит каждое слово с таким ударением, что я резонно больше ни о чём не спрашиваю. Поднимаюсь из-за стола и тянусь за посудой, но директор меня останавливает. — Женечка, будь добра, помоги Кириллу Павловичу с посудой, а то мы спешим, — его голос моментально меняется на ласковое воркование доброго старика, словно он говорит со своей внучкой. Евгения без раздумий отвечает согласием, кивая в довесок, а Николай Антонович сразу удаляется, ожидая, что я последую за ним без приглашений. Всю дорогу до его кабинета мы идём в тишине. Николай Антонович не сбавляет шаг, задумчиво хмурясь и поджимая губы. — У тебя романтические отношения с Марией Агаевой? — Только-только успеваю закрыть дверь за собой в кабинет, как Николай Антонович огорошивает меня своим подозрением. — Что?.. Простите? — я растерянно смотрю на него, а губы сами по себе растягиваются в глуповатой улыбке человека, который не может понять — ему послышалось? — Так, Кирилл, давай без обиняков, — грозно выдаёт он и проходит из приёмной прямиком в непосредственно свой кабинет. — Да или нет? — Нет! — отвечаю на одном дыхании, и мне кажется, что весь воздух выбили из лёгких. — Я и Агаева? Что за абсурд? — Абсурд, милый мой, это то, что вся школа гудит, обсуждая, как молодой учитель — тем не менее вполовину старше — закрутил роман со школьницей! На мгновение закрываю глаза, слегка качая головой и жмурясь: — Кто… Кто сказал вам этот бред? Нет, как вообще вам пришло в голову нечто подобное? Чтобы я и Агаева? — Мои руки невольно сопровождают каждое моё слово жестом. То сотрясают воздух, то поднимаются к моей голове, мелко дрожа, то сжимаются в кулаки, опираясь на директорский стол. — Тебя только это волнует? Кто сказал? А больше тебя ничего не смущает в этой ситуации, Кирилл? — Николай Антонович достаёт свою заначку из стола и ставит на стол две рюмки, разливая по ним коньяк. Его янтарный цвет красиво переливается в стеклянных гранях на редком, клонящемся уже к закату зимнем солнце. — Вы же понимаете, что это бред? Я и школьница… — моментально осекаюсь, понимая, что да — я и школьница. Просто другая школьница. Внутри всё моментально скручивает от чувства вины и страха. К счастью, Николай Антонович, похоже, интерпретирует заминку по-своему и только согласно кивает головой, тяжело выдыхая и грузно опускаясь в своё кресло. — Если бы я не знал, какой ты человек, и особенно твою историю с женой, то… кто знает. Мир сейчас так сильно изменился. Страшно представить, на что теперь способны люди. И мужчины, в частности. — Подлецов и преступников хватало во все времена, просто теперь об этом говорят на каждом углу. — Во рту пересохло. Каждое слово даётся с трудом, а в голове крутится лишь одна мысль: «Я подлец». Впрочем, подлецом я был и раньше. Печальнее всего, что это совсем не охлаждает мои чувства. — Ты лучше объясни мне, что случилось? Как мы докатились до этого разговора? — Николай Антонович указывает на стул напротив и подталкивает ко мне рюмку. Вздыхаю и сажусь в кресло, но рюмку игнорирую. Впереди ещё пара занятий. Думаю, с чего начать, и постепенно начинаю объяснять о поветрии среди женской половины школы. О том, что Агаева, как и многие другие, всё крутилась вокруг, а потом и вовсе придумала, как добиться дополнительных занятий, и вот там-то всё закрутилось — недвусмысленные намёки, а то и открытый флирт, попытки личных разговоров, а затем и в школе стала не давать проходу. И ей совершенно всё равно, что я то осаждал, то игнорировал. — Н-да, ситуация… — Николай Антонович залпом выпивает рюмку и наливает ещё. — Уже вся школа гудит о том, что якобы тебя застукали с Агаевой и вы там только что не целовались. — Что я могу сделать, чтобы разрешить эту ситуацию? — Больше всего меня сейчас волнует тот факт, что из-за этой дуры я могу лишиться работы здесь. — Во-первых, попробуем провести беседу с Машей и её родителями. Во-вторых, по исходу этой встречи проведём собрание в актовом зале вместе с учениками. Так сказать, воспитательная беседа. В-третьих, если удастся решить эту ситуацию и донести до всех, что это лишь фантазии девочки, но она не успокоится, поговорим о переводе в другую школу. Николай Антонович ещё долго говорил, рассуждая о том, что мы можем сделать во благо всего этого кошмара. А меня всё не покидала одна мысль. — Вы знаете, что вы слишком доверчивый? — внезапно говорю я. Как-то спокойно, мягко, будто всё напряжение сдул колючий зимний ветер. — А что, если бы я и правда был таким подлецом? Вам стоит быть более строгим и соблюдать осторожность. Вам ведь тоже это всё может выйти боком. — Ты что? — Николай Антонович хмурится, отодвигаясь от стола. — Да ты!.. Ты мне это брось! Да я даже спросил тебя только из формальности, а строгость… Ну ты ж сам понимаешь! — Я всё понимаю. Но вы сами сказали — сейчас люди другие. И мужчины, в частности. А я мужчина. И старшеклассницы в наши дни совсем уже взрослые девушки. Кто-то нет-нет, да посмотрит на них иначе. — Не дай бог! Узнаю гада — собственными руками задушу! От его слов в груди как будто становится легче, но горше. Мне бы сознаться во всём сейчас, попросить помощи, совета. Услышать заветное «уезжай» и сегодня же собрать вещи. Но вместо этого я только молчу, уже мысленно представляя встречу с родителями Агаевой. Если хотя бы кто-то из них такой же характерный, как она, то скандала не избежать.- // -
Разговор завершается на неоконченном слове. Мы так и не решаем, какие действия будут самыми верными, и всё же останавливаемся на беседе с родителями и Агаевой в присутствии директора, школьного психолога и меня, естественно. Николай Антонович после третьей рюмки лишь махнул на меня рукой и грустно вздохнул, отпуская. Одно из запланированных занятий я пропустил, но ученики, вероятно, были только рады и со спокойным сердцем весело отправились домой, как только прошло минут десять-пятнадцать. Выйдя из кабинета и закрыв за собой дверь, понимаю, что больше всего сейчас меня переполняет злость. Ну как, как у неё хватило извилин на нечто подобное? И что, по её мнению, это даст? Я воспылаю чувствами? Или меня признают виновным и заставят жениться на ней? Из груди рвётся смех. Не могу поверить, что Агаева додумалась до такой глупости. И вот самой не стыдно? Спускаюсь по лестнице вниз и радуюсь, что осталось хотя бы немного времени от пропущенного занятия и я смогу просто отдохнуть. Выдохнуть и покурить. Мне определённо нужен перерыв от этого бреда. Однако у Мышонка на моё время свои планы. Только захожу в зал, как вижу перед каморкой Ксению. Она прижимает к груди свою сумку и нервно ходит взад и вперёд, а когда замечает меня, то быстрым шагом идёт в мою сторону. — Вас уволили? — нервно спрашивает она, сжимая края сумки до скрипа. — Что… что вам сказали? Это всё неправда, я знаю. Я… я смогу подтвердить, что вы и Маша… Что между вами ничего нет. Я слышала, как она рассказывала кому-то из девчонок в туалете. Знать бы кому, тогда можно было бы привлечь и… — Выдохни, — говорю с улыбкой и протягиваю руки, чтобы положить их на её плечи, но быстро спохватываюсь и, цокнув, опускаю их. — Никто меня не уволил. И никто не собирается. Николай Антонович прекрасно понимает, что это просто выдумки гормонального подростка и не более. — Но все в школе… Они… они… — Ксения смотрит на меня глазами, в которых скапливается влага, готовая вот-вот расплакаться. — Мышонок, — выдыхаю ласково и тихо, — я никуда, слышишь? Никуда не исчезну. Ксения замирает, глядя на меня в упор, и я понимаю, что какая бы боль ни была внутри неё — есть что-то, что намного сильнее этого. И впервые мне становится страшно по-настоящему. Мне казалось, что за это время я испытывал это чувство множество раз. Но сейчас оно впервые настолько сильное и всепоглощающее. Настолько глубокое, что пронизывает меня до костей. Что испытывает ко мне Ксения? Ещё никогда прежде мне не хотелось так отчаянно узнать, что же творится в её светлой головке? Какое чувство я заставляю её испытывать, раз она примчалась сюда встревоженная, с глазами на мокром месте? — Ксюша, ты… — Кирилл? — Не успеваю договорить, нет, даже собраться окончательно с мыслями, как в зале появляется Марго. Ксения моментально съёживается и ощетинивается, исподлобья бросая взгляд сначала на Марго, а затем на меня, а после пробормотав своё вечное «до свидания, я пойду», ретируется в кротчайшие сроки. — О чём вы говорили? — спрашивает Марго, провожая мельком обеспокоенную девчушку, которая сейчас была больше похожа на потревоженную птичку, улетающую скорее в безопасное место. — Она слышала, как Агаева кому-то рассказывала о том, что специально пустила все эти слухи, — разворачиваюсь к Марго и пожимаю плечами. Видеть её хочется меньше всего. Но выбора у меня особо нет. Она ни в чём не виновата, и я не должен быть с ней несправедлив, груб или вымещать эмоции. Потому послушно выслушиваю всё, что она хочет сказать и предложить. Конечно же, она не может не обсудить произошедшее, и я терпеливо рассказываю о разговоре с Николаем Антоновичем. Но в голове крутится только одно — Ксения не поставила на мне крест. Решение приходит само по себе, как поезд приходит на станцию в положенное время. Неотвратимо, с присущим ему величием и силой. И я не могу ничего с собой поделать — принимаю его со смирением и покорностью. Будь что будет.
Примечания:
А в телеграме сейчас публикуется серия постов с внешностью героев и с дополнительными фактами о них, которые не фигурируют в тексте.
Посмотреть можно тут: https://t.me/tea_sleepmyprince
