О том, как мы взрослели

— Зачем ты идёшь? — спросил меня Шилов, когда мы отошли от базарной площади, где ремонтировалась станция. Оттуда я повернул в берёзовую рощу, и как только мои просившие есть салатового цвета кеды опустились в высокую траву, я услышал этот стальной и довольно низкий голос. — Ты не спросил куда, — посмеялся я и поспешил ответить на изначальный вопрос, — я хочу узнать, дома ли Алиса. Поговорить с ней. В конце концов я признался ей в чувствах и жду хоть какой-то реакции. Она из друзей меня не удаляет, не зовёт гулять и вообще как будто испарилась. — Значит, ты ей неинтересен, — глядя на моё разочарованное лицо, Константин Максимович непринуждённо бросил, — только не говори, что ты этого не понял. В конце концов мужчина ты, и писать первым должен тоже ты. — Понял, конечно, — соврал я и вздохнул, — но просто она такая… Я таких девчонок в жизни не видел! Взрослая, крутая. Наверное, она вообще ничего не боится. — Это ложные ожидания. — Чего? — Что ж такой тупой-то? — снисходительно съязвил мой спутник. — Извини. Ты придумал образ и в него влюбился. Так бывает. Я очень постарался не показаться глупым, но совершенно не понимал, что это значит. — Почему же придумал? Она же не актриса из фильма, не девчонка из игрушки. — Ты её не знаешь, — отрезал следователь, — как личность. Какой у неё любимый цвет? Предмет в школе? Музыкальная группа? — То есть ты считаешь, ничего у нас не получится и не надо тратить на неё время? — Я этого не сказал. Молодость на то и дана — кайфовать, болтаться и шуры-муры крутить. Но всё же ты должен знать о ней что-то помимо цвета глаз и размера груди. Так правильно. — Кому правильно? — Ага, то есть ты не отрицаешь, что больше ничего не знаешь? — Шилов, до этого шедший за мной, будто преследующий случайного прохожего бродячий пёс, поравнялся с моим шагом, ловко обходя все коряги лакированными туфлями, затем обогнал и шёл спиной к заканчивающимся деревьям. Тут же я врезался в его нахальную улыбку, окружённую тёмными густыми усами, заканчивающимися ровно с тонкой верхней губой. — Ну не отрицаю! — я эмоционально всплеснул руками, будто признал своё поражение в несуществующем споре, — Можно подумать, вы, взрослые, такие все из себя правильные. А разводитесь налево-направо. Я демонстративно остановился, не желая идти дальше. Константин Максимович, терпеливо ожидая продолжения моих истеричных возгласов, закурил. — Вот ты, — продолжил я уже не так возбуждённо, — объясни мне по-человечески, раз и навсегда: почему любовь считается чуть ли не самым главным в жизни, существуют какие-то абстрактные принципы, а по факту парень встречается с девушкой потому, что у неё сиськи большие? А у него куртка модная. И даже те, у кого уже есть дети, они там пятнадцать лет вместе, раз — и развод. Шилов присел на поваленную грозой берёзу, да так расслабленно, будто на летней веранде московского кафе: — Ну что ж, настало время поговорить с тобой как мужчина с мужчиной, — мы оба чуть не заржали, — есть серьёзные отношения, а есть подростковые, как у вас это называется, «мутки»: непонятно что, бессмысленная ерунда, нужная с одной единственной целью: успокоить гормоны и чтоб было что вспомнить в старости. И то, и другое нужно. Это опыт. А по поводу разводов? — он многозначительно сделал глубокую затяжку и сказал сквозь дым. — Так это жизнь, ебать её рот. Это сейчас тебе кажется, что лет в двадцать ты будешь крутым и взрослым серьёзным дядькой. По факту ты станешь выше, будешь чуть больше пить и школа сменится на универ. В голове едва что поменяется. И Алиса твоя тебя старше на пару лет, но на самом деле вы оба ещё дети. И в тридцать ты будешь задаваться вопросом о том, что изменилось и повзрослел ли ты вообще. И дальше по жизни. Взросление вообще никогда не заканчивается. С течением времени меняется всё, и эти изменения могут коснуться чего угодно. Ты вдруг можешь понять, что твоя работа, место жительство и чёрт его знаешь что ещё — тебе не подходит. Так и с женой или мужем. Потому что это такой же элемент твоей жизни, который ты выбрал когда-то, когда был другим человеком. Любые отношения заканчиваются. Особенно когда всё завязалось ещё в молодые годы. Это как высшее образование: ты не обязан всю жизнь прожить с той хуйнёй, которая тебе нравилась в семнадцать лет. Правда, которую мне рубил Константин Максимович, почему-то поддерживала меня, что мне было безусловно необходимо после развода родителей. Несмотря на то, что он говорил довольно цинично, не пытаясь ничего приукрасить, я хотя бы получил долю понимания происходящего, а ясность и стабильность в голове, как оказалось, не такие уж бессмысленные вещи. Шилов поднялся с поваленного дерева и зашуршал ногами по зелёной наливной траве, почти танцуя в сторону дороги ко мне спиной: — Но хорошая новость в том, что тебе об этом пока думать ещё очень и очень рано, — снисходительно бросил следователь, — иди к ней. Позови пойти с тобой. Откажет — ну и пёс с ней! Не откажет — вообще заебись! Жизнь на этом не кончается. — И то верно, — согласился я с ноткой грусти, отстранённо стоя на месте глядя себе под ноги. Поняв, что пауза длится слишком долго, я вернулся в реальность. — А ты зачем вообще приходил? Но Шилов исчез. Будто его здесь и не было. Я растерянно выбежал из берёзовой рощи, щекоча ноги кустами и ветками, затем, поднимая пыль с тропинки, ведущей к лесу, заметался в разные стороны, пытаясь его разыскать. Это даже вызвало у меня некую тревогу, хотя Константин Максимович нередко уходил по-английски. Но сейчас я будто ощутил, что меня бросили. Мне страшно не хватало продолжения этого разговора, такой достаточно простой мудрости, которую я в силу возраста не мог осознать самостоятельно. Как будто у нас образовалась такая странная, возможно односторонняя и воображаемая дружба.

***

Алисы дома не было. Даже Веры Дмитриевны. Я не стал испытывать судьбу и решил, что не буду готов влезть в чужой дом ради одного простого вопроса. Обнадёжив себя тем, что она наверняка придёт на костёр, я пошёл обратно домой, где меня неожиданно ждала мама. Бабушка из вежливости налила ей кофе, и, судя по всему, я оказался дома немногим позже мамы. — Зачастила ты к нам, — Бета Аркадьевна многозначительно постучала ложкой в чёрном кофе, и, кажется, совсем не была рада неожиданному визиту моей матери. — Я к сыну. — Ясно дело, не ко мне, — расхохоталась её свекровь. — Лёш, — не обращая внимания на бабушку, мама вывела меня в прихожую и тихо спросила, — где твой загранпаспорт? Я растерянно почесал затылок: — Не знаю. Я думаю, я его вообще не брал, зачем он мне здесь? — Я же просто спросила. Зачем ты защищаешься? — с нетипичной неравнодушной интонацией спросила Полина Сергеевна. — Да не защищаюсь я! Пойдём в мою комнату, поищем. — А пойдём, — подозрительно спросила мама, подозревая меня неизвестно в чём. Приведя её на второй этаж, я открыл дверь своей душной спальни: — Вот, пожалуйста, — приглашая, сказал я. — Ты помочь мне не хочешь? — недовольно пробубнила она. Я цокнул языком и закатил глаза. Видимо, с этого начинаются переходный возраст, подростковые психи и всё остальное, на что обычно жалуются родители. Некоторое время спустя, я стоял, хлопая глазами в разворошённой комнате. Всё содержимое моего рюкзака было грубо вывалено моей матерью на чистое постельное бельё, вещи из шкафа валялись на полу, а ящики из прикроватной тумбочки почти вывалились наружу. Дежавю, одним словом. Я ощущал непонятно от чего возникшую мамину злость, хотя внешне, как обычно, её лицо ничего не выражало, негативный настрой душил комнату словно спёртый воздух. — Откуда компьютер? — спросила мама как ни в чём не бывало. — Отец подарил. Она многозначительно хмыкнула, протяжно промычала, провернув свой взгляд на триста шестьдесят градусов, затем как-то претенциозно и высокомерно спросила: — А учебники тут по немецкому почему валяются? У тебя же английский в школе. — Просто решил выучить второй иностранный. — Просто? — укоризненно задала вопрос Полина Сергеевна с интонацией жертвы, постепенно выходя из себя и заставляя меня мысленно сжаться. — Прям сам, да? Взял и решил? — будто бы обиженно пролепетала мама — Неужто к папаше в Германию собрался? — Чего? — я повысил голос, но не от агрессии, а от удивления, как ей вообще такое в голову могло прийти. — А ничего, — она плюхнулась на стул и скрестила руки на груди в закрытом жесте, — мать же у тебя плохая, вон, поебень тебе всякую не дарит. Ты не забыл, что тебе в школу скоро? Вам что вообще на лето задавали? Ты хоть одну книгу прочитал? Я пристыженно молчал, в глубине души понимая, что мама не совсем-то права, но сказать что-то против у меня не получалось. Полина Сергеевна вытаращила глаза — по-моему, единственный элемент её лица, отвечающий за мимику, — и в привычной холодной манере сказала: — Звони отцу и спрашивай, где твой паспорт. — Хорошо, — ответил я уже по-настоящему защищаясь и выставляя руки вперёд, глазами ища телефон. — Телефон твой где? — Сейчас, сейчас, — пробормотал я, бросаясь по комнате и отворачиваясь от матери, пытаясь найти сотовый, но в первую очередь спрятать подступающие от нервов слёзы. Телефон валялся за кроватью, я долго и нервно его доставал, затылком чувствуя пристальный взгляд карих глаз. Когда смартфон оказался разряжен, мы с мамой оказались в удушающей тишине, пока я ждал зарядки устройства. — Вот это всё, — мама лениво обвела указательным пальцем мой стол, вероятно имея в виду учебники и компьютер, — я забираю. Будешь заниматься. Никогда я не видел её такой. Сложилось впечатление, что она зачем-то пытается показать свою власть, очертить субординацию между родителем и ребёнком, которая все предыдущие годы была довольно условной. По крайней мере, о моей учёбе спрашивали довольно редко. В какой-то момент мама показала мне свою подпись, чтобы я самостоятельно расписывался за свои тройки в дневнике каждую неделю. Сейчас Полину Сергеевну будто бы укусила Лидия Васильевна. — Тебе не кажется, что это перебор? Я же учу второй язык, это полезно. Чем больше языков в молодости выучу, тем лучше, — я повторил отцовские слова, мать каким-то образом это почувствовала и заострила, будто заточила ножом, как карандаш, свой взгляд, — сейчас каникулы, почему мне надо учиться? — Потому что я так сказала. — Логично, — нервно рассмеялся я, не думая о том, что нарываюсь. — А, то есть тебе смешно… Я перебил её: — Что-то телефон не заряжается… — С моего звони, — мать почти бросила в меня свою моторолу-раскладушку. Я уже не стал задавать вопрос, зачем в таком случае ей было ждать, пока я найду и заряжу свой телефон. — Да, Полин, ты что-то хотела? — отец моментально снял трубку, оборвав первый гудок. — Привет, пап, это я. — Привет, сын, как ты? — на фоне раздавался шум улицы и разговоры прохожих на языке, которого я пока что не знал. — Мы тут с мамой мой загранпаспорт ищем, может ты знаешь? — Паспорт? А, так я его на немецкую визу сдал. Будешь ко мне в Европу ездить, круто? — Конечно, круто, — неловко и смущённо заулыбался я, — а мне его вернут? — Нет, в багажном отсеке полетишь, в переноске, — рассмеялся папа, — ну конечно. Через неделю-две должны отдать. Я учтиво кивал, бросая быстрые взгляды на мамино лицо, наливающееся пренебрежительным раздражением. — Ладно, слушай, трубы горят, потом наберёшь, поболтаем, — папа как всегда быстро закончил разговор и сбросил вызов. — Ну что? — равнодушно спросила мама, будто не слышала всего диалога в тихой комнате. — Папа его на визу сдал, — повторил я. — Вот и как после этого тебе ценные вещи доверять? Если твой паспорт забрали, а ты и не в курсе. А про деньги тебе напомнить? Теперь уже злился я от непонимания: — У меня же его не украли. Я не знаю, почему папа никому не сказал. Да и деньги я не потерял, — обессилено пробормотал я, всё больше убеждаясь в собственной невиновности. — В том-то и дело, что украли. Когда берут что-то твоё без спроса — это называется украли. А пока не научишься обращаться с ценными вещами, компьютер побудет у меня. С этими словами мама ловко подняла монитор со стола, будто ей даже не было тяжело и быстрым шагом пошла по лестнице. Я смахнул выступившие от злости слёзы и перенёсся в прихожую, даже не думая о том, что родители не знают о наших с бабушкой способностях. Но Полина Сергеевна была слишком увлечена игрой в правильную маму, чтобы ей это показалось странным. Хотя она и в обыкновенном своём состоянии, кажется, мало замечала, что происходит вокруг. Я молча встал звездой у двери. — Пусти сейчас же! — закричала она. Повышенные тона ей совершенно не шли, поэтому голос её начинал ломаться и дрожать. Бабушка выглянула из гостиной, прогремев ламбрекеном: — Вы что тут устроили? Никто из нас ей не ответил, поэтому Бета Аркадьевна самостоятельно и быстро оценила обстановку, тут же заняв позицию: — Ты куда компудахтер потащила, совсем ополоумела? Пусть играет ребёнок! — Давайте вы лезть не будете? — мама обернулась к бабушке и мне хватило этого времени, чтобы вырвать из её рук монитор и тут же заплакать. Мама, поняв, что пропажу я уже не верну и бабушка будет защищать меня до последнего, сказала: — Ну и вали к своему папаше, — она грубо отпихнула меня в стену, на которой висела одежда и вышла на улицу, громко хлопнув дверью. Бабушка долго смотрела в окно, как она уезжала. Сначала мама наматывала круги по крыльцу, надеясь, что во мне неизвестно за что проснётся совесть, затем отошла на несколько метров, долго и нервно дымила сигарету, и, наконец, села в оставленную отцом машину и уехала. Я же тихо всхлипывал, забравшись всеми частями тела, в обуви, на диван, и сжимая в руках несчастный монитор. При этом я наверняка качался из стороны в сторону, находясь будто в психозе. Та ситуация ударила по мне гораздо больнее, чем сам развод родителей. Наверное, потому, что Шилов очень доходчиво мне всё объяснил и я успел обрадоваться за папу, ведь, кажется, у него там новая любовь. И если бы мама кого-то встретила, я бы тоже не был против. В конце концов не скрипеть же им зубами, не спать задницами, отвернувшись до конца жизни, ради меня одного. Однако теперь я чувствовал, что, уходя друг от друга, они не стали делить ничего, кроме меня, превратившись не в маму и папу, а в двух озлобленных и обиженных, которые сводят друг с другом счёты через меня. — Ну всё-всё, — я уткнулся лицом в ладони, успокаиваясь, и почувствовал лёгкое поглаживание по плечу, нежность которого прерывалась объёмами железных колец, — уехала. Сейчас пойду тебе чаю сделаю. Бабушка, замечая, что я не пью из кружек, налила мне чаю в гранёный стакан на железной подставке. Он хранился в серванте, а не в посудном шкафу. Пока кипел чайник, я разжал наконец-то руки, оставил несчастный монитор на коричневом бархатном диване и сел за стол. Бета Аркадьевна поставила себе кружку и села в кресло напротив: — Гадина! — пробубнила она. — Довела мне ребёнка до ручки! — Баб Бет, давай не будем, — сказал я, чувствуя, как моё лицо краснеет ещё больше от пара кипятка. — Как скажешь, — пожала плечами бабушка, — главное пойми, что она за Рыжика на тебе злость вымещает. Не бери в голову. На костёр с деревенскими идёшь? Колька им сегодня с утра ящик сосисок купил. Я кивнул, не желая разговаривать, потому что мой голос всё ещё подрагивал. — Вот и здорово, — её чуть сморщенные губы в вишнёвой помаде широко улыбнулись, и она развернулась в профиль, освещая солнцем большой, почти греческий нос, затем задумчиво сделала глоток кофе.

***

Встретившись с Виталиком и Олей на трассе по пути к Жмуркино, я представил им Эбигейл, которую я решил позвать в некотором смысле в качестве извинения за пропущенную пробежку. Виталий громко рассмеялся: — Ну что, сегодня бухаем по-чёрному? Ему моментально прилетел крепкий подзатыльник от Оли, сопровождаемый лязгом браслетов на её руке с французским маникюром. — Осторожно, она русский всё-таки понимает, — улыбнулся я, невзначай коснувшись подходящего мне по росту плеча британки. — Айм это, экскьюз ми, — бубнил Виталик, размахивая бутылкой дешёвого пива, — Олька, будешь переводить мне, у меня тройбан по пендосскому. — Не воспринимай его всерьёз, он дурак, — дружелюбно улыбнулась Ольга, говоря на неплохом английском, хоть и с сильным русским акцентом, — приятно познакомиться! — Взаимно, — широко улыбнулась Эби, легонько тряхнув головой, звеня серёжками-кольцами и протягивая руку Оле. Затем, она обратилась к Виталику, — а шутка смешная. Всё это время с нами, естественно, был Влад, который вёл себя ещё более молчаливо и закрыто, чем обычно.

***

— А у любви у нашей села батарейка! — подвывал Артём на расстроенной гитаре, по-свойски обнимая подвыпившую Машу за шею. Все общались по двое или по трое. Виталик с Олей заворачивали картошку в фольгу, парни подкидывали дров в разгоревшееся кострище на лесной поляне, Леля сплетничала с остальными девочками, я сидел с Владом и Эбигейл, нанизывая сосиски на импровизированные шампуры — ветки, валявшиеся под ногами. Всех деревенских объединяло одно: они периодически ненавязчиво разглядывали мою спутницу. Алисы так и не было. Время близилось к одиннадцати, мы сидели уже целый час, а про неё даже никто не спрашивал. Неожиданно послышался Лелин возглас, нарушивший увлечённость каждого своим делом: — Тёма! — в типично девичьей манере, с претензией воскликнула Анжела, — Прекрати петь, уши вянут! — Правильно, — согласился с ней неформал по имени Лёва, племянник художников Пельмень, обхаживавший её весь вечер, — не можешь срать — не мучай жопу! — Ценное замечание, педик, — ухмыльнулся какой-то гопник в чёрной кепке, прикрывавшей лицо, сидя на бревне на корточках. — С чего это я педик? — А нормальный пацан себе серёг в уши не пихает! — он выдвинул голову вперёд, словно черепаха из панциря и смачно плюнул на землю. — Так, парни, — Артём, к счастью многих присутствовавших, оставил гитару и закурил, переложив руку уже к Машке на талию, — не ссоримся. Виталя! Там уже можно было целую картофельную плантацию завернуть! Где картошка? Он пошёл в противоположную от себя сторону, где-то за нашими спинами, где ребята были заняты картошкой. — Да готово, забрасывай! — крикнула Оля. Эбигейл неловко улыбалась, и, наконец, нарушив молчание нашей троицы, обратилась к Владу: — Ты выглядишь грустным. — Да, — подхватил я, — Влад, я же тебе слово дал, всё будет пучком. — О чём речь? — заинтересовалась Эби. — Nevermind, — бросил я. — О-о! Лиса-Алиса! — загудел голос Лёвы. — Лёвчик, — услышав голос Герасимовой, я почувствовал странное ощущение в животе, которое бывает перед волнительным выступлением, — приехал наконец! Все по кругу здоровались с Алисой. Я видел трясущуюся копну рыжих волос, подсвеченных огнём, превращающего их в космическую комету. — Привет, Лёш! — быстро поздоровалась она и села рядом с Владом. Я был единственным, с кем она не обнялась или хотя бы не пожала руку. Я не успел разглядеть, в чём была Алиса, но на ней был чёрный спортивный рюкзак, в котором даже сквозь голоса был отчётливо слышен звон бутылок. — Чё у нас сегодня, пивко? — потирал руки гопник в чёрной кепке. — Ха! — ухмыльнулась Герасимова. — Пиво! Пиво, Васька, для детей, а у нас сегодня… — интригующе воскликнула Алиса, залезая своей тонкой лёгкой рукой в рюкзак и высвобождая оттуда три прозрачных бутылки. — Водка! — Теперь я вижу, что я на русской вечеринке, — негромко сказала британка, но Алиса, тем не менее, её услышала. — Ой! — Герасимова переключилась на английский. — А это кто у нас там? Эбигейл выглянула из-за спины Влада, помахала ей рукой и представилась. — Ничего себе! Это ты откуда к нам? — Из Лондона. — Ух ты, нихуя себе, — сказал Виталик и рассмеялся, — Лёха, ты не говорил, что у нас тут голубая кровь! — Так это ты её привёл, — Алиса неоднозначно взглянула на меня, но совсем ненадолго, и стала раздавать уже окружившей её толпе бутылки и стаканы. — А запивашка? — в наигранно печальной манере спросил Виталик. — Обижаешь! — усмехнулась Алиса и отдала ему бутылку с апельсиновым соком, который с той минуты навсегда у меня ассоциируется с неуёмным подростковым пьянством. С появлением в компании Герасимовой вечеринка ожила. Не знаю, в алкоголе ли было дело, но Алиса умела приковывать к себе внимание окружающих без особых усилий. Ею почему-то все интересовались, причём в таких количествах ей задавали вопросы, в каких не задавал их даже по уши влюблённый в неё я. Казалось, каждый в этой компании, от будущего уголовника Витали до неформала Лёвы, хотели растащить её на кусочки и впитать в себя её энергетику. Алиса не была простой деревенской, для ребят из Петровского и Жмуркино, не видевших другой жизни, она повидала и райцентр, и Америку. Алисой настолько восхищались, что никто ей не завидовал, хотя выёбывалась она страшно. Сплошной парадокс. И всегда и везде это слово точнее других описывало её. Алиса была взрывом, вспышкой, огнём, тем самым костром, который распадается на искорки и оставляет свой след везде, отправляя его в землю, в глаза созерцающих и в небо, в звёзды, в космос, по которому я летал ещё во снах, когда был ребёнком.

***

— А давайте через костёр прыгать! — поступило предложение не помню от кого. Тогда уже все сосиски были съедены, фольга от картошки была разбросана по поляне, сок закончился, поэтому те, кто недостаточно напился, стали употреблять чистую водку. Костёр уже не взбирался так высоко, и вот-вот должны были остаться только тлеющие угольки. — Будешь? — Эбигейл вернулась от Виталика с двумя стаканами. Он, разлив алкоголь, неожиданно поднялся с бревна и тёрся за Эби, переминаясь из стороны в сторону как неваляшка. Но лондонка делала вид, что его не существует, даже когда Виталя начал гладить торчащие чёрные африканские волосы кончиками пальцев, едва касаясь. При этом он таращил глаза, от чего-то невероятно удивляясь. — Буду, — немного погодя ответил я, глядя на это действо. Когда я получил стакан в руку и уже почти поднёс его к губам, Влад неожиданно вырвал спиртное из моих рук. — Ты чё? — пьяным голосом пробормотал я. — Тебе жалко, что ли? — пробубнил мой друг, захотел выпить залпом, но ввиду неопытности, сморщился всеми мышцами лица как чернослив и только спустя три-четыре глотка справился с полупустым стаканом. Оборвав сеанс тактильности, Эби плюхнулась между нами, не забывая придерживать не самую длинную клетчатую юбку пудрового цвета. Она развалилась, сложив две стройные ноги в модных кроссовках с ярко-розовыми помпонами и по очереди оглядела меня и Влада. Мы втроём молча пялились друг на друга, пока Эби не обняла нас за шею настолько крепко, насколько это могла сделать хрупкая девушка небольшого роста: — Вы такие классные! — Спасибо, — неуверенно ответил пока ещё не совсем пьяный Влад. Я же промолчал, развалившись у неё на плече. — Да отстань ты со своими прыжками через костёр! — крикнула Леля и я вспомнил про недавно поступившее предложение, и, как один из самых пьяных, немедленно поддержал инициативу. — А хули нет-то? — крикнул я куда-то вверх, в кроны деревьев и кобальтовое небо. — Ты с бревна-то встанешь? — постебалась тоже весьма подвыпившая Оля. — Не-е-ет, — протянул я и звонко рассмеялся. — Ну понятно, балабол, — пробормотал Васька. — Так а сам прыгни? — Алиса, сидя минимум через шесть человек от меня, непринуждённо запрокинула голову на бок, произнеся этот не то вопрос, не то возглас. Гопник издал звук, похожий на фырканье лошади и вручил стакан какой-то рядом сидящей с ним полузасыпающей девчонке: — Подержи-ка! — А? — вскочила та. Но её сосед уже перепрыгнул через бревно, используемое нами в качестве лавочки, отбежал на несколько метров и развернулся обратно, собираясь разбежаться для прыжка. Похоже, не только меня Алиса могла заставить сделать всё что угодно, лишь блеснув холодными серыми глазами. Вася прыгал довольно высоко, что было заметно ещё до того, как он допрыгнул до костра. В этот момент, решив поудобнее устроиться на плече темнокожей подруги, я, и, кажется, один лишь я, заметил лёгкое заманивающее движение бледных пальцев с еле заметными рыжими родинками. Костёр вспыхнул и поднялся как минимум на полметра. Васька заорал, хоть он и никак не пострадал, но такая реакция на внезапно разгоревшийся огонь под жопой вполне естественна. Компания дружно расхохоталась, а Васька, после своего поросячьего визга, сел обратно к окончательно уснувшей пьяной подружке, вырвал из её рук стакан, содержимое которого уже почти послужило удобрением для сухой почвы и осушил залпом, ничего не говоря и пытаясь скрыться от нахлынувших смешков. — Неплохо, кто следующий? — с нескрываемым азартом потирала руки Герасимова. — Я! — неожиданно вскочила Эбигейл, от чего я почти упал лицом в дерево. Должно быть, она решила прочувствовать каникулы в России по полной программе. — Ну давай, подбавь угольку, — пробормотал Артём, за что ему влепил затрещину Виталик. Британка также перепрыгнула через бревно и стала разбегаться где-то за моей спиной. На этот раз обошлось без происшествий, и она спокойно приземлилась по ту сторону кострища. — Ну даёт! — вся компания практически ей зааплодировала, на что она широко и смущённо улыбнулась. — Алис, сама-то прыгать будешь? — спросил на вид почти трезвый Лёва. — Только после тебя, — она сделала глоток из своего стакана и саркастично улыбнулась, — Лёвчик. — Дамы вперёд, — он стоял на своём, смешно и комично выгнув проколотую бровь. Алиса встала, с невозмутимым острым лицом, как бы мысленно восклицая: «Говно вопрос!» Я в красках и деталях представил советский плакат, где у неё на голове красный платок, она приставляет ладонь к открытому рту для усиления звука и кричит эти два слова, подписанные сверху бруталистским шрифтом. Именно такой кричащей и восклицающей была её натура, всегда готовая бросить вызов. И она прошла мимо меня, и тогда мне выдался шанс разглядеть её в очередной раз. Получалось так, что я впервые за вечер смог заметить её наряд. А надето на ней было леопардовое платье, которое, несмотря на дерзкий принт, имело простой деревенский крой и болталось чуть выше колен, держась на бретельках. В этом была какая-то лёгкость, юбка развевалась на ней, особенно когда Герасимова разбегалась, чтобы перепрыгнуть через костёр. Она бежала словно грациозная лань, размахивая рыжим хвостом, будто маятником, и мои пьяные глаза наблюдали за происходящим как за записью VHS кассеты, смазанной и запрятанной глубоко в воспоминаниях. Будто в замедленной съёмке, Алиса оторвалась от земли и прошлась, прогулялась сквозь огонь, сливаясь с ним в одно целое, а может, и являясь им. И будто опять всё видел и замечал только я один. Мне виделось, что она остановилась и замерла в пламени, и опять мимолётно посмотрела на меня каменными драгоценными глазами, а затем вспыхнула. Мгновенно возникла ассоциация с чучелом на Масленицу. И стояла Герасимова в этом огне точно также неподвижно, будто была не живым человеком, а тряпичной куклой, набитой чем попало, чтобы было не жалко сжигать. В ушах раздался противный звон, картинка затряслась и запульсировала перед глазами, как на громкой и шумной дискотеке, когда бас отдаёт в самое сердце. Костёр будто приближался ко мне, одновременно поглощая, забирая в себя тело Алисы, пока не остались одни очертания её острого лица. Мне показалось, что она кричала. Рот был широко и жутко открыт, обозначая самую страшную агонию, но никакого звука не было, я находился в вакууме и мне ничего не оставалось, как смотреть в глаза этому кошмару. Уже мало соображая, где реальное, а где нереальное, я опустил уставшие веки, не снимая головы с плеча Эбигейл, которая, хотелось бы верить, была совсем не против или по крайней мере в той же кондиции. В тот же миг все окружающие звуки вернулись на прежние места. Треск костра, разговоры и звон бутылок. — Лёвчик, твоя очередь! — раздался голос рыжеволосой язвы. Звук шагов тяжёлых «мартинсов» по сухим веткам послышался где-то вдалеке, ровно как и звон подлетающих цепей на одежде парня, затем неожиданный крик, переходящий в писк. — Во дурак! — крикнула Леля. Вся компания мгновенно засуетилась, даже я проснулся, от того что Эбигейл снова подорвалась, забыв обо мне. Я нехотя открыл глаза и увидел, как Лёва валяется на земле, а на его ноге лежит чья-то куртка. Сам он истошно верещал. Компания обеспокоенных лиц обступила его со всех сторон. — Да разойдитесь вы! — раздражённо закричал Влад, распихивая толпу и практически одёргивая Анжелу от своего ухажёра, которого она успокаивала и гладила по фиолетовым волосам. Тарасов отбросил пожертвованную, судя по всему Олей, опаленную кожаную куртку. От увиденного зрелища несколько человек отвернулись и их вырвало. Мгновенно все почувствовали сильный запах жареного мяса, что было действительно жутко. Саму рану я смутно видел из-за темноты и опьянения, которое уже постепенно отступало, но всё же было со мной. Однако я рассмотрел довольно большого размера ожог на левой ноге пострадавшего, который покрылся волдырями. Виталик прибежал с ведром воды и вылил почти всё на костёр: — Веселье кончилось! — Воды дай сюда! — крикнул на него Влад, пока тот всё не вылил, выхватил у него ведро и еле слышно пробурчал. — Идиот. Тарасов, действуя быстро и решительно, оторвал несгоревший остаток чёрной штанины Лёвы, облил водой и как следует замотал место ожога. Тот взвыл от боли, продолжая смирно лежать не земле. — Ничего не трогать, — хладнокровно сказал Влад, — десять-пятнадцать минут пусть так лежит. Вода ледяная, если кто-то добудет ещё, будет отлично. — Я мигом! — взволнованно выпалила Леля. — Там нет уже, я последнее из колодца забрал, — пробубнил Виталя, и снова его треснула Оля по затылку. — За что? — Потушить костёр ты догадался, а воды ему дать мозгов не хватило? Мы как сейчас в темноте будем его спасать? — рассвирепела Ольга. — Мне что, ногу отрежут? — страдальчески простонал Лёва. — Нет-нет, не отрежут, — Леля взяла его за руку и присела на землю. — В любом случае нужно что-то холодное. Мы сейчас скорую вызовем, — бросил Влад, и под шумок отвёл нас с Алисой в сторону, — ожог у него второй степени. Жить будет, но пару недель помучается. Шрам наверняка останется. Алиса с каким-то одобрением глядела на моего друга. — Так а почему ты ему не поможешь? — недоумевая спросил я. — Чтоб все узнали о наших способностях? Вот ещё. — Влад прав, — настойчиво вмешалась Алиса, — он же не умирает. — А нахрена тебе твоя способность, если ты помочь никому не можешь? — от чего-то взбесился я. Наверное, от циничности этих двоих. — У меня вот были ожоги мелкие. Совсем не приятная штука. А это так вообще. — Малой, чё ты возмущаешься? Он жив-здоров, ходить будет, — препиралась Алиса. — Да ну вас! Я вызываю скорую, — буркнул я и полез в карман за телефоном. — Валяй, только в лесу не ловит, — продолжала ехидничать Герасимова. — Значит на дорогу выйду! — огрызнулся я. — Ага, счастливого пути, — пробурчала Алиса, даже не глядя на меня, будучи уже увлечённой беседой с кем-то ещё. Эбигейл увязалась за мной. Мне не хотелось кого-то видеть, хотелось проораться, сломать что-нибудь, чтобы стало легче. Эта злость была всепоглощающей, распространялась будто на всё и всех вокруг. Кроме Алисы. Я разозлился из-за неё, но не на неё. Из-за Герасимовой, кажется я мог испытать весь спектр эмоций, возможный для человеческой психики, и иногда эти чувства напоминали выкипающую воду из кастрюли. Горячие капли прыскали и стреляли во все стороны, но газ никто не тушил, поэтому и мои эмоции оставались бесконтрольными. В моей голове она имела право творить со мной всё что угодно, и что бы она ни сделала, я продолжал ей восхищаться. — Ты что-то хотела? — спросил я, стараясь сдержать грубость в голосе. Мне хотелось задавить, погасить и засунуть поглубже накатившую агрессию, ведь я понимал, что окружающие ни в чём не виноваты. Я должен быть другом. Отзывчивым, позитивным, с лидерскими качествами, чтобы оставаться для всех интересным, а иначе сохранить большой круг знакомств невозможно. Людям нравиться веселиться, не забивать голову чем-то важным, а иначе зачем им с кем-то видеться? Поплакать под грустную песню можно и дома, для чего кого-то за собой тащить? — Я просто хотела спросить, — неожиданно заробела Эби, — как у вас в России строятся отношения? — Судя по всему, херово, — я попытался выдать что-то похожее на иронию, по крайней мере в смешливой интонации, — а тебе для чего? Сейчас, подожди секунду, — я увидел, что телефон поймал сеть и принялся набирать в службу спасения. — Скорая Сосенки, слушаю, — протараторила девушка на том конце провода. — Здрасьте, у человека ожог второй степени, мы находимся в Жмуркино… — я запнулся в раздумьях о том, где именно мы находимся и параллельно стал выдавать «экающие» звуки. — Ожог второй степени вы сами определили? — недоверчиво поинтересовалась оператор, слыша мальчишечий голос. — Мой друг врач, — пробормотал я, чуть выдавая опьянение, но изо всех сил пытаясь сосредоточиться, — у человека огромный ожог с волдырями. Оказали первую помощь. — Тогда везите его в травмпункт! Он же не умирает! — девушка раздражённо почти повторила слова Алисы. — Блять, — недовольно пробормотал я. Оператор издала возмущённое «Это вы мне?» и я поспешил повесить трубку. Пока мы бежали обратно, Эбигейл донимала меня расспросами. Я еле сдерживался, чтобы не включить свою сверхскорость и перемотать этот трёп. — Просто понимаешь, — чуть тяжело дыша бормотала британка, — мне Виталик весь вечер прохода не даёт. Я подумала, может… — Может, он просто темнокожих ни разу не видел? — едва заинтересовано спросил я. — Не думаю, — загадочно пролепетала лондонка пышными розовыми губами, — просто я надеюсь, у вас всё так же просто, как у нас в Англии. Если я с ним… — Эбигейл долго подбирала подходящее слово, — погуляю, он же не начнёт приставать ко мне с серьёзными отношениями? Я откровенно рассмеялся, чуть не запнувшись о корягу, и остановился, чтобы перевести. — Ты же в России, а не в девятнадцатом веке. Делай что хочешь, — с вымученной улыбкой пожал плечами я. Затем я поспешил оторваться от неё вперёд, чтобы больше не слушать эти смешные рассуждения. Тут даже злость пропала, я смеялся над ней совершенно по-доброму и снисходительно. Показалась поляна, в темноте я едва смог разглядеть лица деревенских. — Ну что, спасатель? — иронизировала Алиса с сигаретой во рту. Стараясь подавить подступающую волну эмоций от каждой реплики, брошенной в мой адрес, я спокойно ответил: — В травмпункт надо его везти. Скорая не приедет. — А врачи приедут? — между делом, из вежливости, поинтересовалась Эбигейл. Я включил переводчика и передал ей то же, что сказал ребятам. — Ну повезли, чё! — подскочил пьяный Виталик. — Ты на ногах-то стоишь? Повезёт он! — расхохоталась Оля и спросила — Кто самый трезвый? — Я, — спокойно сказала Леля и взволнованно обратилась к Лёве, — сам идти можешь? — Да конечно, — уверенно ответил он, — это ты, блин, сидела талдычила «не вставай, не вставай». — Ну всё-всё! — Леля взяла его под ручку. — Вам помочь тачку словить? — спросил я. — Не стоит, мы вдвоём, — Анжела сделала акцент на последних словах и увела Лёву в сторону трассы. Воцарилась тишина. Многие разошлись по домам, поняв, что вечеринка закончилась, но оставшиеся расселись по брёвнам, почему-то не решаясь сделать то же самое. Я, Влад, Эбигейл, Алиса, Виталик и Оля. Оля вылила остатки водки на угли и бросила туда горящий бычок, чтобы остался хоть какой-то свет. — Может в бутылочку? — Виталя с азартом глянул на мою темнокожую подругу. — Бутылочек-то у нас хоть отбавляй. — Я за, — скучая, ответила Герасимова. — Я домой, — монотонно сказал Влад, подорвался и быстрым шагом пошёл к дороге. Недолго думая, я бросился за ним, чтобы уговорить остаться. Мне так хотелось побыть с Алисой, но и друга бросать я не хотел. — Ты чего? — Не могу я тут сидеть прохлаждаться, — бросил Тарасов, не смотря на меня и в спешке уходя как можно дальше, — дома неизвестно что происходит, вдруг Софа их убьёт? Выражаясь языком местного контингента, у неё чердак потёк. — Ух ты, — мне показалось, что последняя фраза прозвучала несколько высокомерно. Я пока не осознавал вектор разговора, поэтому, паясничая, поинтересовался. — Раз ты такой умный, чё ж ты её не остановил? — Да конечно, у тебя нет братьев и сестёр. А родителям твоим вообще на тебя пофиг, — мой друг детства абсолютно холодно и беспристрастно разрубал меня на части этими словами. Он был прав, хоть и мог бы быть потактичнее, поэтому меня взбесила его чёрствость. — Ну спасибо, — обиделся я, — я хотя бы пытаюсь помогать другим. А ты даже не можешь помочь человеку своей способностью. Раскроют его, видите ли. — Гадость, а не способность, — отрезал Влад, — я не привык поступать безрассудно, — он всё ещё шёл ко мне спиной, — и тебе советую. Может, и не было бы всего этого, если бы мы не познакомились с этой чёртовой Алисой. Ты привёл её, чтобы потусоваться с якобы крутой девчонкой, ради себя, нам втроём и так было хорошо, но нет, тебе обязательно надо наделать глупостей. Он ударил меня по самому больному, вероятно, даже не замечая и не чувствуя этого. Я сорвался на крик, и, уверен, ни один мускул на лице его не дрогнул: — Ты думаешь, мне это нравится? Или я специально? — Нет, конечно. Но тебя слишком легко взять «на слабо». Ты ведомый. — Да, сука! — я обогнал его, чтобы посмотреть в наглые чёрные глаза, которые так цинично рубили с плеча. — Да! Я говно, а ты красавчик! Даже сестре своей не помог, дома тебе тоже нельзя способностью пользоваться? — Не надо со мной общаться манипуляциями, — Тарасов всеми возможными способами избегал зрительного контакта, сохраняя ровный тон голоса, — ты забываешь главное: мы с тобой бросили Софу и пошли развлекаться. Так друзья поступают? — Я заебался, блядь! — закричал я, кажется, настолько истошно, насколько позволяли надрывающиеся связки у ломающегося голоса. Я даже был готов заплакать, как сегодня-вчера перед мамой. — Что я вам сделал? Что вам всем от меня надо? Почему я во всём виноват? Влад молчал, и в тот момент, меня взбесило это гораздо больше, чем сказанные в мою сторону обидные слова. Конечно, я не ожидал ответа на вопросы, но в душе зародилось непонимание. Я никогда прежде не видел его таким бездушным, и мне хотелось, чтобы кто-то рассказал и объяснил, почему мы так отдалились и что я сделал не так. Я развернулся и убежал, постепенно набирая скорость. И когда я уже почти увидел перемешивающийся перед глазами окружающий мир, остановился как вкопанный. Дышать стало тяжело от накопившейся злости. Захотелось кого-то ударить или что-то сломать. Я не мог перестать думать о Владе, Софе, родителях и бабушке. Меня захлестнуло огромное и пожирающее чувство вины перед всеми близкими людьми. И бег, как это обычно бывало, не фильтровал разум от деструктивных мыслей. Как-то я всё же добрался обратно на поляну. — Боже, — протянула Ольга, — я даже в темноте вижу, что ты белый, как стена. Кроме неё у костра никого не было. Она сидела и курила в одиночестве. Я молчал, отводя глаза. — Что случилось? — хриплым от перегара голосом спросила Оля, волнуясь. — Ты так кричал, поссорились? — Да, — выдавил я, — дай сигу. Пожалуйста. Знакомая молча протянула мне пачку клубничного «Kiss» с зажигалкой в стразах. Я чуть не покрыл всем матерным словарём и себя, и Олю, и зажигалку, и весь белый свет, когда сигарета никак не хотела поджигаться. Оля нагнулась, придвинулась ко мне и поднесла свою горящую сигарету к моей: — Ну, затягивайся давай, спина болит! — приговаривала она. Когда повалил сладкий дым, я весь скукожился, не то от ветра, не то от нервов, продолжая быстро дымить. — Что там у вас стряслось? — настойчиво интересовалась она, поправляя длинные волосы, пряди которых цеплялись за блестящие серьги-гвоздики. — Где Алиса? — спросил я, будто не слушая свою знакомую. — В кустики отошла. Поняв, что сейчас Ольга повторит свой вопрос, я решил, что игнорировать её в третий раз уже как-то невежливо, и вывалил всё, не забывая при этом курить и голосить на весь лес в порыве эмоций. Единственное, я опускал многие подробности, а поскольку причина ссоры по большей части была связана с этими самыми подробностями, рассказ получился крайне абстрактным. — Да там вляпались мы в одну херню, а он выставил всё так, будто я во всём виноват и вообще гандон. Нормально? Сам типа не при делах! Задел мою больную тему к тому же. Придурок! Мне было необходимо выговориться, но чувство, что я мразь последняя, продолжало давить на меня, мешать и беспокоить. Как назойливый комар над ухом. — Тебе Алиса нравится? — неожиданно спросила Оля. Видимо, ей наскучило моё нытьё. — С чего ты взяла? — Я ж не слепая, — она сделала затяжку, покачиваясь на бревне, как на барном стуле, устраиваясь поудобней, — ну и потом, деревенские об этом болтают. — А они-то как узнали? — в глубоком искреннем стыде я шлёпнул себя ладонью по лбу. — Да ты чего? — спокойно сказала Олька. — Мы ж не в четвёртом классе, чтобы чмырить за такое. — Да, нет, я тоже не из стеснительных, — пробормотал я, практически доказывая обратное, и мечтательно, неожиданно спокойно пробормотал, — я таких никогда не видел… — Влюблённому человеку виднее, — ухмыльнулась она, — но за спрос не бьют в нос. Она с Кирой рассталась, так что вход свободен. — Чего? — Ну да, ты можешь с ней замутить, — пояснила Оля, как будто я идиот. — Да нет, Лохматый? Они всё? — Ты где был, когда сегодня все об этом перешёптывались? — расхохоталась блондинка, поднимаясь с бревна. — Так, ладно. Меня уже муж обыскался, я пошла. Сейчас придёт — поговори с ней! — она пригрозила мне пальцем, будто строгая старшая сестра. — Ладно, — я слабо улыбнулся, — спасибо тебе! — О-ой, — кокетливо засмущалась Ольга и приобняла меня, — не стоит. Всё, я ушла! — она упорхнула налево, куда-то за моей спиной, в сторону деревни Жмуркино. Герасимова не заставила себя долго ждать. Влажные распущенные волосы облепили пьяное лицо, которое тут же расплылось в надменной улыбке. Алиса достала из кармана кусочек земли и фольгу. Медленно перебирая неслушающимися пальцами, она принялась засыпать почву в мятый кулёк. — А где все? Бутылочки не будет? — равнодушно и с оттенком грусти поинтересовалась Алиса. — Не знаю… Олька домой пошла, — от её внезапно появившейся печали я растерялся. — А ты, значит, остался, — она бросила на меня мимолётный взгляд сверкающих, как лезвие ножа, глаз и почему-то мне придало это уверенности. — Да. Я остался, — твёрдо сказал я, — хотел поговорить. — А, — пробормотала Герасимова, — не прошло ещё? — Чего? — Ну ты там говорил, что типа влюбился в меня. Я думала, ты пошутил. — Нет, — удивлённо промямлил я и не нашёлся, что сказать дальше. — Хочешь? — Алиса достала из кармана зажигалку и протянула мне кулёк из фольги, набитый чёрной землёй. — Да нет, пожалуй, — неуверенно отказался я, вспоминая, как воняет эта гадость. Неуверенно, потому что мне совершенно не хотелось находиться сейчас в трезвом уме, однако от стресса алкогольное опьянение быстро закончилось, как и водка. — Как хочешь, — Алиса принялась подогревать свёрток, а я почему-то внимательно наблюдал за тем, как это делается. Фольга нагревалась на максимальном напоре зажигалки. Видно было, что Алиса уже устала держать пальцы, но почему-то не пользовалась своими способностями для того, чтобы нагреть кулёк. Спустя, может быть, минут пять, я почувствовал противный горелый запах с еле слышной примесью чего-то лекарственного. Алиса нырнула носом в свёрток и сделала вдох. От этого зрелища мне стало неспокойно за неё, и я пробормотал: — Неужели Влад прав, и наша земля — наркотик? — Да, — ответила она в расслабленной улыбке, — несколько сотен гектаров наркоты. Бесплатно. В Америке такого нет, — Алиса откровенно расхохоталась, покачивая головой. — И давно ты это для себя открыла? — Я всегда это знала, — Герасимова сделала паузу, вдыхая свёрток ещё раз, — вопрос был лишь в том, когда я попробую. — И когда ты попробовала? — Когда приехала из Америки, — она снова рассмеялась, уже более истерично, — а хотя, хер его знает. Может, мы все с рождения этим дышим. Удивительно, как охотно и легко Алиса отвечала на мои вопросы, учитывая, что обычно из неё было не вытянуть ни слова. — Алис, — я напомнил себе о том, для чего я тут остался и обратился к ней, подбирая слова, параллельно думая о том, что сейчас, возможно, не самый лучший момент. Но от чего-то казалось, что лучшего уже и не будет. Мне верилось, что такие, как Алиса, редко бывают одиноки и их быстро разбирают, как горячие пирожки. Неожиданно, Герасимова подскочила и села рядом со мной, от чего я почувствовал вонь от подожженной земли ещё сильнее. — Чего? — она мечтательно, игриво склонила голову. — Я хотел бы спросить, — я снова почувствовал тот стыд, как когда Оля сообщила мне, что знает о моей симпатии к Алисе, — блять, — я хлопнул себя рукой по лбу, собираясь с мыслями, — может быть, у нас бы что-то получилось? Я всё равно стеснялся и мялся, что было мне совершенно несвойственно и при обычных обстоятельствах, а тут ещё и Алиса была в добром расположении духа. Видимо, это действительно был совершенно другой уровень влюблённости. — Прямо сейчас? — Алиса с ноткой разочарования пожала плечами. — Я не хочу. — А чего ты сейчас хочешь? — я вообразил, будто мы в кино, и задал такой абстрактный вопрос. — Хочу объебаться и пойти к Волге. Или нет! — она облокотилась на моё плечо буквально на секунду, затем подорвалась с бревна, и посмотрела на меня своими каменными серыми глазами, покачиваясь на месте в грязных кроссовках. — Хочу просто идти по трассе и куда-нибудь прийти. Лишь бы не здесь. Не в Петровском, — Герасимова сделала акцент на нашей деревне. — Ну хочешь — пошли, — пожал плечами я. — Только, — Алиса с неестественным и совсем ей несвойственным стеснением протянула мне кулёк, — сделай пару вдохов. Иначе тебе придётся тащить меня на руках. — А я не против, — впервые совершенно искренне за эту ночь рассмеялся я, позабыв обо всех случившихся неприятностях. — Я против! — как-то зло и одновременно весело, с иронией, воскликнула Алиса. Меня не нужно было долго уговаривать на то, чтобы попробовать наркоту. Я, кажется, уже привык к тому, что нетрезвая жизнь гораздо счастливее обычной. Поэтому, стараясь не обращать внимание на мерзотный запах, который пропал с первым же вдохом, я затянулся из алюминиевого свёртка, ожидая, каких новых красок мне принесёт новый способ избегания реальности.