Вот и верь ему!

Норт еще успевает договориться с распорядителем про свободный двор на завтрашнее утро, а вот проследить за достойной приемкой и разгрузкой подошедшего каравана он уже не может никак, время вышло. Тут в дело вступают Кинтаро и действительно незаменимый Альва — Кинтаро-то умбарский вроде толком не знает, хоть и бывал здесь уже. Домой заехать он тоже не успевает никак — и доверчивый Лаэллин приводит его в свои покои, намазывает ему скулу вкусно пахнущей и приятно охлаждающей мазью и сам берется переуложить ему растрепавшуюся прическу. Вообще на приемы многие самураи накручивают пучки поинтереснее просто полупродетого хвоста, а еще принято по такому поводу украшать их шпильками или специальными заколками. Кажется, все эльфы любят и главное, умеют возиться с длинными волосами. Парадный вариант небольшого пучка по последней умбарской моде, когда большая часть волос остается распущенными, нолдо ему накручивает здорово, успел наглядеться уже на местных, заколки и шпильки у него есть, эльфы очень любят украшать свои волосы. Правда, Норт отроду таких блестюшек на люди не носил, конечно, вне приемов он подвязывает волосы просто черным шнурком, а на приемы носит заколки на пучок из полированной стали, там вся красота в форме, но все они дома, увы. А вот небольшие шпильки, которые выбрал Лаэллин для закрепления прически, сами по себе черные, прячутся в волосах, но сверху на них переливаются, отражая свет, маленькие бриллианты, сейчас алмазы умеют обрабатывать только гномы, а раньше еще умели обрабатывать самые искусные из нолдор, так как они слишком тверды. Даже небольшие бриллиантики стоят очень дорого, но эльфы никогда особо не интересовались деньгами и этот дурачок даже не переживает, вставляя в его волосы целое состояние. Это, пожалуй, слишком помпезно для него, Норт никогда не стремился подчеркивать свое богатство и знатность, считая, что воину больше подобает простота, но если вынимать, все снова растреплется, да и эльф разобидится же — так старался, он-то уверяет, что это красиво, как блеск звезд в ночи, и при этом достаточно сдержанно. Ну ладно, они маленькие, авось никто особо и не заметит, что в его пучке что-там поблескивает. Потом Норт не без сожаления стирает остатки чудесной эльфийской мази — надо бы выведать рецепт, даже за несколько минут она заметно сняла боль и отек и скула даже стала посветлее, хотя все равно видно, конечно, и синяк и припухлость — и долго ждет в коридоре, пока стыдливый эльфик переоденется и наведет красоту. Едва не присвистывает, дождавшись наконец — в парадных эльфийских одеждах из серебристого шелка с изящной вышивкой Лаэллин чудо как хорош. А еще на нем широкое мифриловое колье-воротник, тоже с бриллиантами, но покрупнее, которые складываются в прихотливый узор, и это не одно состояние уже. Впрочем, насколько он знает эльфов, это еще очень и очень скромненько, эльфы все на прием обвесятся побрякушками такой ценности и столь искусной работы, что не то, что весьма скромные в этом отношении умбарцы или средние в умеренности гондорцы — даже обожающие пышность харадцы позеленели бы от зависти. Серые глаза, уже не такие грустные, сияют заметно ярче человеческих, черные волосы переливаются, как зимняя шкурка норки, а косички по бокам не подбирают остальные волосы, не идут к косичке на затылке и не такие тонкие, как обычно у синдар, а потолще, свободно висят и как-то интересно перевиты серебристыми шнурами. Темные волосы у эльфов, впрочем, как и у людей обычно, заметно толще светлых, поэтому копна волос у него еще роскошнее по объему, хоть и покороче, чем у того же Гила. Бледную нежную кожу хорошо оттеняет легкий румянец, и даже излишняя худоба только подчеркивает резную точеность черт лица. Прямые густые брови в сочетании с немного более выраженными, чем обычно у эльфов, надбровными дугами делают его красоту более мужественной и менее броской, но это все равно эльфийская красота с ее идеально выверенными пропорциями. — Потрясающе выглядишь, — от души говорит Морадан и уже привычно берет нолдо за руку. Лаэллин благодарит чуть ли не шепотом и краснеет еще сильнее, при этом крепко обхватывая его ладонь в ответ. Хочется верить, что эльфика потом свои же не замучают нотациями, ибо репутации господина Курохито ничего особо не грозит в любом случае, то, что мертво — умереть не может. Приветственный прием не сказать, чтобы сильно задался — умбарцы больше всего мечтали поглазеть на эльфов, а те их несколько разочаровали, так как при всей своей красоте были очень уж зажаты, сбились кучей в одном месте, общаться с восхищенными умбарцами словно опасались, будто местные чиновники и самураи их покусать собрались, а не замирали от восхищения. На все вопросы они отвечали в основном заученное «простите, я вас не понимаю», притом что некоторые эльфы прекрасно знают не только синдарин с вестроном, но и другие популярные языки, за сотни лет жизни уж можно сподобиться выучить, Норт вон не эльф, а и то считай четыре языка знает — родной вестрон, синдарин, которому в обязательном порядке обучали потомков нуменорцев — правда, на нем он нормально читает, более-менее понимает, несколько фраз говорит хорошо, типа приветствия и того самого успокоения лошадок, а вот при попытках развернуть тему посложнее вечно позорится — то ударение не там поставит, то какой-нибудь звук не так произнесет, то верное слово подобрать не может, то эльфийскую идиому не поймет, практики-то разговорной почти не было, а наставник, что учил его этому языку, и сам говорил неправильно. Хорошо Асфалот сам разговаривать не умеет, а то давно бы его оборжал, и не в прямом смысле, он и так порой очень выразительно фыркает. Еще умбарский, само собой, ну и харадский — далеко не в совершенстве, конечно, но вот на нем он как раз разговор поддержать прекрасно может, самым первым словам его еще отец в детстве научил, рассказывая в добром настроении о своих странствиях, а потом пришлось в Мордоре его осваивать в довольно-таки экстренном порядке после введения союзных войск, благо способности к языкам у него есть — харадцев прибыло много, а ребята это непростые, и понимать, что они там балакают, и самому быстро до них доносить, что тебе от них надо, не полагаясь только на Хадида, который рядом в том же бою оказывался далеко не всегда, да и друг ему был не великий, порой было и жизненно важно, да и в Умбаре его харадский тоже не ржавел, он оказался нужен и для торговли, и на приемах удобнее было самому понимать, что говорят послы. Лаэллин только что лицом в Норта не утыкался, стесняшка, когда кто-нибудь пробовал с ним заговорить. А ведь и сам великий шогун, если бы эльфы одарили его хоть парой дружеских улыбочек кроме дежурных поклонов, стал бы посговорчивее! А услышал бы он, как эти хваленые соловушки поют — так хоть половину Умбара можно б было просить в подарок, и дали б ведь! Государь Элессар при всей своей мудрости был слишком уж прям и бесхитростен, а от намеков на мощь Гондора благородно воздерживался, поэтому большого дипломатического успеха пока явно не потерпел, ну разве ж можно в Умбаре считай с порога в лоб заявлять, зачем приехал, тут принято делать вид, что это тебе даром не сдалось и хитро подводить к тому, чтобы тебе это сами предложили. Так, а вот это уже Норта точно не касается, он тут за интересы своего повелителя радеть должен, вообще-то, а не за всяких там гондорцев с эльфами, для которых он в основном мерзкий предатель. На завтра его пригласили на аудиенцию к шогуну после приема, и надо бы хоть примерно прикинуть, о чем стоит докладывать, о чем нет; а сегодня надо еще к Фарамиру с отчетом явиться, и успеть съездить домой помыться, решить, кого из слуг брать с собой, составить список, что еще надо не забыть, хоть чуток поспать бы, а то и прошлую ночь не спал, и позапрошлую, а завтрашний день будет еще более насыщенным, так что ему вот сейчас надо как раз постараться по максимуму отдохнуть, поесть, и расслабиться бы немного. К ним подсаживается Арисава. Быстро поняв, что от Лаэллина кроме пары-тройки формул вежливости и извинений, которые он знает на умбарском, ничего больше не добьешься, он, продолжая нежно улыбаться эльфу и делая вид, что обращается именно к нему, негромко говорит Норту, кинув взгляд на его разбитое лицо: — Шогуну все это сильно не нравится. Он хочет начать разбираться, а кто это посмел ударить его преданного вассала во время исполнения его приказов, и почему ты это вообще допустил, где были твои слуги, а если твой обидчик тоже знатен и примерно соответствует положению самурая, то готов даже сделать исключение по дипломатическим соображениям и потребовать поединка для очистки твоей чести. Не забывай, это для гондорцев помахать кулаками не зазорно, а для самурая величайший позор. — Так я упал, — улыбается Норт. — Что ж теперь, самураю и упасть нельзя? — Хорошо упал. Ладно, держись этой версии, замнем как-нибудь, но есть новости и похуже. Шогун не очень горит желанием тебя отпускать в горы, Курохито, особенно сейчас, когда в твоем доме остался только один член твоей семьи, причем относительно новый, я его еле-еле убедил. Вообще он подозревает, что король Гондора чуть ли не специально за тобой явился, а все остальное для отвода глаз. — Королю Гондора делать больше нечего, как за мной бегать, вот сокровище-то нашлось — старый вояка, при этом далеко не гениальный стратег, у него и получше и помоложе есть, причем без предательств за плечами, — совершенно искренне отвечает Морадан. — Просто дошли у него руки и до розыска перебежчиков наконец. Бежать я никуда не планирую, если что, меня и здесь неплохо кормят. Да и похищать меня точно не станут, король Элессар — человек чести. — Амрис Эргелион — твой брат ведь? — еще тише интересуется Арисава. — Вы очень уж похожи, и поглядывает он постоянно в твою сторону. Постарайся сильно не афишировать этот факт, если спросят — отрицать смысла нет при таком сходстве, но лучше скажи, что у вас плохие отношения. Боятся вовсе не похищения, тебя поди еще похить, опасаются скорее, что у государя Элессара есть для тебя козыри пожирнее, чем тут. Считают, что один новый и кажется, далеко не самый любимый наложник в твоем доме для тебя вряд ли сильно дороже брата, тем более, когда государь Элессар еще и очаровывает тебя прекрасным эльфом, а ты ведь явно не устоишь. Еще про Аруто-сана король у шогуна спрашивал, и по-моему, оба они сомневаются, что никто не знает, где он сейчас. У тебя просто восхитительная прическа, Курохито, весь двор в восторге, и я тоже. Эх, заметили все-таки блестяшки. Арисава отпускает еще пару цветистых комплиментов Лаэллину, чтобы можно было подумать, что подходил он в основном попробовать пообщаться с эруфу, а старый приятель был больше предлогом, и отходит. — Он сказал что-то плохое? — эльф напряженно вглядывается в лицо Норта. — Что-то про твоего брата? И про меня? — Все хорошо, маленький мой, тут всегда так, расслабляться сильно нельзя, но хорошо, что есть друзья, — Морадан подливает эльфу сливового вина и предлагает ему кусочек унаги. — Попробуй, очень вкусная штука. — Какой я тебе маленький, — улыбается нолдо, принимая угощение, — а что это? — Копченая рыба. Да ладно, у вас в сто лет детство только заканчивается, считай. — Так мне давно и не сто, — эльф тихонько смеется, тут же став еще прекраснее. Устоишь тут, пожалуй. Разрумянился от вина, глазюками сверкает, смеется… Хорошо, что на самом деле использовать эльфов для соблазнения никто еще не мог пока, кроме, пожалуй, самого Норта. Что его к государю Элессару лучше сейчас не вызывать лишний раз, чтобы не появилось подозрений, и свои соображения по поводу следующего приема он передает через Фарамира. В конце концов, улучшение дипломатических отношений пойдет всем только на пользу, включая его самого. Надо до аудиенции немного усыпить обострившуюся подозрительность шогуна и добиться, чтобы он был в настроении поприятнее, и Норт даже примерно представляет, как это сделать. Большая примерка с небольшой тренировкой на следующее утро немного успокаивают Норта по поводу выносливости Лаэллина, и он склоняется к мысли, что злополучный обморок все-таки был скорее от волнения, чем от физической слабости, а причина этого волнения давно уже для него не секрет. Впрочем, эльф хоть и не бросается пылкими признаниями, но и не скрывает особо своей приязни. Тургон вроде в порядке, но при этом старается избегать любого общения с Мораданом, помимо необходимого по делу. Зато остальные гондорцы явно до сих пор не в курсе, и Норт с удовольствием треплется с более общительными, надо налаживать контакты, раз уж им вместе идти на довольно опасное дело, и на этом Тургону действительно спасибо. Кстати, а вот Хадид-то почему придерживает свой язык? Прямой приказ государя? Маленькому нолдо Норт возвращает драгоценные шпильки в черной деревянной лаковой трехярусной шкатулке с хитрым замочком, расписанной золотистыми птицами и цветами. Лаэллин с благодарностью принимает и с интересом разглядывает ее, а потом пересыпает шпильки в бархатный мешочек и снова протягивает ему: — Оставь себе, пожалуйста, это подарок. — Да ты что, с ума сошел? Я не возьму, я вообще обычно не ношу такое, — весьма невежливо брякает несколько ошеломленный Норт. Ну а зачем ставить его в такое неудобное положение, слишком уж несопоставимые дары получились, он-то подарил просто небольшой экзотический сувенирчик, не более того. — Я принял твой дар, — отвечает Лаэллин таким тоном, что словно холоднее становится. А такой милый эльфик только что был! — Прости меня, я был неучтив, ты очень меня выручил, но это слишком… Эльф не дает ему договорить, просто впихивает злополучный мешочек ему в руку, а после благодарности интересуется: — А ты вообще не носишь украшений? Я знаю, у самураев это не очень принято, но вот волосы они как раз украшают же? Норт рассказывает про те заколки, которые обычно носит, и заодно травит байки про то, что тут бывают еще интересные круглые сжимающиеся заколки на пучок, выглядят они невинно, как звезды с лучиками, но при этом, сняв и сжав, их можно использовать и как сюрикены — острые и вполне себе смертельные метательные штучки, а еще многие носят шпильки, которые можно использовать и как миниатюрные стилеты, впрочем, это старая перестраховочная традиция — на пиры и приемы нельзя проносить обычное оружие, а случаи всякие бывали, ну и мало ли что — в тюрьме пригодится может, чтобы избегнуть позорной казни и пыток, хотя местные тюремщики наверняка все эти штучки давно знают, но можно ж успеть при задержании, например. С заколкой-сюрикеном или боевым веером тебя на прием не пустят, а вот на острые шпильки машут рукой — это не орудие нападения, они слишком коротки, недостаточно прочны, их крайне неудобно держать, убить такой можно только несопротивляющегося человека, находясь рядом, или самого себя, и то если точно знать, куда колоть. Лаэллин слушает его с большим интересом. — А в Гондоре или в Мордоре ты что-нибудь носил? Максимум, который он носил и носит, кроме заколок — это простую золотую сережку- колечко в пупке, подаренную ему Артом, причем надевает как талисман, только когда пахнет жареным. Арт порой убалтывал его что-нибудь из украшений надеть хоть в постели, то варварские браслеты на плечи и запястья, то большие харадские перстни, все заливал, какие же у него красивые руки и глаза и что стоило бы это подчеркивать, но вот что-то не удержали его все эти нортовы достоинства… Порадовать любовника и побаловаться на ложе — это одно, а на люди с побрякушками Норт выходить обычно отказывался, ему это все мешает только. Так, опять он без конца поминает Артагира в мыслях, а ведь давал же себе зарок, да и ответить надо! — Сережку. И сейчас иногда ношу. — Где? — нолдо невольно переводит взгляд на его непроколотые уши. — В пупке, — Норт похлопывает себя по животу, не без удовольствия любуясь, как Лаэллин восхитительно розовеет. Вот сейчас прям жаль, что сосок он проколоть все-таки не решился, как Артагир не уговаривал. — А почему ты носишь украшение только там, где его не видно? — удивляется эльф. — Почти все гондорцы и многие умбарцы что-то да носят даже вне приемов. — Я ничего не имею против тех, кто носит, мне на других украшения как раз нравятся, — честно отвечает Морадан. — Тебе, например, очень они идут, красивая оправа подчеркивает, как же хорош сам драгоценный камень в ней… А себя я в таком случае ощущаю как старый боевой конь, которому дети гриву заплели пестрыми лентами, да еще и притащили беднягу так на праздник всем на смех. Неуместно и мешает. Маленький нолдо смеется над забавным сравнением звонко и радостно, как ребенок. — Спасибо, но ведь в твоем случае это же совсем не так, — спорит он, отсмеявшись наконец. — Тебе очень шли те же бриллианты, правда. Украшения только подчеркивают благородство и мужественность твоего облика. — Спасибо, но я даже сережку в пупке постоянно не ношу, это подарок, она у меня точно не для украшения, а скорее как талисман идет. Раньше на битвы носил, сейчас, когда какие-то сложные вопросы решаются и нужна удача. — А на прием к Государю ты ее надевал? — Да, но не на удачу даже, — задумчиво отвечает Норт. — Я когда ее надевал, думал, что хочу, чтобы память о подарившем осталось со мной и после смерти. — Это из-за него ты хотел умереть? — вдруг спрашивает догадливый эльф, хотя они все-таки не настолько пока близкие друзья для таких вопросов. — Отчасти да, — коротко и не очень охотно отвечает Морадан. Не то чтобы он сидел, рвал на себе волосы и горестно думал, как бессмысленна его жизнь без любимого, как эльфик, видимо, представляет — вовсе нет. Но и отрицать, что отсутствие Артагира не в последнюю очередь спровоцировало равнодушие ко всему этому бессмысленному барахтанью и усталость от всего — тоже покривить душой, пожалуй. — Прости, кажется, я излишне любопытен, — Лаэллин извиняющимся жестом поглаживает его по руке. — Да ничего, я вон сегодня и вовсе не образец вежливости, — улыбается ему Норт. Ну вот как на него злиться?