Вот и верь ему!

В поход выступили следующим утром. Явление Норта со слугами в его самой легкой черной с серебром гондорской кольчуге — ну не очень доверял он местным легким доспехам из лакированных деревяшек, толку-то от них — но при этом с традиционной умбарской прической и катаной, в горах, где порой не развернуться, от нее толку больше, чем от длинного меча, а главное, верхом на ослепительно прекрасном белоснежном Асфалоте вышло почему-то значительно более эффектным, чем он планировал. Ну да, есть некоторое смешение стилей, не поспоришь, но смотрится оно хорошо, и вообще, привыкайте потихоньку, ребятки, ведь, как говаривал Арт, так скучно быть обычным. Эльфы встревоженно зашушукались, видимо, обсуждая, каким путем мог попасть к нему этот конь. Кинтаро восхищенно присвистнул, и хорошо еще, если оценивая стати коня. Он вообще наедине — то есть не наедине, а в присутствии Альвы и Лаэллина, и вряд ли это было совпадением — сильно оживился и вел себя ну разве что на самую капельку скромнее, чем заявившись в первый раз в его крепость, то есть примерно так, будто это Норт тут его добыча. Засосать или полапать его при свидетелях он не пытался, и то хлеб, но постоянно подначивал и отпускал пошлые комплименты, то уверяя, что Норт, поди, или сам наполовину эльф, вон и Лаэллин чует своего, или молодильные яблочки каждый день трескает, поэтому с каждым днем становится все краше, где ж тут устоять простому смертному, то пристав с расспросами, а кто это посмел ударить его старого друга, сейчас он-де покажет обидчику, где раки зимуют, и продолжив — иди ко мне, дорогой, дай подую на щечку и поцелую, сразу все заживет! Один раз приобнял сзади и прижался, выразительно вздыхая, подловив момент, когда они были на складе наедине и когда у Морадана обе руки были заняты, причем зная при этом, что еще одна драка Норту сейчас вообще вот никуда не нужна, имел же дурость пооткровеничать с ним немножко о сложностях жизни в Умбаре. Впрочем, локтем Норт его тогда неплохо так приголубил, да и при подначках тоже за словом в карман не лез, хотя на Кинтаро и злиться-то частенько не получалось. Когда варвар начал требовать, например, чтобы Норт шрам ему от его удара показал на груди и все пытался заглянуть в вырез кимоно, пришлось изобразить подобающую случаю умбарскую стыдливость и прикрыться рукавом, и оба долго потом еще не могли успокоится, чуть животы не надорвали от смеха. Альва, впрочем, на такую дешевую разводку от варвара не покупался и страдающим от ревности не выглядел, или смеялся тоже, или строил снисходительную гримаску «опять эти перезрелые дурачки бесятся, никак не повзрослеют», а вот Лаэллин заметно мрачнел, но это-то как раз в дальнейшие планы Морадана на его счет очень хорошо вписывалось. К счастью, государь Элессар сейчас просто приветливо кивнул своему главному снабженцу. Он совершенно не был повернут на своем величии и на том, чтобы затмевать прочих — и поэтому никто в его величии и не сомневался. Норт слегка поклонился в ответ — чтобы это выглядело не слишком подобострастно, упаси Моргот, но при этом достаточно учтиво. Гондорские лорды, находящиеся ближе всего к королю, и отирающийся вместе с ними Хадид — а вот этот предатель никого не смущает почему-то, хотя вот кому морду-то начистить точно стоило бы — вежливо посклоняли головы, у него ж статус представителя Умбара, как никак, и вроде пока даже не торопились перемывать ему кости. Амрис суховато кивнул-таки и отвернулся — все еще обижался. Эх, как не крути, а слухи все равно разойдутся и так или иначе затронут их семью. Знали, не знали — а тень от его предательства падет теперь на весь род. Чуть подальше стояли эльфы, потом обычные гондорцы. Тургон старательно делал вид, что не знает его вообще, многие запомнившие его с примерки вежливо покивали, а вот спасенный с галеры Накамуры гондорец Хатор так искренне и тепло улыбнулся при виде своего спасителя, что и Норт невольно улыбнулся ему в ответ. Государь и его тоже пригласил в поход, и он очень уж рвался пойти — так-то он собирался в Гондор не раньше, чем лет через пять, когда деньжат подзаработает побольше, но по родине и по своим заметно тосковал, и Морадан покумекал-покумекал, да и решил, что еще один свой человек в загадочном походе ему точно не помешает, а охранника в бордель на время отсутствия Хатора найти не проблема, многие желали поработать на господина Курохито. Да и просто приятно, что хоть кто-то еще ему рад тут, кроме Фарамира, который сейчас сбивался с ног, выстраивая колонну и пытаясь добиться хоть какого-то порядка, и троицы помощничков в закупках. О, кстати, вон как раз один из тех самых помощничков, явно потратив сначала львиную долю своего красноречия на попытки доказать эльфам, что господин Курохито очень хороший и лошадку заполучил честно, начал пробираться поближе к Норту. Дорога была неширокая, и ехали всадники по двое, растянувшись в длинную цепочку. Лаэллин, как и все эльфы, словно родившийся в седле, очень ловко лавируя и очень вежливо извиняясь сначала на вестроне, а перед слугами Норта и на умбарском, умудрился пробраться к нему по обочине и оттеснить не очень довольного таким поворотом дела едущего рядом слугу назад, сдвинув этим все оставшееся построение на одного человека, благо хоть Норт пристроился поближе к хвосту колонны. Асфалот определенно его узнал, приветственно зафыркал, оборачиваясь — впрочем, Лаэллин же распорядитель конюшен в Карнингуле, как сказал Фарамир, значит, они с Асфалотом давно знакомы. Натворив дел, маленький нолдо как ни в чем не бывало поехал рядом, невзирая на возмущенные шиканья сзади. Норт не вмешивался. Вообще в последнюю пару дней у него все чаще закрадывались подозрения, что застенчивый маленький эльфик, которого не пойми как тоненькие ножки носят, куда лучше приспособлен к этому миру, чем кажется с первого взгляда, и меч свой носит не для красоты, и в целом в его защите и покровительстве особо не нуждается. Если вдуматься, то, не считая случая с обмороком, это как раз он, по большому счету, Морадану постоянно помогает и сам пытается его оберегать и защищать в меру своих возможностей, как бы забавно это не выглядело порой, да вон даже Кинтаро в моменты, когда эльфик держит Норта за руку и сердито сверкает на варвара глазами, притормаживает на поворотах, тщательнее подбирает выражения и держит лапы при себе. Если бы он похуже знал эльфов, он бы вообще, возможно, поверил версии шогуна про коварного эльфа-обольстителя, что-то слишком уж легко и гладко все складывалось у них пока, ему вообще напрягаться не приходилось, но единственным распутным эльфом с неплохими актерскими способностями, который ему попадался и который смог бы в теории разыграть что-то подобное, если бы захотел, был Гилморн, для того, чтобы он стал таким, Норту пришлось немало попотеть, да и Гил все равно не смог в итоге избежать проклятья эльфов с их единственной всепоглощающей любовью. Да и к тому же Государь Элессар менее всего походил на коварного сводника. Ехали не быстро — иначе бараны, козы, а так же тяжело навьюченные ослики и гонящие их проводники не поспели бы следом. Уже в предгорьях удушающая жара умбарского лета сменилась приятным теплом, и всем воинам в доспехах и стеганках под ними, включая и самого Норта, стало заметно легче. Здесь еще пели птицы и пахло прогретой на солнце травой. И эльфы тоже что-то запели — но, к огромному сожалению, даже слов из хвоста колонны было не разобрать. Лаэллин то ли подметил, как он вытягивает шею и немного поворачивает голову набок, прислушиваясь, то ли у него тот же самый песенный зуд взыграл. Голос его чище и мелодичнее самого прекрасного человеческого, а поет он при этом совершенно не рисуясь, а наоборот — просто и душевно, словно делясь с другом сокровенным: Мы снова дышим разноцветьем трав, Под ясным взором золотой звезды… «Храни нас всех. Не только тех, кто прав. Храни от тьмы, от боли и беды.» И, вновь и вновь шагая за порог, Улыбкою затеплив свой рассвет Молитву шепчем, пленники дорог, «Храни нас всех, благая Эльберет» ©* Когда он замолчал, Морадан протянул руку и молча пожал его пальцы в знак благодарности — слова были бы излишни, видимо, это вообще отличительная особенность эльфийских песнопений, даже ему хочется помолчать потом. Нельзя тянуть. Надо им откровенно поговорить на первом же привале. Забавно, конечно — но перед этим разговором он волнуется сам, как будто это он тут застенчивый девственник, так неудачно влюбившийся в предателя и насильника. Оказывается, за каких-то три дня привык он к хорошему-то, привык, что о нем заботятся, что за него переживают, и теперь не хочет все это потерять. Обедать на дневном привале Лаэллин, разумеется, тоже прибегает к нему. Слуги приносят котелки с похлебкой, лепешки с сыром, груши и вино — надо съесть в первую очередь скоропортящиеся продукты. В этом походе все едят одно и тоже, никому никаких особых привилегий нет, даже королю. Сейчас-то все прекрасно, а вот когда свежее закончится, остатки его испортятся, а все сухое и непортящееся, что осталось, надо будет тащить уже на собственном горбу, будет грустнее. Он-то хоть огромный сам по себе, а вот Лаэллину худеть некуда вообще, а то в минус уйдет. Норт, впрочем, немного согнал с себя жирок после ухода Арта, специально и не старался, разумеется, просто вообще кусок в горло не лез первое время, а потом, чтобы заглушить боль, он кидался то работать, то тренироваться до упаду, то трахаться до изнеможения, похудеешь тут. Кинтаро вряд ли удержался бы от подколок, шутник хренов, но сейчас за бочок его не ущипнешь. Так, хватит оттягивать момент, вроде как эльфик закончил свой обед, не доел похлебку, правда, и вообще ест он возмутительно мало, но теперь хоть можно не боятся подпортить ему аппетит. — Я хотел поговорить о нас с тобой без лишних ушей, — начинает Норт без особых предисловий. Лаэллин, только что так светло ему улыбавшийся, поворачивает голову набок и смотрит вдаль, словно набираясь там душевных сил. Потом снова разворачивается к нему. — Я не собираюсь отрицать очевидное. — Думаешь, я не понимаю, что если бы у тебя был выбор, ты сам бы никогда не выбрал смертного, мужчину, предателя, прислужника Темного врага, как вы говорите, и заодно насильника? — Раньше — да, — негромко говорит нолдо. — А сейчас выбрал бы. — А что изменилось-то за три дня? — усмехается Норт. — В мирное время я насилую по согласию, хмм, но на самом-то деле я все тот же Норт Морадан, не обманывай себя. — Допустим, себя я обманываю. А все остальные? Все, кто решили заступиться за тебя, все, кому ты нравишься, все, кто дружат с тобой, зная о тебе правду, все, кто тянутся к тебе — они все идиоты, ты хочешь сказать? Нет, просто в тебе есть далеко не только это. — О, начались типичные эльфийские нотации и попытки раскопать глубоко сокрытые во мне добро и благородство. Ты меня не разочаровываешь, крошка. Большая часть тех, кто за меня радел на приеме у государя — это мои бывшие любовники. Да и у тебя ведь тоже был не совсем бескорыстный ко мне интерес в тот момент, не так ли? Будь я хоть самим Сауроном во плоти, тебе пришлось бы это проглотить и все равно надо бы было хоть как-то успокаивать себя… — Ничего бы я не проглатывал! У Саурона не было бы шансов! — очень мило злится Лаэллин. — А мне рассказывали, что в лучшие свои годы он был совершенно обворожительным, и для эльдар в том числе, — ухмыляется Норт. — Ну ладно, ладно, не заводись, я верю в твою стойкость. Двадцать лет сохнуть, но терпеть — тем еще фанатичным упрямцем надо быть. Поговорим о менее философских и более приземленных вещах, чем добро и зло. Что ты планируешь делать после этого похода? Вернуться домой? — Не знаю, — краснеет эльф. — Я не хочу тебя покидать, но тут только моего хотения мало, главное, что хочешь ты. — В моем сердце и в моем доме найдется для тебя местечко, красавчик, — просто говорит Норт, — но я хочу, чтобы ты до конца понимал, на что подписываешься. — Я… — начинает было Лаэллин, но Морадан властно перебивает его: — Дослушай меня сначала. Я люблю больше одного человека или эльфа за раз, порой — трех-четырех одновременно, и это я имею в виду только серьезные отношения. Какое-то время мы с Артом и Гилом чудесно жили втроем, и при этом друг друга не ревновали и на стороне тоже ни в чем себе ни отказывали. Сейчас дома у меня остался только Юки, но по-прежнему часто случаются интрижки вне дома, и если, к примеру, вернется Артагир, я на него тоже собак не спущу, и не факт, что у нас впоследствии не появится и еще кто-нибудь. Я не могу обещать тебе верность, я не собираюсь отказываться от Юки и от всего остального, а тебя корежит даже тогда, когда мы шутим с бывшим любовником. А мы с ним пошутим-пошутим да и дошутимся и правда перепихнемся, нам бы надо с ним примириться как следует, мы не очень хорошо расстались. Лаэллин смотрит на него такими непонимающими глазами — но надо договорить. — Для многих людей, детка, делить ложе с кем-то значит далеко не то, что это значит для эльфов. Люди порой занимаются любовью не только ради детишек, не только подтверждая свою любовь и даже не только ради удовольствия, но и когда им скучно, одиноко, когда они хотят согреться, помириться, самоутвердиться, заставить кого-то приревновать, или просто долго не могут уснуть, представляешь? — С трудом, но пытаюсь, — нолдо храбрится и даже пытается улыбнутся. — Спасибо, что так честен со мной. — И даже не это самое плохое. То, что я могу втрескаться в нескольких одновременно, вовсе не означает, что ко всем своим любовникам я отношусь одинаково. Я могу быть очень сильно и очень надолго, если не на всю жизнь, увлечен кем-то, человек или эльф может быть мне очень и очень дорог, влюбленность может сводить меня с ума, порой за нее и жизни не жалко, но вот настоящая любовь, которая затрагивает самые глубокие уголки души, посещала меня всего два раза в жизни. Лаэллин смотрит на него напряженно, кажется, даже позабыв, как дышать. — Мы расстались, но я все еще люблю его, — хрипло говорит Норт, ну вот какого хрена у него голос-то скакнул? — А в тебя я влюблен, но не более. Ты точно заслуживаешь большего. Мне правда жаль, что так получилось, и что у тебя такой ужасный выбор — и так плохо, и этак. — Мне надо немного подумать, — тихо говорит Лаэллин. — У нас весь поход впереди, детка. Можешь думать себе спокойно, а можем и продолжать встречаться, если хочешь, посмотрим, а как оно тебе будет вообще, терпимо или нет, до отплытия гондорцев из Умбара ты в любой момент сможешь передумать, да и потом если надумаешь уехать, тебя отвезут в Пеларгир. Я не собираюсь на тебя давить вне зависимости от твоего решения. — Прекрати наконец звать меня деткой и крошкой, — вдруг сердито усмехается нолдо. — Я старше тебя почти на восемьсот лет. — Ого, — уважительно присвистывает Норт. — Ну да, чувствуется порой, что ты не такой зеленый, как Гилморн с Итильдином. Так, подожди-ка, это же получается, что ты мечом восемьсот лет машешь? Все, мечта моя, можешь даже не отмазываться, следующая тренировка с тобой — моя. — Почту за честь, — Лаэллин улыбается. — У меня тоже к тебе есть вопрос, только ответь честно, пожалуйста. — Я и так стараюсь тебе не врать. — Ты ведь тоже волновался, хотя не новичок в сердечных делах, старался договорить поскорее и заметно обрадовался, когда я перевел разговор. Почему? — Я скажу тебе это, когда ты примешь свое решение и озвучишь его, договорились? — Я и так догадываюсь. Я не слепой и прекрасно вижу, как ты меня жалеешь. Это лишнее, я не нуждаюсь ни в чьей жалости. — Это не жалость, — возмущается Морадан. — И почему тебя-то жалею? Скорее уж себя. Я думал, что ты меня бросишь сразу, как я все это тебе выскажу, а я к тебе уже привык, между прочим, и вовсе не хочу потерять. К хорошему быстро привыкают. — Видишь, нам вовсе не понадобилось ничего ждать, чтобы ты мне это сказал, — удовлетворенно мурлычет Лаэллин, подходя к нему. О Темный Вала, а ведь и правда — этот эльф развел его, как мальчишку! Хорошо хоть, что мысли людей обычные эльфы читать не могут и про еще один повод для сожалений, про то, как обидно Морадану было бы потерять весьма редкую возможность трахнуть сладенького девственника-эльфа, которых во всем Средиземье осталось всего несколько десятков, и все живут при этом в Гондоре, он не догадывается. Впрочем, про жалость он тоже довольно верно попал, на самом деле. Лаэллин, хоть и далеко не так беспомощен и уязвим, как кажется с первого взгляда, все равно ж нездорово тощий, причем во-многом из-за него. А еще он сам по себе обычно молчалив и довольно застенчив, особенно когда не надо заступаться за Норта — такому-то и с более удачной любовью непросто бы пришлось, это тебе не очаровательный самоуверенный живчик Гилморн. Прижимая к себе теплого, костлявого и такого привычного уже эльфика, Норт вовсе не жалеет, что был несдержан на язык и возможно, немного и повлиял на его решение. Как жаль, что ему уже пора ехать по делам — надо успеть до конца привала проверить, что из портящихся припасов надо использовать как можно скорее, а что еще ничего и доживет до завтра, посмотреть, как там ослики, завтра вечером надо будет перераспределить оставшиеся припасы покомпактнее, а освободившиеся вьюки начать нагружать дровами, между делом поглядывать, все ли здоровы, а еще надо уже начинать искать помощников на рубку, распилку и погрузку дров, а кого-то послать бы завтра на охоту, а вдруг что и перепадет, бараны-то закончатся при такой толпе едоков, если особо не экономить, раньше окончания похода, а на сушеное мясо они всегда перейти успеют, а еще надо бы уточнить, а не надо ли чем помочь Фарамиру. На вечернем привале после ужина, когда слуги уже установили палатку, помудрив у костра над расчетами о закупках — надо предоставить Фарамиру отчет, Норт отправляется к брату. Им тоже давно пора поговорить. Слуга Амриса пытается его не пропустить, уверяя, что господин занят. Легко отодвинув его в сторону, Норт заходит в палатку и выразительно покашливает. Впрочем, что он там не видел у обоих. Амрис встает, натягивает штаны и пытается уничтожить его взглядом, а очень художественно растрепанный Альва вальяжно прикрывается одеялом до пояса и поглядывает с таким интересом, сучонок, словно прикидывает в уме возможные комбинации с его участием. — Твои манеры лучше не стали, — холодно констатирует брат. — Впрочем, что еще можно ожидать от человека, который догадался начать рассказывать королю Элессару, кого и в каких количествах любит, как будто это было кому-то интересно, и вообще вдруг начал разговаривать с Государем в таком тоне, будто он твой собутыльник в придорожной таверне. Я чуть со стыда не сгорел. Ты б еще начал показывать, как именно любил, а то вдруг до кого не дошло! — Да ладно тебе, — во весь рот скалится Морадан. — Мне показалось, многие были скорее разочарованы отсутствием подробностей, а кое-кто не отказался бы и посмотреть, чем именно… А что касаемо моих манер — я как раз и явился засвидетельствовать тебе, о благороднейший лорд Эргелион, глава нашего рода, свое почтение, принести извинения и все такое. Можешь располагать мной, недостойным, как тебе будет угодно. Альва явно одобрительно хмыкает. — А почему бы и нет, братец? — Амрис вдруг начинает расшнуровывать штаны обратно. — С удовольствием порасполагаю, заодно и извинения приму. — Э, я вовсе не это имел в виду! — возмущается Норт, при этом не без сожаления поглядывая на Альву. — И у кого тут еще плохо с манерами! Это была просто традиционная умбарская вежливость! — Старость не радость, — сочувственно вздыхает наглец Альва, а сам при этом вовсю строит ему глазки. — Приглашаю заглянуть в мою палатку на досуге, там обсудим вопросы моего возраста и не только, — с вызовом смотрит на него Морадан. — Да там наверняка уже эльфик ваш обживается, катану вашу полирует, он ведь так рад услужить вам! Я его побаиваюсь, мииилорд, он явно не намерен делиться! — Попрошу не задевать честь Лаэллина даже намеками! — сурово отвечает Норт. — Мы с ним просто друзья! В мирное время я вообще большой друг эльфов, с чего, думаешь, они мне Асфалота-то подарили? — Проникшись вашей неповторимой умбарской любезностью? — и хихикает, стервец, так, что с него начинает потихоньку сползать одеяло, но увы, на самом интересном месте оно останавливается. — Альва, прости меня, но нам и правда надо поговорить с братом, — Амрис успел накинуть рубашку и натянуть сапоги и любезно пропускает брата к выходу первым. — Не скучай тут, мы не очень долго. — Очень долго я ждать точно не стану, милорд, — отвечает Альва. — Жизнь слишком уж коротка для этого, не успеешь оглянуться — и ты уже просто вежливый друг эльфов! — А сам ты по-прежнему мнишь себя неотразимым юношей? — Морадан успевает окинуть Альву пренебрежительным взглядом и вполне убедительно поморщиться, выходя. Это резко грубее их скорее игривой перепалки, но уж очень он не любит, когда последнее слово остается не за ним. Кажется, от Альвы ему ничего уже не обломится — но и балрог с ним, не до него особо. Они немного отходят от палатки, чтобы их было не слышно. Амрис выжидательно молчит, а Норт терпеть не может все эти пляски с извинениями, которые все равно не изменят ничего из того, что уже произошло. — Я хотел тебя предупредить, — начинает он совсем не с той стороны, с которой хотел. — Как ты уже понял — покои гостей в Умбаре прослушиваются. По умбарским порядкам члены семьи самурая — это еще и заложники у правителя, а шогун подозрителен и вряд ли верит до конца, что в Гондоре это не так, поэтому нам лучше не общаться, когда мы вернемся в Умбар. Я специально заявил, что у нас плохие отношения, иначе был небольшой риск, что тебя могли попробовать незаметно убрать, хотя действительно небольшой, ты теперь довольно важная персона. Да и здесь не подчеркивай, что мы братья, лишний раз ко мне не подходи днем, не заговаривай и все такое. Будет крайняя надобность — пошли слугу незаметно. — Хорошо, я учту, — вздыхает Амрис. — Как ты тут вообще выживаешь? Мне кажется, Государь был бы вовсе не против твоего возвращения, а у нас не настолько гадюжник все-таки. — Ты с ума сошел? Слухи, что твой брат — предатель, и так-то теперь разойдутся и бросят тень на всю семью, многие отвернутся от вас даже не смотря на то, что вы ничего не знали! Только вживую меня рядом с вами и не хватает для полного счастья, тогда точно пойдут еще и слухи, что ты все знал, раз лобзаешься с прислужником Саурона и не отвергаешь его, как ты не понимаешь? — Пусть хоть весь мир отворачивается — переживем как нибудь, — упрямо говорит Амрис. — Для меня главное, что ты жив. — А о сыне, о внуке, о Найре ты подумал? Я знаю, сколь многого тебе удалось добиться, знаю, с кем сговорен Амдар, Эргелионы могут стать четвертыми от трона — и ты все хочешь пустить псу под хвост? — Ты сам меня оставил главой семьи, братец, вот я и буду продолжать решать, что лучше для всех нас, раз до сих пор неплохо получалось. Норт сгребает брата в объятья, утыкается лицом ему в волосы и какое-то время молчит. И этот туда же, порывается его защищать. Амрис по-прежнему пахнет знакомым родным запахом, и даже его упрямство тоже такое привычное, что не раздражает. Хотя и поменялся он тоже во многом за эти годы, утратил все остатки юношеского трепета перед братом и остатки наивности, стал еще наглее — ну и хорошо. Можно общаться на равных и честно, они дожили до того возраста, где десять лет разницы ничего уже не значат. У него одного опыта больше, у брата — другого, вот и все. — Как же я по тебе порой скучал, братик… Я уже не член семьи, и ты ничего не можешь больше решать за меня. Думаешь, я не догадывался, что ты в свое время уничтожил завещание отца, желая меня удержать любой ценой? — А толку-то… — вздыхает брат. — Все равно не помогло. — Да, потому что нельзя войти дважды в одну и ту же реку, и сейчас это тоже не выйдет. А вообще я надеялся, что ты скорее оставишь свою юношескую дурь, считая, что я мертв. — Так вот почему ты не подал тайной весточки, что жив, сволочь. И хватит меня тут обнюхивать, я ж не железный. — Амрис освобождается из его объятий и продолжает после небольшой паузы: — Много у меня было мужчин и даже один прехорошенький эльф, спасибо тебе, мне грех жаловаться, порой и казалось, что я снова влюбился, но все это было не то. — Ты еще довольно молод, братец, и очень хорош собой, а жизнь такая непредсказуемая штука, не торопись зарекаться, — говорит Норт. — Ладно, не буду задерживать, тебя ждут. Я навещу тебя как-нибудь вечерком? Обсудим цены на эль и пшеницу в Итилиене, если ты не против. — И цены тоже обсудим, — не особо весело усмехается Амрис. — Я всегда буду тебе рад, и это не просто вежливость. Как жаль, что Амрис так и не стал счастливым. Морадан подозревает, что влюбиться его брат может только во что-то по-настоящему недоступное. В якобы невинного эльфа — или в родного брата. И даже если они снова переспали бы сейчас — Норту бы и не жалко, балрог с ним, но ведь только хуже станет, Амрис-то не успокоится, скорее раззадорится, он хочет заполучить его целиком. Хотя заполучив, тоже наверняка разочаровался бы.