Вот и верь ему!

Умбарцы не могли придумать что-нибудь попроще, извращенцы чертовы. Грудью на собственную катану Норт бросился бы без всякого страха, а вот о вспарывании собственного живота и о том, как из него вывалятся кишки, и при этом даже застонать нельзя будет, думать не очень хочется. А нечего и думать. Сделает быстро — и все. Авось не разорется особо, он достаточно терпеливый, ну придется покорячится до того момента, пока ему не снесут голову. А если и разорется — он гайджин, ему это простительно, ну посмеются другие самураи над его слабостью и позором, если узнают, ну скажут, орал, как баба, но ему-то уже все равно будет наплевать, он будет весьма занят на приеме у Намо. Наверняка это будет не сильно и хуже, чем сегодняшний прием короля Элессара. Государь смотрит с интересом. Можно продолжать. — По местным обычаям самурай, замаравший свою честь, имеет право совершить сеппуку. Я готов. Справедливость будет восстановлена, а мир сохранен. Ему, как не странно, становится даже чуть-чуть легче. — А как же ваши дела, семья, друзья? — интересуется вдруг король. — Завещания составлены, дела улажены, я со всеми попрощался. Друг, готовый оказать мне честь и помочь завершить начатое по всем правилам, ждет за дверью, ваше величество. Амрис вдруг бросается королю в ноги. — Ваше величество… умоляю, пощадите моего несчастного брата! Его наверняка обманом перетянули на сторону тьмы! — Прекрати сейчас же! — негромко говорит Норт, но братец продолжает, словно и не слыша его: — Умоляю… заберите все, чем я владею, убейте лучше меня — но только пощадите моего несчастного брата! Его голос прерывается. Плачет. Норт сжимает и разжимает кулаки, не замечая этого. — Встаньте же, лорд Эргелион, — государь Элессар не без некоторого усилия помогает подняться рыдающему Амрису с пола и провожает на прежнее место. — Я понимаю ваши чувства, это ваш брат, и вы его любите, но вы ничего не знаете об его преступлениях. — Государь, — а теперь Фарамир сходит со своего места и с достоинством опускается на одно колено перед импровизированным троном. — Позвольте и мне сказать. Я хорошо знал Амрана до того, как он попал в плен. Он был прекрасным справедливым человеком, верным другом, храбрым офицером, защищал и берег своих солдат, как родной отец, хоть и неоднократно попадал из-за этого в неприятности. Враг не сумел бы запугать или соблазнить его. Я тоже думаю, что его просто обманули. Он очень горд, он вряд ли признается в подобном и точно никогда и никого не станет молить о пощаде. Но я, ваш верный слуга, умоляю вас, государь, дайте ему еще один шанс, не обрекайте его на смерть! — Второй голос в вашу пользу, Амран, — король Элессар улыбается повеселее. — Но тоже от человека, который знал вас еще до того, как вы начали служить злу. А вы сами ничего не хотите сказать в свою защиту? Я, разумеется, наводил некоторые справки, и все сводится к тому, что завербовал вас некий Артагир, он же Голос Саурона. Возможно, это именно он подметил, что к вам несправедливо относились в Гондоре? — Голос Саурона был очень уж юн в те годы, а я был почти в два раза старше него и не совсем уж идиот, — усмехается Норт. Вот уж не дождутся, чтобы он начал сваливать все на Арта! — Все было гораздо проще, никто меня не обманывал, не соблазнял и не запугивал, я сам сделал свой выбор, ни о чем не жалею и сейчас поступил бы так же. Не стоит подыскивать мне оправдания, ваше величество! — Такое впечатление, что вы прям жаждете поскорее вспороть себе живот, — чертов потомок Исильдура порой прямо насквозь его видит. — Вы ничего уже не теряете и никого уже не предаете — так поведайте нам, что же все-таки привлекло неглупого и бесстрашного человека на той стороне? Норт молчит. — Ну вы же всего лишь несколько минут назад так искренне предлагали мне свои услуги и свое время, а теперь и говорить со мной не хотите? Ну, сам напросился. Морадан гордо вскидывает голову. — Хорошо, я скажу. Я, ваше величество, предпочитаю мужчин женщинам. Раз Эру создал меня, да и не только меня, именно таким, значит, так надо было, и я не собираюсь этого стыдиться. В армии Гондора процветали пороки всех сортов, а вот мужеложство было не в чести. Не то, чтобы его не было там совсем — но надо было постоянно притворяться, лицемерить, умалчивать и прятаться. И даже это не отменяло мерзких шепотков за спиной. А я просто хотел быть собой. Не врать без конца. И если уж полюбил — не скрывать это перед всеми. Не может быть постыдной или запретной любви, настоящая любовь прекрасна в любом обличии — мужчину ты любишь или женщину, одного человека или сразу нескольких. Тишина стоит такая, что кажется, слышно, как бегут, шелестя, секунды. — Вы ведь знаете, Амран, что погубило Нуменор? — негромко спрашивает Элессар. Водички бы, просто адская духота какая-то сегодня. — Гордыня. Не гордость, с которой ее порой путают, и не чувство собственного достоинства — а именно непомерная гордыня. — Если это у меня гордыня, то я тоже предпочитаю погибнуть, — просто говорит Норт. А пошло оно все, ему вовсе не хочется слушать, как его отчитывают, как нашкодившего мальчишку. — Ваше величество, позвольте мне сказать, — а теперь вперед выходит Кинтаро. — И я тоже прошу у вас милости для Норта Морадана. Я как раз знаю о его преступлениях не понаслышке, многое испытал на своей шкуре — и все равно прошу. Я ведь тоже немало навредил ему, обманул и подставил, я был для него шпионом и врагом — но он пощадил меня, и не раз. Он не тронул Итильдина, он еще раз пощадил меня в нашем последнем бою, у него был момент меня убить — но он не стал. — Почему? — спрашивает государь Элессар у несколько ошалевшего Норта. Одно дело промолчать, ну тут можно было бы хоть подумать, что южанин дела мести перепоручать не любит и хочет снова попытать счастья сам, раз уж не удалось добить его до конца тогда. Но заступаться — за него? — Убить щенка, которому тогда и двадцати зим не минуло, по большому счету за то, что он влюбился в другого, а не в меня? — усмехается он вслух, становясь, пожалуй, излишне уже развязным из-за растерянности. — Да что я, сам молодой не был, что ли? Кинтаро одаривает его своей кривоватой и при этом милейшей ухмылкой, на несколько секунд став совсем прежним, словно сбросив весь груз прожитых лет — и тут же вспомнив, что тут происходит, с мольбой смотрит на короля. На колени Кинтаро не падает, конечно — но что этот гордец вообще когда-нибудь будет просить у кого бы то ни было милости, Норт не подумал бы никогда. Для себя Кинтаро точно просить бы не стал. Какое же надо иметь великодушие, чтобы подняться выше страшных обид и застарелой ненависти. Если он из-за эльфа и из-за рыжика своего такой убитый, как подозревает Морадан — то пусть плюнет и разотрет, всякие там надутые эльфийские лорды даже ногтя этого варвара не стоят, а воришка и подавно. — Третий голос, — констатирует Государь Элессар. — Еще будут? А дальше начинается совсем уже балаган. Сначала тощий эльфик вдруг тоже кидается государю в ноги и просит пощадить Норта Морадана, он-де милосердно отпустил его. Дальше в дело вступает бывший мальчишка из прачечной, как там его звали-то хоть. Рассказывает, каким милорд был добрым и щедрым, и как выставил крайне недовольного таким положением дел мальчишку из крепости перед началом заварухи. И только когда крепость рухнула, он понял, что милорд спас ему жизнь. Потом в дело довольно внезапно вступает Альва — он куда живописнее рассказывает, каким милорд был чудесным. Ни разу не ударил, вкусно кормил, заваливал подарками, никому не давал обижать… Потом вдруг приводят того самого гондорца, которого Норт спас от Накамуры. Разумеется, тот тоже рассказывает, какой господин Курохито храбрый, добрый и щедрый, спас, отмыл, одел, откормил и на работу пристроил. При этом гондорец скромно умалчивает о том, что работает теперь охранником в его борделе. Не, а что теперь-то уж стеснятся, тогда уж и расскажи заодно, как хорошо все устроено у меня в борделях, думает Норт. Все для людей, с каждого удовлетворенного посетителя соберем по голосу, и от довольных условиями сотрудников тоже — по голосу! Репутация злобной сволочи все равно уже сильно подмочена, что уж там. Хорошо хоть Гил уехал, а то тоже кинулся бы сейчас в ноги королю молить о помиловании и рассказывать, например, как же хорошо и щедро добрый старина Норт его порол. Неплохо оживило бы обстановочку. Впрочем, некоторое разнообразие наконец-то вносит Хадид, который вместо подприевшихся уже восхвалений поливает Морадана говном, причем не стесняясь так, вволюшку. Рассказывает, сколько пороков скрывалось в его черной душе, как предавался он пьянству, разврату, насиловал и пытал заключенных, не жалея рук своих и прочих частей тела, его послушать — так Норт больше и не делал же вообще ничего, ага, само оно в огромной крепости все делалось-то, провиант, рекруты и снаряжение с неба падали, а три с лишним тысячи подчиненных тоже всегда сами организовывались и беспрекословно слушались, и ни гонять, ни учить, ни наказывать никого никогда не надо было, то-то благодать! Давно б уже казнил недостойного слугу владыка Саурон, продолжает заливаться соловьем Хадид, но увы и ах, покрывал его постоянно коварный любовник Артагир, он же Голос Саурона, раздувал все его ничтожные заслуги в глазах владыки до размеров подвигов, и только и исключительно благодаря любовнику Морадан сначала повышения по службе получал, а потом на месте своем удерживался, само собой! Норт с трудом удерживается от того, чтобы снова не сжать кулаки, теперь уже исключительно от злости. Про Арта все в основном помалкивали, кроме самого короля, и куда лучше было бы сейчас и не напоминать про него лишний раз. С другой стороны — а ничего рассказы Хадида и не опровергают особо. Кому похотливый насильник, а кому и добрый начальник, хмм, это ж зависит от того, с какой стороны посмотреть. То есть даже не с какой стороны, а под каким углом… Хадид, кстати, точно был бы не против в свое время, наоборот, явно ждал такого исхода событий — да вот только Норту этот многоликий змееныш всегда был неприятен, да и понятно было, что ему это нужно только для того, чтобы побольше выведать о его слабостях и ошибках и скорее подсидеть. Впрочем, плюсы у него тоже были, и заменить его Морадан не пытался — офицер-то он был отличный, умел поддержать порядок среди харадцев, ничего лишнего в своих докладах Владыке не придумывал, разве что выставлял в максимально неприглядном свете то, что было на самом деле, и умалчивал об его заслугах или приуменьшал их. Как и сейчас, впрочем — ну не рассказывает же он, что Норт пил кровь младенцев, просто сплетничает о том, о чем все по окончании войны обычно скромно умалчивают. Ровно тем же самым многие занимались и в Гондоре, вообще-то. — Я принял решение, — возвещает владыка Элессар, дождавшись, когда Хадид наконец закончит. На этом довольно-таки интересном, в отличие от давно побитых молью сплетней Хадида, месте эльфик-заморыш, носящий мелодичное имя Лаэллин, решает вдруг, что лучшего момента тихонько свалиться в обморок и быть не может. К счастью, стоит он недалеко, а реакция Норта все еще недурна. О Темный Вала, весит этот несчастный не сильно больше хорошего цыпленка, неудивительно, что его сморило в такой духоте, тут и куда более здоровому и давно привыкшему к местной жарище летом Норту-то уже не очень. Пока все вокруг охают, ахают и посылают слуг за водой, Морадан пробирается к окну, где хоть чуть-чуть посвежее, присаживается на широкий низкий подоконник, пристраивает свой трофей у себя на коленях поудобнее, опустив чуть пониже и оперев об себя спиной, чтобы освободить руки, и от души растирает ему остроконечные ушки. Срабатывает отлично. Эльфик с легким стоном открывает еще мутноватые глаза, а дальше начинает потихоньку что-то соображать и тут же приходит в ужас, сообразив, где и в каком положении находится. Тут он даже пытается вскочить сгоряча, но голова у него все еще сильно кружится, и поэтому он едва не падает обратно. Его бледные щеки начинают заливаться краской. Ему это идет, конечно, но вот так нервничать сразу после обморока точно не стоит. — Посиди спокойно, не бойся, — тихо говорит ему Норт. Кто-то протягивает эльфу кувшин с водой. Подняв глаза, Морадан вдруг сталкивается взглядом с государем Элессаром, которому почему-то ничуть не жмет сейчас исполнять обязанности прислуги. То все гомонят вокруг, как стая чаек, а то опять тихо так, что слышно, как и без того донельзя смущенный всеобщим вниманием и произошедшим казусом Лаэллин глотает воду — а Норт это не только слышит, но и чувствует каждый его глоток, так как эльф, еще не оправившийся до конца, опирается на него спиной, ощутимо костлявой даже сквозь одежду. Напившись, эльфик тихонько благодарит Норта и государя Элессара и уже поувереннее поднимается, заверив, что ему лучше, и отказавшись от предложения короля покинуть прием. Эх, а вот Норт точно не отказался бы покинуть это томительное представление, если бы его отпустили. Ну авось недолго уже осталось. Все возвращаются, где стояли, государь Элессар тоже усаживается обратно на свое кресло и неторопливо продолжает свою речь, прерванную обмороком Лаэллина: — Мордорские прислужники забирали самое дорогое, что было у Гондора — его лучших сыновей. Самых смелых, самых благородных. Морадан еле удерживает свою челюсть на месте. Не, ну это же точно не про него? Государь-то не наивный эльфик, всяко жизнь получше знает, побродил по Гондору в свое время, сам повоевал, следопыты важную роль играли и на войне и перед ней, понагляделся всякого, да и наслушался немало, а еще он не ленится и родословные на досуге почитывает, и про благородство шустрого бастарда, у которого в той самой родословной на месте матери прочерк, вот вообще смешно бы было. Не, все-таки государь про убитых на войне гондорцев сейчас сказанул, небось. — Я говорю про вас, Амран Эргелион, — продолжает король, видимо, заметив его изумление. — Даже служба Темному врагу не смогла полностью искоренить в вас доброе начало. А вот теперь настает очередь Морадана принародно пойти красными пятнами, он прямо чувствует, как лицо вспыхивает. Ладно, ну примитивный же трюк на самом деле — захвалить тщеславного придурка авансом, чтобы купился на лесть, что он так разволновался-то? А это он чуть не поверил сплетням, что государя Элессара воспитали эльфы и он никогда не лжет, как и они! — Я хочу дать вам еще один шанс, как выразился лорд Фарамир. Ваш повелитель направил вас помогать мне, пока я нахожусь в Умбаре, не так ли? — Да, Ваше Величество. — После официальных приемов и завершения основной дипломатической миссии наш отряд направится пересечь горы. Я прошу вас взять на себя снабжение экспедиции и отправиться вместе с нами. Великий шогун Умбара, думаю, не будет возражать против вашего участия. Морадан замирает. Со снабжением-то он справится, не вопрос — но ему же придется потом, хочешь не хочешь, а донести шогуну о каждом шаге и о каждом слове, неужели король не понимает такой очевидной вещи? Зачем ему умбарский шпион в загадочном походе? Понимает. И как-то догадывается даже, в чем заминка. Умный он мужик все-таки. — Вы ничем не запятнаете свою честь, докладывая о ходе нашей экспедиции. Я ничего плохого не собираюсь проделывать за спиной повелителя Умбара, он в курсе. — Когда вы хотите выдвинуться, Ваше Величество? — почтительно спрашивает Норт, начиная потихоньку прикидывать в голове, чем ему надо заняться в первую очередь. Легкие, но сытные припасы, причем лучше более привычных для жителей Гондора видов, не хватало еще массового расстройства животов, запас дров они сделают в предгорье, нужны палатки, веревки с крюками и колышками, молотки, топоры, пилы, свечи, теплая одежда, бараны и козы, ослы для груза, они гораздо дольше лошадей смогут идти по горным тропам, сбруя, вьюки, проводники, несколько пастухов, которые отгонят сначала лошадей, а потом и осликов пастись в предгорья и дожидаться их обратно, когда дорога перестанет быть проходимой для животных… Еще нужны дополнительные места в конюшнях шогуна под это стадо, нужен склад, где основное добро нужно будет до экспедиции хранить, и куча прочего. Государь перенаправляет его со всеми вопросами к Фарамиру — который, как выясняется, начальник этой таинственной экспедиции, то есть будет организовывать народ, в то время как Норт будет заниматься снабжением. Вот уж с кем всегда можно было нормально договориться, и душевнейший мужик, и порядок любит, а вот с тем же Кинтаро, к примеру, при всех его прочих достоинствах, они сразу пересобачились бы.