Вот и верь ему!

Неподалеку от его палатки прогуливается Лаэллин, а слуги дрыхнут себе, как так и надо, впрочем, эльфы передвигаются настолько бесшумно, что можно их и простить. Кто бы сомневался, что именно в этой части лагеря открывается особо удачный обзор на любимые созвездия эльфика. — И что это мы не отдыхаем, как полагается? — ворчливо спрашивает Морадан, при этом прижимая его к себе так, будто не пару часов его не видел, а пару лет. — А ты будто отдыхаешь, — Лаэдллин тянет его за шею, при этом даже не для поцелуя — нежно гладит его по здоровой щеке, по вискам и словно пытается разгладить теплыми пальчиками складку между бровей. — Что тебя так заботит? — С братом поговорили, — Норт на какое-то время замолкает, надеясь этим и отделаться, но Лаэллин ждет, и он нехотя продолжает: — Проблем-то хватает, и все из-за меня. В любом случае разойдутся слухи, многие отвернутся от нашей семьи, положение при дворе пошатнется, может пострадать карьера сына, кто-то, возможно, начнет возмущаться, что Амрис не отрекается от предателя, а он же упрямый, его же не переубедишь, плевать, говорит, тогда на всех остальных. Мало я попортил ему жизнь, теперь еще и это. Ему, может, и плевать, упрямцу, а вот сын, внук и Найра на такое не подписывались. Пытаясь найти во тьме палатки, куда слуги положили свечи, трут и кресало, и при этом не материться вслух, Морадан терпит неудачу с первым. Тогда за дело берется эльф, ему-то вполне хватает тех крупиц света, что дарят звезды, когда приоткрыт вход. Опять выручил, ну что ты будешь делать. — А у тебя есть сын? Норт стаскивает сапоги и полулежа устраивается на кровати, подложив подушку под спину и вытянув ноги. Он специально оставил побольше места с краю, но Лаэллин так и продолжает стоять у металлического подноса со свечами. — Взрослый уже. Думаю, он меня даже не помнит толком, ему четыре года всего было, когда я вроде как погиб. Его Амрис воспитывал. — Ты поэтому считаешь, что испортил брату жизнь? Мне показалось, он так точно не считает. — Нет, не поэтому. В ногах правды нет, присаживайся, Лаэллин, не съем я тебя. Лаэллин очень долго для ловкого эльфа возится со своими сапогами и осторожно пристраивается с самого края. Даже дышать он стал тише. — Тебя я не собираюсь насиловать, если что, не надо так бояться. Мы ведь даже одеты. — Оно само как-то так получается, — честно признается эльф. — Ну ты же не боишься меня обнимать? А лежать в обнимку чем страшнее? — Не знаю, — эльф все-таки придвигается ближе и опускает голову на подставленное плечо, но напряжен он пока что сильно. — Эльфы могут обнимать друзей, а вот вместе лежать на одном ложе — верх неприличия. — Ну я же не эльф, значит, все нормально. — Надо как-то отвлечь его разговорами, что ли. — Умбарцы обычно всегда спят в нижних кимоно, а футоны на день убирают, кресел нормальных, диванов или там оттоманок, как у харадцев, практически нет, почти вся жизнь на полу, только для письма есть столы и стулья, но все такое маленькое! С одной стороны всегда просторно, всегда порядок, глаз отдыхает, лени не способствует, а с другой — уюта не хватает! Гондорцы спят в подштанниках, а если не жарко — то и в нижних рубахах. Когда мы поднимемся повыше и станет похолоднее — максимум сапоги с шапками скидывать на ночь будут. А вот ласкать друг друга сильно удобнее без одежды, конечно, и тут вот умбарцы со своей стыдливостью как раз заметно отличились, они даже любовью умудряются заниматься прямо в одежде… — Мне раздеться? — а теперь Лаэллина еще и немного потряхивать начинает. Успокоил, называется, отвлек, вот куда его понесло в углубление постельных тем? — Нет, ну что ты, — грешно, конечно, даже не всерьез говорить такое, когда с тобой рядом лежит такой хорошенький и такой перепуганный эльфик, который при этом сам предлагает скинуть свою одежку. Но тоже вот… само как-то получается, а значит, так и надо, в конце концов, отпугнуть Лаэллина было бы верхом идиотизма с его стороны, не то чтобы ему на ложе пачками валились влюбленные эльфы. Ну и главное-то сейчас наплести что-нибудь, чтобы Лаэллин успокоился, а потом им и не до слов станет. — Мы просто поваляемся вместе, пообнимаемся, поговорим, начнешь привыкать потихоньку, глядишь, и перестанешь так бояться. Здесь просто в любом случае сесть больше и некуда, невелик дворец, а мне неудобно смотреть, как ты стоишь, пока я лежу. — Ты так добр ко мне… Не сердись, пожалуйста, я постараюсь привыкнуть поскорее, — шепчет Лаэллин. Он нарочно тут шепчет так эротично, да? Норт начинает якобы успокаивающе поглаживать его по плечу, надеясь потихоньку перебраться оттуда к нежной шейке. — Я все хотел спросить тебя, но неудобно было… — робко начинает нолдо и замолкает. — Так спрашивай, — как можно ласковее отвечает Норт. — А как мне лучше тебя называть? У тебя ведь фактически три имени, получается? Какое тебе приятнее? — Ну, сейчас я Курохито, можно до Куро сокращать, я вполне себе привык за двадцать-то лет. Норта точно лучше лишний раз не упоминать при тех, кто не в курсе, а Амран помер, как не крути. Амриса и Фарамира не переучишь уже, а Государь просто пытается что-то там во мне всколыхнуть — но я полностью отрекся и от этого имени, и от своего гондорского титула Лорда сам, добровольно и осознанно. Не моя это была судьба. — А думаешь ты о себе обычно как о ком? — Как о Норте, — удивляется Норт, для него это самая естественная вещь на свете — и тут же осекается. Вот это вопросик! Лаэллин не ужасается явно, он ведь уже слышал от него самого, что Норт по-прежнему Норт — но видно, что крепко призадумывается. А ведь он первый, кто догадался спросить, кем он себя ощущает. Ну, про то, что Морадан до сих пор себя считает темным и порой скучает о старых добрых временах, эльфику точно лучше не слышать сейчас, его и так опять надо успокаивать и отвлекать, ну что ты будешь делать! А то весьма подобающие порядочным сторонникам Тьмы дела разврата эльфов могут и не выгореть. — Да меня… — Норт чуть не ляпает, что Артагир так и продолжал его наедине все эти годы привычно называть Нортом — когда не звал котиком, конечно, где уж там отвыкнуть, но это тоже плохая идея сейчас. — Да просто имя это я выбирал себе сам, и оно мне удачно так подошло. Амрана я сознательно старался оставить в прошлом, а Курохито имя более чужеродное для урожденного гондорца просто по звучанию, поэтому я почти и не использую его в мыслях. Так-то в самом имени Норт ничего страшного нет. — Морадан — черный человек, и Курохито по-умбарски — тоже? — Да. У Эргелионов тавро — черный дракон, и цвет рода — черный с серебром, это вполне типичный цвет гондорцев, если что, я и до всякого Мордора всегда в черном ходил, у нас в роду принято было так, ну я и привык, да и нравится он мне. Практичный цвет, немаркий совсем, — невинно улыбается Норт, медленно продвигаясь по острому плечику. Ага, и пятен крови на нем почти не видно, добавляет он про себя. — В молодости мне часто говорили, что он мне идет, с глазами и кожей удачно контрастирует, я тогда побледнее был, ну я и поверил. А в Умбаре он в принципе самый популярный, я прямо в местную моду попал, хоть и не намеревался. — И сейчас очень идет. Да цвет-то ладно. Но это имя — это же имя прислужника Зла, которое столь многим внушало ужас и ненависть, включая твоих же сородичей. Я понимаю, что для тебя твоя служба в Мордоре, возможно, чем-то сильно ужасным и не была, но разве тебе не хочется просто скорее забыть все это, разве не естественно стараться скорее забыть ужасы войны, независимо от того, на какой стороне ты был? Это ведь меньшая часть твоей жизни даже просто по продолжительности, почему же ты так за нее уцепился? Увлекшись нравоучениями, нолдо и не замечает особо, что там Норт делает руками, расслабился, и Морадан покрепче прижимает его к себе, убрав руку с плеча и якобы случайно положив на задницу. Ага, заметил-таки, замер и напрягся сразу, ну тогда надо убрать руку повыше, на шею, например, чтобы эльф успокоился. — Вас, эльфов, хлебом не корми — дай только порассуждать о добре и зле, даже на ложе, — Норт, дорвавшись наконец до тонкой шейки эльфа, сначала легко поглаживает ее сверху вниз и обратно, от чего нолдо инстинктивно ее вытягивает, потом будто бы невзначай сам опускается чуть ниже и утыкается в нее пока носом, обычное такое приятное теплое сопение в шею, ага, ага. И переходит на шепот. — А я тоже думаю про твое имя сейчас… Оно мне и целиком нравится, такое мелодичное. Но если ты не против, может сократим его при близком общении до Лаэ или до Лина? Как тебе больше нравится? Пока Лаэллин думает, Норт проходится ему по так удачно задранной шейке уже языком, руками забравшись под тунику и нежно оглаживая бока сразу под острыми ребрами. — Я… я не знаю, — у эльфика начинает сбиваться дыхание и он тоже шепчет теперь, словно боясь его спугнуть. — Я не могу… не могу так нормально думать! Морадан еще выше задирает ему тунику, открыв большой граненый изумруд на довольно длинной серебряной цепочке, странно, что эльф такую красоту зачем-то прячет под одеждой, хорошенько облизывает и чуть втягивая, целует маленькие, на удивление светлые для брюнета сосочки — впрочем, и кожа у него тоже светлая, а вот губы поярче, чем у Гила, ласково шепчет в такое чувствительное острое ушко, что здесь что-то становится жарковато, и самыми кончиками зубов слегка прикусывает его. Нолдо тихо-тихо постанывает, и точно не от боли, послушно задирает руки, позволяя мешающую тунику снять совсем, и подставляется под его ласки уже молча, забыв и про добро со злом, и про вопрос Норта, и стыдливо прикрыв глаза. Кажется, он еще и стесняется своего худенького тела, дурашка, и продолжает иногда напрягаться теперь вовсе не от страха, а скорее от стыда, когда ему ласкают самые выпирающие косточки. У него, как и можно было предполагать, подержав его на руках, да и в объятиях уже не раз, полностью видны ключицы и все ребра до единого, и живот слишком глубоко провален — но все равно он прекрасен, как и все эльфы, по костяку и пропорциям это видно, и гладкая, идеальная, без единого волоска и без единого родимого пятнышка кожа нежна, как шелк. Ничего, пусть привыкает — отсутствие прикрытия делает некоторые места еще чувствительнее, особенно нравится в итоге эльфику, когда Норт ласкает его впалый живот и, приспустив ему штаны чуть пониже, облизывает и едва ли не обсасывает края так вызывающе торчащих тазовых косточек. Как же сладко стонет он теперь, инстинктивно приподнимаясь и подаваясь ему навстречу! А вот на попытку залезть ему в штаны чуть поглубже тех самых косточек, он в ужасе распахивает глаза и крепко хватает любовника за руку — впрочем, эрекции у него и близко пока нет. Насколько Норт помнит, она у эльфа впервые скорее возникнет при стимуляции с другой стороны, дырочка у них поначалу вообще заметно чувствительнее члена, впрочем, это могла быть и конкретно особенность Гила… Морадан еле сдерживает рефлекс — вывернуть мешающую руку, подмять под себя… Так, надо и самому немного подуспокоиться, выдохнуть, восстановить самоконтроль. Этот-то эльф у него не в плену, а чтобы он приходил к нему по своей воле, надо набраться терпения. — Все хорошо, Лаэ, маленький мой, — шепчет он вслух. — Не надо бояться. Я просто хочу сделать тебе еще приятнее. — Да, да, сейчас, — рука чуть подергивается, но не разжимается. — Сейчас. Прости. — Да мы и не торопимся никуда, — Норт возвращается наверх, теперь к его губам, оставив их руки в покое. Разумеется, Лаэллин тут же выпускает его руку, чтобы освободить свою и положить ему на затылок. Он целует Морадана почти так же ненасытно, как тот целует его и инстинктивно старается притянуть к себе еще ближе. Они так тесно сплелись, что Норт решает воспользоваться этим обстоятельством и немного потирается об Лаэллина напряженным членом. Тот тихо охает, но не отстраняется, а начинает расстегивать ему рубашку. Морадан скидывает одежду, терпеливо позволяя эльфу рассматривать, трогать и целовать его тело, как ему нравится — слишком легко, слишком нежно и порой щекотно. При этом, увидев его обнаженным, Лаэллин теперь предпочитает делать вид, что ниже пояса у Норта вообще ничего нет. Дождавшись, когда эльф удачно склонится над ним, стоя на четвереньках, Морадан ловко освобождает от штанов и его. Лаэллин тут же отшатывается в ужасе, прикрываясь руками, будто у него там что-то принципиально другое растет. Слишком уж сильно он пугается даже для девственника. В одежде спокойно позволял Норту о себя тереться, а сейчас такое впечатление, что убежал бы с удовольствием. Морадан решительно тянет эльфа к себе в объятия. В конце концов, они вроде никуда не торопятся. — Лаэ, чего ты так боишься? — говорит он как можно ласковее, когда тот немного расслабляется, прижавшись к нему. — Это больно, — у Лаэллина подрагивают губы. Неприятная догадка обжигает. Может, у него есть плохой опыт? Мало ли что там могло произойти в тех же шахтах, за всеми не уследишь, а тем более, при его предшественнике с эльфами обращались куда хуже. — Ты уже спал с кем-то? — максимально деликатно спрашивает Норт. Но маленький нолдо отрицательно мотает головой. — Сегодня мы можем просто поласкать друг друга, и это будет очень даже приятно. А вообще в первый раз может быть немного неприятно, не стану скрывать, но никакой нестерпимой боли там нет, если все по согласию и нежно, кто это наговорил тебе ужасов? — Никто. Я сам знаю. — Откуда? — Когда эльфы вступают в пору созревания… — Лаэллин очаровательно краснеет, и Норт, улыбнувшись, касается зардевшийся щечки губами. — Тогда они иногда ласкают себя. И это было больно. А потом, вырастая, эльфы могут полностью контролировать свою плоть. И больше ласкать себя уже не надо. Норт пытается уложить его слова в голове. Что там больного-то может быть, непонятно, и человеческие подростки вроде делают то же самое. Может, это конкретно Лаэ сделал что-то не так, заигравшись, причинил себе боль и считает, что так и должно быть, они ж не общаются друг с другом на интимные темы, он, получается, и спросить ни у кого не мог? С этим его смущением хрен поймешь. — А ты можешь мне показать, как ты это делал? — мягко интересуется Морадан. — Не контролировать свою плоть, а поласкать себя? Эльф краснеет еще сильнее. — Если мы спим вместе, мы уже не должны стесняться друг друга, — ласково, но очень настойчиво говорит Норт. — Тут нет ничего стыдного. Это нормально. Лаэллин закрывает глаза, немного раздвигает ноги, устраивается поудобнее, вполне стандартно кладет руку себе на член — наполовину возбужденный уже. Пытается чуть подвигать рукой и тихонько вскрикивает. Только бы не короткая уздечка, ну не может же у совершенных эльфов такого быть, они же не рождаются вроде с явными дефектами! Слышал Норт про такое у людей, и даже видел, это вполне себе излечимо, но нужен хороший лекарь и не походные условия, это долго заживает потом, хотя это же эльф, будет быстрее. А еще может быть слишком узкая и тугая крайняя плоть, это тоже не очень, придется обрезание делать, как у южных харадцев, а у взрослого это сильно сложнее и тоже долго еще будет не до секса. Чего он только в своих борделях не нагляделся! Эльф опять в ужасе прикрывается, когда он пытается посмотреть, что у него там, долго приходится его уговаривать и объяснять, что он просто посмотрит. Запас крайней плоти точно есть, а вот про уздечку точно не поймешь, эльфу слишком больно при попытках сдвинуть крайнюю плоть, но короткой она вроде не кажется… Придется, видимо, в Умбаре звать к нему лекаря все-таки. Есть еще шанс, что у него просто крайняя плоть прилипла к головке, как у маленького ребенка, ну, чуть посильнее за восемьсот-то лет. Хм, а что они теряют? Осторожно поразрабатывать можно попробовать. Если это уздечка — то станет понятно и тогда уже без вариантов придется оставить это дело до Умбара. Не то чтобы слуги были очень счастливы греть воду в ночи, но ничего, не переломятся, он и так их балует. А рано или поздно придется почти все радости жизни, включая корыта, подушки и тому подобное, отправлять с осликами. Государь как специально выбрал сложнейший перевал, проходимый только пешком, да и то с трудом. Лаэллин, сидя в теплой водичке, немного расслабляется, и Норту удается найти место, которое удерживает крайнюю плоть, и это вовсе не уздечка. С других сторон крайняя плоть вполне себе подвижна, и Морадан очень старается размочить и постепенно разработать это местечко. Нолдо стонет явно не от удовольствия, закусывает губу, но хоть не кричит больше. — А ты думаешь, что всем так больно и все просто терпят? — вдруг доходит до Норта. — И меня поэтому за член потрогать боишься? Лаэллин удивляется: — А тебе разве не больно будет? — А зачем бы я, по твоему, пихал член Гилморну в рот, если бы мне это было больно? — Ну… чтобы унизить… — Подожди, то есть ты пришел ко мне исключительно терпеть боль и унижения? — Любовь дает силы терпеть ради любимого… — в этот момент Норт полностью обнажает его крайнюю плоть и он все-таки вскрикивает. Крови нет, есть небольшое покраснение, которое надо осторожно обмыть, промакнуть чистым полотенцем и немного подержать потом на воздухе, чтобы начало подсыхать и заживать, вот так. Лаэллин закусывает губу, стараясь больше не кричать. Да, сейчас ему точно не до игрищ, любое возбуждение будет болезненным, сначала должно все поджить, он еще такой нежненький и такой чувствительный, там вроде ужасной-то боли точно не должно было быть, максимум небольшая. — Все, все уже, — бедный эльфик так измучено прижимается к нему, когда он берет его на руки и относит на кровать, под теплое одеяло. Ну вот как сдерживаться и не называть этого котеночка маленьким? — У тебя есть еще та твоя мазь, ну помнишь, ты щеку мне мазал? Ее можно наносить на слизистые? — Куда? — Ну внутрь носа или там рта, например? Не будет сильно щипать? Могу и свою дать, но твоя больно хорошо воспаление снимает. — Можно, не будет. — Тогда нанесешь туда, где болит, и немного подержишь опять на воздухе, хорошо? Чтобы зажило и подсохло побыстрее и не прилипло снова. Ты же понял, как сдвигать крайнюю плоть? Сможешь сам? Нолдо краснеет, но кивает. Спать с ним под боком невозможно, слишком уж он соблазнителен, да еще и так благодарно жмется к нему, поглаживая и целуя то в шею, то в плечо, и шикать-то вроде жалко, он выглядит таким счастливым, поняв, что все пытки на сегодня уже закончились, и при этом даже не понимает, дурачок, что здоровому возбужденному мужику обжиматься и целоваться без разрядки вовсе не в радость. Поэтому, как только он согревается, Норт отправляет его к себе от греха подальше, а сам по-быстрому удовлетворяет себя, представляя более приятные варианты развития событий, вытирается и не менее быстро засыпает. Просыпается он от тревожного ржания. Катану в руки, ноги в сапоги, без них на каменистых тропах много не навоюешь. Слуги тоже молодцы, услышали. Двое уже на месте, третий подбегает. Кинтаро только ухмыляется, как будто это не ему сейчас угрожают оружием. Норт дает отмашку — отбой, свои. — Сторожевой конь у тебя, однако, — а вот нахал Кинтаро и без приглашения разваливается на его не то чтобы узкой кровати так, что поди еще пристройся, впрочем, его-то Норт вовсе не боится потеснить или смутить, просто заваливается частично прямо на него. — Ходят слухи, что ты его у эльфов увел? А есть чем горло промочить? Питаются все вместе, а вот небольшие запасы вина и эля для личного пользования грех было с собой не взять. И любимого зелья от похмелья он тоже прихватил — едва ли не весь Умбар пытается у него выведать рецептик, но Норт не сдается и варит его всегда только сам, никого не подпуская к процессу. — Смотря с чем ты пожаловал, — хмыкает Морадан. — И кто это распускает гнусные слухи, что я еще и конокрад? Вообще-то Асфалота украсть невозможно! — Не, ну нельзя же быть таким жадным! — возмущается Кинтаро. — В обед винишка выдали как собачкам на драчку, а вечером вообще травяной чаек! А просто соскучится по тебе я не могу, что ли? Не чужие, чай! — В прошлый раз ты тоже, помнится, сначала говорил, что просто по мне соскучился! — смеется Норт. — Я и купился, и оттаял, а ведь еле выгнали вас потом! Мы с Артом обнамекались просто, что вот погостили, ребятушки, да пора бы и честь знать, но вам, видать, очень уж нравилась у меня, эльфик баньку мою распробовал, ты винишко и еду, да вы оба друг друга… Мы уж и так, и сяк вам намекали, я говорил-говорил, что вам и работать бы надо, а не только по башням трахаться, как кролики, что кто не работает — тот не ест, да я даже ублажать тебя перестал, ну, думаю, так скорей догадается же, что любовь наша прошла и помидоры завяли, и убежит, а тебе все хоть бы хны! Я потом даже говорил, что у меня новый парень завелся, и показал его сдуру, вот он, говорю, смотри какой хорошенький, а ты все мне не верил, и вы все сидели да сидели, да еще и порядки свои везде наводили! Итильдин твой на кухне вредил, всех строил, поварятам морали читал, от чего у них нравственность повышалась и они давать переставали, мясо мне хорошее портил, этих специй побольше кладите, говорил, а вот гвоздики моей любимой, поменьше, да какой еще начальник, знать такого не знаю, и вообще, главное, чтобы мне, лапочке, мне, эльфику, мясо нравилось, а поварята и рады были стараться, будто это не я им платил! А Арт, бедняга, как не приедет грязный и замерзший — так его любимая баня вечно занята, там эльф уже патлы свои размывает! Помню, обнимемся мы с Артагиром и плачем вместе горько-горько, чумазые, голодные, и терпеть уже просто невозможно такие лишения, но и самим уходить в ночь холодную из родимой обжитой крепости больно-то неохота, осень же уже была! А эльф твой и поплакать нам не давал спокойно, тут как тут, каждый день прибегает права качать — то ты, начальник, говорит, винишка нам выдай-ка получше, что за пойло, я к такому не приучен, то одеяло выдай потеплее, мы ж тут гнездышко семейное вьем, а молодой семье в медовый месяц отморозить колокольчики ну никак невозможно, и ведь не откажешь такому важному лорду, он как сверкнет глазами, как топнет ножкой, так сам и не заметишь, как выполнять несешься! И ты такой вместо утешения — да ты не боись, начальник, нам ведь ваша крепость и даром не сдалась, мы только подземелье у тебя сегодня еще займем для наших горячих игрищ, а ты тут пока винишка мне подлей, зелья дай для эльфика, а что тут пожрать у тебя еще осталось, да и ублажи меня как следует, а кстати, и любовник твой новый рыженький и впрямь очень даже ничего, и южную башню мне покажи еще раз, я не все запомнил, да и не завалялось ли у тебя лишнего меча случайно, а? Во время его баек Кинтаро посмеивается, а на колокольчиках уже откровенно ржет. Норт посылает слугу принести им вина и зелья. — Да ладно, — говорит Кинтаро, сначала отдав должное вину, а проще говоря, быстро приговорив большой кубок. — Про план Арта ты по большей части и сам не знал, иначе в подземелье без меча не сунулся бы тогда. Хитрющий он, конечно. С ним-то все хорошо, надеюсь? Я не скажу никому, само собой. — В начале весны был жив и здоров, а дальше не знаю, — Морадан немного мрачнеет. — О, да тебя тоже бросили, как я посмотрю, — усмехается Кинтаро, но так, без особого огонька. — Ну меня хоть не все еще бросили, — ехидно говорит Норт. — У меня дома Юки остался, да и Лаэллин, надеюсь, скоро добавится в нашу теплую компанию. А у тебя, смотрю, вообще тухляк. Альва свалил в поисках лучшей жизни, а эльфа твоего — хм, дай-ка подумать — блядки твои отпугнули после ухода Альвы, не так ли? — Альва и разболтал? — недовольно спрашивает степняк. — Нет, просто по нему прекрасно видно, что он давно уже не браслетиками берет, а дальше я догадался. Молодой ты тогда был, зеленый, вот, небось, и наобещал сдуру-то эльфу верность. Пока вас трое было — ты худо-бедно держался, наверное, а вот потом… черного кобеля не отмоешь добела. — Другие же терпят как-то. А я вот… — Кинтаро разочарованно машет рукой. — Не смог. В этом я мудак, тут не поспоришь. Обещал. — Бывают и однолюбы, не спорю, и не так и редко, но обычно там темперамент сильно поспокойнее, чем у нас с тобой. Зелье от похмелья будешь? Это лучше выпить до того, как развезет. Ничего лишнего там нет, я его при тебе тоже выпью. — Да раз я пить с тобой рискнул сесть, давай уже и свою бурду, — усмехается варвар. — Эк ты непочтительно — бурда. Во всем Умбаре лучше нет, знаешь, сколько денег мне предлагали за этот рецепт? — усмехается Морадан, наливая зелья сначала себе, потом Кинтаро. — И башка не болит потом, и все прочее со временем не начинает отваливаться. А удовольствие то же. — И где всё? — недовольно спрашивает Кинтаро, чуть выждав. — Просто горькая бурда и есть. Прежнее лучше было. — Я ж тебе говорю — это только от похмелья! — Норт подливает им еще вина. — Ишь, размечтался! — А что, не нравлюсь уже? — Кинтаро, детка, да скажи ты прямо — выеби меня! К чему нам-то с тобой эти закивоки? — Так я и сказал прямо, что соскучился, а ты мне тут сказочки про противных эльфов и доброго дядюшку Норта рассказываешь, — ухмыляется варвар, живенько приговаривая и второй кубок. — От такого я б точно не сбежал! Впрочем, и залезть к себе в штаны сходу он тоже не дает, упирается, как целка: — С эльфиком своим, небось, подольше церемонишься, а для варвара и так сойдет? — Ты вообще просить-то умеешь нормально? — закатывает глаза Норт. — Люби меня сегодня понежнее это называется у людей, ладно, принято, я сегодня добрый, а вот в следующий раз нормально говори, что тебе надо, чай не вчера народился! И лапы свои держи при себе, просто лежи спокойно, уж ублажать тебя так ублажать! А еще не вздумай раздавать советы, знаю я тебя, а то лавочка будет прикрыта! Лапы при себе держать и молчать, когда его ублажают, Кинтаро умеет плохо — извивается, стонет, матерится, задыхаясь, а когда Норт начинает ласкать его член ртом, уже через пару минут вообще перестает соображать, пребольно вцепляется в волосы и пытается навязать свой темп. Ну что ж, уговор дороже денег, вообще обойдется, значит. — Быстро же тебе надоели нежности, — не без труда высвободившись, злобно говорит Морадан. Вот так и делай добро людям, и шея теперь болит, да еще и волос Кинтаро навыдирал с него целый клок, пытаясь удержать. — Я больше не буду, — взгляд у Кинтаро постепенно снова становится осмысленнее. — Норт, да не буду я больше, ну пососи еще! — Мне б и не жалко, но чтобы отсосать тебе нормально, тебя, видать, связать сначала надо, — Норт ловко перекатывает любовника на бок, немного оглаживает по боку, как норовистого жеребца, чтобы успел выдохнуть и расслабиться, и медленно вводит смазанный член ему в задницу, при этом зафиксировав ему руку в начале выкручивания — пока лежит на боку, это вообще не больно, а вот как только Кинтаро пытается встать на четвереньки, чтобы найти больше точек опоры и навязать ему темп побыстрее, рука выкручивается уже посильнее. — Сууука… да трахни же меня как следует наконец! — А это уже советы, — Норт останавливается, хотя это не сильно помогает, Кинтаро так восхитительно сжимает и расслабляет мышцы внутри, постанывая, и все равно прогибает поясницу и подается назад, наплевав на боль в руке. — Мне прекратить? Варвар отчаянно мотает головой. Коса при этом так заманчиво мотается! Как жалко порой, что рук всего две, и минимум на одну еще и опираться надо. Какое-то время Кинтаро и правда лежит относительно покорно, поэтому руку Норт ему выпускает, и темп постепенно наращивает, ему ведь и самому и правда охота наконец вволюшку покататься на таком горячем и здоровом мужике, за которого можно особо не трястись, и полапать его. Кончает варвар быстрее и шикарно так подмахивает, пока и он не кончает, но вот когда после этого Норт осторожно сует в его еще не сомкнувшуюся и слишком чувствительную пока дырку хорошо смазанные пальцы, Кинтаро дергается так, что чуть не сносит всю палатку к херам собачьим. — Блядь, да можешь ты потерпеть хоть чуть-чуть? Сам же нежностей захотел, вот и не ломай мне тут пальцы, придурок, — раздраженно говорит Норт, при этом продолжая свое занятие, с пальцами-то у него на самом деле все в порядке. Кинтаро все равно спокойно лежать не может, ерзает, постанывая, ну да ладно, это уж ему можно простить. Когда член Кинтаро начинает подергиваться и выпускает совсем небольшую порцию тягучей белой жидкости, он закусывает себе руку, чтобы не заорать в голос, а вот прекратить при этом не просит. Давно сам Норт так быстро не возбуждался снова, эти сдавленные вскрики, полные одновременно и страдания, и наслаждения, просто сносят ему крышу. Когда он трахает Кинтаро второй раз, стараясь каждым толчком проходиться по простате, тот так и постреливает время от времени из полуподнявшегося члена крупными каплями, и каждый раз непроизвольно и совершенно охрененно начинает сжимать задницу и вскрикивает при этом так, будто помирает. Мокрое пятно под его членом медленно расползается все дальше, а когда, кончив, Морадан снова лезет в него пальцами, Кинтаро и оттолкнуть его уже не может, хоть и пытается, но ноги расползаются и руки дрожат, как же здорово он его выдоил-то, и еле хрипит, снова спуская теперь уже еле заметную капельку: — Ааа, блядь, стой, да я же просто сдохну сейчас! Нооорт! Норт все-таки оставляет его задницу в покое, сжалившись, это с молодым можно было бы и подольше поиграться, а тут уже страшно, как говорил Арт, это как дофига оргазмов подряд ощущается и по кайфу, и по нагрузке, а вдруг сердце не выдержит, переворачивает Кинтаро на спину и облизывает ему головку члена, пробуя густую тягучую жидкость на вкус. Ага, кое-кто вдруг сразу перестал помирать мне тут, радуется было Морадан, но увы, зря — стоило лишь на полминутки ему отвлечься на вино, как измученный степняк тут же вырубается. Ну вот… Но с другой стороны, и ему еще немного поспать тоже неплохо будет. Когда он пытается разбудить Кинтаро с утра пораньше подъема — варвару до выступления и свою палатку надо успеть собрать, и барахло, и коня оседлать, и за едой самому сбегать, у него-то слуг нет, да и самому Норту тоже надо еще побегать по своим делам — тот сонно бурчит, что вообще никуда не торопится, да еще и его самого не выпускает из рук, дескать, вдвоем спать теплее, ишь, нашел себе грелку! Ночи тут уже прохладнее, конечно, но вот так вот и впусти этого наглеца разок, пригрей да приласкай — и правда потом не выгонишь ведь! — На мое ложе очередь, — самодовольно ухмыляется Норт вслух, — но тебя по старой дружбе я могу и вне очереди греть, когда замерзнешь. — Что-то не вижу я твою очередь, — приоткрыв один глаз и приподняв голову, Кинтаро сонно оглядывается и заваливается снова. — А кто не успел, тот опоздал. — Так мне только и не хватало, чтобы очередь тебя тут увидела, знаешь ли, — доходчиво объясняет начальник снабжения. — Не наглей. — А, прячешь свои блядки от эльфика, — соображает варвар, все-таки открывая глаза, неохотно выпуская Морадана и лениво начиная одеваться. — Ну вот хрен ли ты такой бодрый-то вечно с утра, псина ты неутомимая? — Так я эльфику свою позицию разъяснил честно, — пожимает Норт плечами, тоже поднимаясь и не без удовольствия поглядывая, как варвар одевается. — Что одного что эльфа, что мужика мне маловато будет и делиться ему придется, а если ему это не нравится — ну увы, значит, не сработаемся. Но у нас с ним вчера до тебя первый раз считай был, неудобно было бы все-таки. — Хитрожопая ты скотина, — не слишком одобрительно говорит Кинтаро, обуваясь. — Впрочем, бедняга такими влюбленными глазами на тебя глядит, что кажется, стерпит, даже если заметит, что ты параллельно со срыванием его целки весь лагерь обрабатываешь. — Да я вообще-то прикидывал, что предупредить-то о своих привычках в любом случае надо, а сразу начинать спать с другими в этакий момент все-таки неприлично, — возмущается Норт. — Мне вчера таакой шикарный тройничок предлагали — я и то отказался, не поверишь, до сих пор немного жалею! И потом лег вчера спать сразу после Лаэллина, как порядочный, ничего такого и не помышлял даже, а тут ты пришел весь такой красивый и с жирными намеками… А если часто отказываться, предлагать перестанут, примета такая! — А кто это тут такой шустрый с тройничками? — живо интересуется Кинтаро. — Да так, — неопределенно отвечает Морадан — он же не дурак самые рыбные места в этой не самой обширной речушке выдавать, и уж тем более портить репутацию брата — при этом подходя к любовнику поближе и деловито берясь за пояс кожаных штанов. Чуть-чуть повыше южанин стал их носить, при этом сами штаны стали немного посвободнее, да и безрукавку он обычно застегивает теперь, это у него ума или скромности с возрастом поприбавилось, интересно? Фигура-то особо хуже не стала, стесняться точно нечего, только шрамов стало больше, включая и его подарочки, ну и чуть-чуть подсдулся он, но не сильно. — А тебе меня уже мало, что ли, ты, значит, больше притворялся вчера, что помираешь? Я учту, что тебя подольше ублажать надо и поменьше слушать твои возмущенные покряхтывания… Ты штаны-то куда натянул раньше времени? Снимай, снимай, ну что ты за моду взял упираться, как целочка, мы ж успеем еще, ну тихо, тихо, мой золотой, ну что ж ты нервничаешь-то так, сейчас хорошо будет… Мужика надо с пустыми яйцами отпускать, чтобы и думать не мог ни про какие там тройнички! Варвар даже перестает было упираться и посылать его к Морготу и еще дальше, Норт все-таки неплохо так знает его тело и самые чувствительные его местечки, даже подставляет ему было губы — но во время поцелуев с горячими облапываниями, видимо, все-таки соображает, что ему на этой самой заднице придется ехать верхом целый день, вырывается — впрочем, серьезно силой его удерживать тут никто и не собирается, время-то и правда поджимает, это скорее демонстрация намерений — и сваливает, даже не попрощавшись, невежа. Норт довольно улыбается ему вслед. Вернется еще определенно, и не раз. А хорошая была ночка-то сегодня. И вообще нравится ему тут.