Вот и верь ему!

На следующем вечернем приеме и эльфы, и гондорцы ведут себя значительно раскованнее, рассаживаются между умбарцами, владеющие языком поддерживают беседы, не владеющие позволяют услужливым умбарцам себя обучать. Умбарская легендарная любезность здесь приходится весьма кстати — мало кому не нравится, когда на тебя смотрят восхищенными глазами и растекаются сладкими словами, предлагая располагать собой как любезному гостю будет угодно, а эльфы вообще принимают подобное за чистую монету. Впрочем, умбарцы в случае с эльфами восторгаются как раз неподдельно. А еще эльфы любопытны и во многом наивны, как дети, и с большим интересом слушают рассказы о местных обычаях, развесив свои острые ушки, а когда их приглашают прогуляться в роскошный сад шогуна, они радостно бегут смотреть большие пруды с самыми красивыми кои, которых можно привлекать постукиванием веера, кормить крошками и даже трогать за спинку, а потом любуются на крошечные деревья, на художественно разложенные камни и на маленькие зеленые холмы, и, смеясь, гуляют по мостикам. Никогда, наверное, не звучало здесь столько прекрасного и искреннего смеха. Сам Великий шогун Умбара лично — интересно, понимают ли они, какая это честь для чужестранцев некоролевского происхождения? — рассказывает эльфам, показывая чудесные рисунки, как же прекрасна его страна, когда зацветает сакура, и приглашает гондорскую делегацию обязательно приехать следующей весной. А получив в ответ уже далеко не такие формальные поклоны, а милые и в меру стыдливые эльфийские улыбочки, наставления Норта не прошли даром, ура! — шогун заметно оживляется и, прихватив Государя Элессара, идет с ним договариваться. Остается надеяться, что Государь не растеряется сейчас и не забудет подсказки, когда именно и как лучше выдвигать свои требования, чтобы их приняли. Вообще чудесные эльфийские песнопения лучше было бы приберечь на последний прием, как запасной козырь, но когда правители возвращаются, выясняется, что недальновидный Элессар щедро попросил своих эльфов спеть для великого шогуна Умбара уже сегодня. В саду темнеет и слуги зажигают фонарики, но эльфы все равно обращают глаза к свету звезд. Звенят их нежные и печальные голоса, звук поднимается высоко вверх и падает обратно, словно птица, у которой лишь чуть-чуть не достает сил перелететь стену, отделяющую ее от свободы — и многие, даже не зная языка, понимают, что эта песня посвящена тоске по их прекрасной настоящей родине, которую они любят, даже не зная — а большинство еще оставшихся эльфов относительно молоды и родились уже в Средиземье. Норт на самом деле и сам-то ни разу еще не слыхал, как поют эльфы. Говорили ему, что один раз услышишь — и больше никогда уже забудешь, до самой смерти, но что только порой не скажут люди для красного словца. Но нет, в этот раз все оказалось правдой. Кажется, что сами звезды подпевают им сейчас. На душе становится тоскливо — но тоска эта такая нездешняя, светлая и хрустально-легкая, словно он и сам сейчас птица, запертая в прекрасном саду. Все возвращаются в зал немного задумчивыми, но постепенно снова начинается веселье. Морадан немного надирается — больно уж нервными и тяжелыми выдались последние дни — и на вопрос Лаэллина, а как выглядят эби в натуральном виде, предлагает съездить к нему в гости, где он покажет ему и нечищенных креветок, и свою коллекцию оружия… — И еще кое-что покажет, — невовремя появившийся Фарамир тоже уже изрядно навеселе, обычно принародно он ведет себя поскромнее. — Не слушай его, Лаэллин, солнышко, обесчестить он тебя хочет, знаю я его, подлеца. А тебе ведь, Амран, завтра вставать рано. — Все б мы успели, зануда, и вообще, что это ты мне тут всю малину обламываешь? — смеется Норт. — Креветок-то я тебе тоже покажу, детка, это его не слушай! Лаэллин звонко смеется — и он, тоже, кажется, уже заметно нетрезв. Эльфы обычно к выпивке сильно поустойчивее смертных, но сливовое вино коварно и для них, а с таким цыплячьим весом более низкая для эльфа устойчивость к спиртному естественна. Напоминание самому себе про то, какое ж этот эльф невезучее ходячее недоразумение, почему-то помогает Норту подсобраться, кроме того, хоть Фарамир, конечно, и зануда, но пить ему на сегодня и правда хватит. После окончания приема Морадан провожает эльфика, который виснет у него на руке и смеется без удержу, даже если просто показать ему палец, в его покои во дворце, строго-настрого велит ему закрыть дверь и ложится спать, и уже честно собирается было уходить, даже не попытавшись воспользоваться ситуацией и сорвать хотя бы самый невинный эльфийский поцелуйчик на прощанье, но счастливо смеющийся дурачок Лаэллин вдруг затихает, встает на носочки и сам повисает у него на шее, при этом испуганно прикрыв глаза. Норт усмехается и всего лишь легко прикасается губами к его виску. Эльф распахивает глазищи обратно, собирается что-то явно возмущенное сказать — и вот тут-то Норт и затыкает ему рот напористым поцелуем. Лаэллин целуется очень даже неплохо для потенциального девственника — тоже достаточно настойчиво, не уступая всей инициативы, но при этом не грубо, а дурманяще-сладко. Впрочем, Гил рассказывал, что вполне себе целуются эльфы до брака — и с друзьями при встрече, и с эльфийками, а еще у них в Лихолесье с друзьями самые храбрые молодые эльфы порой целовались вовсе не по-дружески, а как следует, с языком, для тренировки, чтобы потом не оплошать. И все было бы хорошо, но есть у этого поцелуя и горьковатый привкус обреченной решимости, Лаэллин словно в пропасть кидается, всем собой, без оглядки, и будь что будет. Маленькому нолдо некуда деваться и некуда больше отступать — он пытался бороться с собой двадцать с лишним лет, но в итоге все равно проиграл эту битву. Эльфийская любовь то еще проклятье, она не оставляет особого выбора — влюбился в недостойного, так либо мучайся теперь вечность, включая посмертие, либо смирись и прими все, что послала тебе судьба, даже если ее подарочек с большой червоточиной. Поэтому Морадан находит в себе силы все-таки остановиться. Им надо хотя бы поговорить с эльфом сначала начистоту ну или почти начистоту — и не сейчас, а на трезвую голову, без лишних ушей — а все покои гостей прослушиваются. Да и к шогуну идти пора, как не крути. Аудиенция получается очень непростой, спасибо огромное Арисаве, который подготовил его к большинству скользких вопросов, и прекрасным эльфам, вопросы о которых заняли едва ли не половину аудиенции. Ну, как минимум, внешне все заканчивается неплохо — шогун в хорошем настроении и позволяет себя в очередной раз убедить в своей преданности. А вообще грустно, если вдуматься. Шогун с каждым годом становится все подозрительнее, возраст берет свое. А вассалы вынуждены угадывать его настроение, оправдываться без всякой вины, пытаться предупреждать друг друга и постоянно изворачиваться, как ужи на сковородке. А дальше-то будет только хуже. Без Артагира и его бесконечных козырей в рукаве, которые превращали происходящее в забавную, хоть и довольно рискованную игру, долго он это все не вынесет, просто психанет в один прекрасный момент, брякнет правду-матку и пиши пропало, это далеко не Государь Элессар, правда ему и даром не нужна. Последний день перед экспедицией проходит еще более нервно и суматошно, для полного счастья Амрис не находит лучшего момента попытаться с ним поговорить наедине и его чуть не разрывает от злости, когда Норт довольно грубо говорит, что разговаривать им не о чем, при этом отчаянно указывая жестами на уши и рот. Понял он или нет, что во дворце все прослушивается — но Морадан еле успевает перехватить занесенную для пощечины ладонь. Да достали уже эти горячие гондорцы, все прям как бессмертные себя ведут, ну хоть бы кто местные законы почитал перед поездкой, что ли, и узнал, чем вообще подобные шуточки с самураем грозят, еще больше злится Норт. Если бы не вездесущие Лаэллин, Кинтаро и Альва, он вообще ничего бы не успел, кажется. Его слуги тоже носятся как заполошные то туда, то сюда — трое готовятся выступить в поход вместе с ним и все бегают то в его лавки, то на склады — в конце концов, должен и он хоть что-то поиметь с этой суматохи, ведь привычные для гондорцев припасы, эль и вино закупаются у него самого, то сопровождают добро во дворец. В итоге навариться не удается — бюджета предсказуемо не хватает. Юки приходится отменить свой ближайший выход в море, назначив на один рейс капитаном своего старшего помощника, и сидеть фактически заложником до его возвращения, зато многие торговые дела Норту удается спихнуть на время своего отсутствия на него. Но он так рад, что вроде все обошлось и Курохито-сама жив, что кажется, готов и не на такое. Вечером на последнем перед походом приеме Норт не смотрит уже ни на что, находит самый темный и тихий уголок, и увы, вовсе даже не для того, чтобы попробовать подпоить и незаметно полапать своего чудесного эльфика — нет, просто он за несколько ночей подряд поспал всего часа два в общей сложности, что ни о чем даже для него, вот и этой ночью нет бы поспать подольше, а он то собирался, то с Юки миловался, и теперь его просто-напросто вырубает. Нолдо смотрит на него с таким сочувствием, что Морадану становится неловко и он начинает заверять его, что все хорошо, детка, ты-то чего хоть расстраиваешься мне тут, да разве ж это усталость, это вообще ерунда, а вот как-то раз… Дальше все куда-то плавно пропадает, потом он разок просыпается от того, что голова заваливается на грудь, но тут ему становится удобнее, и следующий раз просыпается он только от того, что Лаэллин настойчиво пихает его в бок — началась торжественная заключительная часть с речами от правителей и все встают. А удобно было, оказывается, от того, что жалостливый эльфик пристроил его голову у себя на плече. Потом предстартовое совещание с Фарамиром — тот, впрочем, долго его не задерживает, гонит домой, теперь уж точно спать.