Вот и верь ему!

А еще через день начинаются дожди, и без того уже узкая и крутая местами тропа становиться еще и скользкой, мокрые камушки вылетают из-под копыт, поэтому простится с лошадьми приходится немного раньше, чем планировалось. Норт долго разговаривает с Асфалотом на синдарине, показав ему проводника, объясняет, что ему делать дальше, ну и какой он чудесный конь, сказать не забывает, наглаживая, и тот, проникшись, кладет голову ему на плечо. Без него надо быть еще осторожнее, и Норт требует, чтобы слуги держали ухо востро и дежурили по очереди, когда он спит, и за барахлом его тоже следили повнимательнее, за тем же элем и вином, за теми же травами приглядывали, кто знает, что там взбредет в голову тому же Хадиду, хотя казалось бы — ну вот сейчас-то что им с Мораданом-то делить, но ведь еще вполне может кто-нибудь решить попытаться отомстить предателю, шила долго в мешке не утаишь. Эльфы, молодцы, охотятся куда удачнее, чем можно было предположить, да и тащат все основное пока ослики, но все равно становится неуютно, все быстро отсыревает, спишь как в болоте, одежда не сохнет, идти надо очень осторожно, чтобы не подскользнуться, есть пока приходится остатки фруктов и копченое мясо и вяленую рыбу с лепешками, костер-то не разведешь толком. Слышны становятся первые чихания и сморкания. Этим пока выдается просто отвар от простуды, с таким трудом приготовленный на без конца гаснущем костре под навесом, от отсыревших дров больше чада, чем жара, но отвар главное чтобы закипел, а потом ему просто настояться надо как следует, и горячее козье молоко с медом на ночь. Норт лично щупает головы и всем велит сразу говорить, если лихорадит или болит башка. Местная пятнистая лихорадка обычно начинается очень резко и без всяких соплей, голова сразу горячущая и болит, а день на третий-четвертый высыпают пятна по телу, и если сразу не изолировать первых заболевших, то к моменту пятен свалятся уже все восприимчивые. Смолкают веселые разговоры, все сосредоточены на подъеме, требующем немало сил, и привалах многие чуть не валятся от усталости и еле находят силы поесть. И это они еще ничего не несут и идут не по обледеневшим камням! Эльфы больше не поют, они как птички — очень не любят жить без солнца и без своих обожаемых звезд, хотя идти-то им, разумеется, полегче, чем людям. Зажило у Лаэллина все быстро и прекрасно, и в рот он брать научился охотно, а если взять в рот у него самого, он чуть с ума не сходит. Но на первых попытках заняться анальным сексом у них все опять застопорилось — болевой порог у невезучего нолдо очень уж низок, и от боли еще ерундовой, от пары хорошо смазанных пальцев в заднице, он уже вскрикивает, слезы текут, и разумеется, сжимается еще сильнее. Морадан возится-возится с ним, уговаривает, то пытается объяснять, что надо расслабиться, то ласкает, пытаясь отвлечь, даже в рот у него пытается взять, но лучше не становится, от боли у эльфа пропадает даже намек на возбуждение, и в итоге Норт решает, что задницу все равно ничего не разработает лучше члена со смазкой. Ну что тут скажешь… Не сильно-то лучше, чем с невезучим поваренком, который чуть не повесился потом, получается, Лаэллину тоже приходится зажимать рот, но в этот раз Норт хоть быстрее соображает, что и сам так не кончит. Пока он ищет заживляющую мазь, нолдо пытается убежать, точнее уковылять, через всхлипы объясняя, что это нестерпимо, что они попробуют потом, что сейчас он больше не может, и какое-то время еще и уходит на то, чтобы частично уговорить, частично заставить его снова доверить ему свою задницу, чтобы намазать ее. А главное, и самому ж не хочется больше — так. Эльф не пытался сопротивляться, а кричал непроизвольно — если бы он артачился посильнее, Морадан бы как раз завелся. Кажется, размяк он с возрастом, и привык уже скорее к тому, что секс пожестче — это все-таки игра, в которой партнеры кайфуют не меньше его самого. Мазь действует быстро, Лаэллин перестает плакать, но настороженно следит теперь за его движениями. — Не бойся, мы сейчас больше не будем, — хмуро говорит Норт. — Можно я пойду? — тихонько говорит нолдо. — Нет, тебе лучше полежать пока, под утро пойдешь. Эльф сначала напрягается, когда он его обнимает, но через некоторое время вроде успокаивается. — В следующий раз будет уже не так больно, — впрочем, вряд ли эльф ему теперь поверит, он ведь обещал ему уже, что нестерпимой боли не будет. Кто ж знал-то. — Я постараюсь получше терпеть в следующий раз, мне так стыдно, прости, — виновато говорит этот дурачок, и у Норта на душе становится мерзко. Он ведь и правда собирается прийти снова и терпеть ради любимого, ага. Хоть к Кинтаро иди за советами — но варвару, скорее всего, просто достался эльф с нормальным болевым порогом, да и Гил тоже сильно терпеливее был, и оба при этом были заметно покрупнее, а Гил еще и довольно быстро начал только сильнее заводиться от боли, да и Итильдин прекрасно при нем кончил и после порки в подземелье. Лаэллин сам приходит к нему через день. Старается вести себя как обычно — но его страх прекрасно чувствуется, он невольно упирается, когда Норт, целуя, потихоньку заваливает его на постель. Морадан не пытается его уверять, что будет не больно. Все равно будет ведь. И затягивать смысла нет — если пройдет побольше времени, они просто вернутся к исходной точке. Нолдо обреченно переворачивается на четвереньки, повинуясь его рукам, и закусывает губу в ожидании боли. Прям жалко его разочаровывать. — Что ты делаешь! — возмущается он, когда Норт начинает вылизывать его сжавшуюся со страха дырочку. — Ты мне что обещал? Терпеть получше? Вот и терпи. — Но не так же! Так нельзя! — Кто тебе такое сказал? Хватит болтать, — Морадан возвращается к своему занятию. Ишь, раскудахтался, сбивает, понимаешь, он и так-то это делает первый раз. Через некоторое время Норт начинает ласкать рукой и его уже наполовину возбужденный член, вызывая наконец-то не болезненные стоны. Под его языком нолдо давно уже перестал зажиматься, и в этот раз пальцы, сразу хорошенько смазанные заживляющей мазью, даже стояк у него не спугивают. В этот раз получается получше. Лаэ все равно больновато, само собой, но уже не так, уже хоть не до крика. Правда, кончить под ним он долго, наверное, еще не сможет. Его попка начала реагировать на пальцы, но боль при проникновении все равно глушит это ощущение. И до оргазма его можно довести только тогда, когда члена в заднице у него уже нет. Зато теперь, раскрытый и более чувствительный, он быстро кончает от сочетания пальцев и в заднице, и на члене, а кончив, лезет обниматься и засыпает у него на плече. Морадан вообще подозревает, что обниматься ему пока нравится сильно больше всего остального. Ох уж эти девственники, не надолго же их хватает. Ничего, привыкнет, разохотится… хотя кто его знает, темперамент у него сильно отличается, конечно. Уходит из его палатки эльф к себе теперь обычно под утро, чтобы соблюсти какие-никакие приличия, но в это время Кинтаро как раз крепче всего дрыхнет, поэтому Норту с ним следующий раз удается пошалить еще разок, только когда его Лаэ уходит днем на охоту. — Погреешься у тебя теперь, как же, — когда они отваливаются друг от друга, Кинтаро вроде и ворчит, а сам улыбается. — Ишь спелись. Норт виновато разводит руками — так, мол, получилось. — Он довольный ходит, да и ты вроде повеселее стал, ну и хорошо, — задумчиво говорит варвар. — А то к королю-то реально ведь помирать приходил, тебе плевать на все уже было, я ж тебя неплохо знаю. Вот почему ты не попробовал сбежать, например? — Вот еще, из своего собственного дома бежать, я не в том возрасте уже. Я мог бы просто упереться, как осел — и королю пришлось бы уступить или действительно начинать войну. Сам понимаешь — большинство местных за Мордор болели, и даже настаивать на харакири, то есть на самоубийстве для спасения чести никто бы в этой ситуации не стал, если бы я сам не решил так, нефига воевать за Мордор для умбарцев не позор, а наоборот. Власть шогуна держится на его вассалах, он не может себе позволить потерять поддержку большинства, слив одного за то, что негласно одобряется. — И что ж не уперся? — Умбар эту войну не выиграл бы. Хреновая благодарность этой стране с моей стороны была бы, не считаешь? — Все равно на тебя не похоже, — Кинтаро на удивление ласково гладит его по плечам, немного разминает их, и Норт с наслаждением расслабляется под его руками. — Это из-за Арта? Что у вас случилось-то хоть? Морадан какое-то время молчит. — Самая обычная вроде вещь — но от него я такого точно не ожидал, — негромко говорит он наконец. — Знаешь, многие мужики начинают беситься, когда приближается старость. Пугаются, что лучшее время выходит, что дряхлость и смерть все ближе и ближе, что не успели сделать что-то важное, что не добились чего-то с их точки зрения к этому возрасту необходимого, некоторые блядовать начинают напропалую, боясь, что мужская сила скоро уйдет, некоторые в работу кидаются, чтобы когда силы начнут убавляться, не оказаться в нищете, а у некоторых просто небольшие заскоки появляются. Но Арт-то, Арт с его ясным разумом! И главное, ему ж до дряхлости-то еще ого-го сколько! Он всегда был повернут на своей внешности, вот и начал без конца выискивать у себя какие-то морщинки, которые хрен углядишь, и истерить. Там у него что-то обвисает, там тускнеет, а на самом деле ничего особо и не менялось-то! Я его успокаивал-успокаивал, доказывал-доказывал, что он лучше всех, уверял, что нет у него ничего, что все упругое и сияет, как надо, что он красавчик — и все без толку, он порой вроде и успокоится на время, а потом опять начинает. Без конца сравнивал себя с другими… то пристанет, что вот, раз эльф мне нравился, значит, мне нравятся только юные и вечно юные и он теперь нравиться не может вот никак, и все тут! А мне на самом деле к тому времени давно не нравились особо глупые мальчишки — что толку в их красоте, если там ни мудрости, ни опыта пока нет? Гилморн мой как раз такой был на момент нашей последней встречи… далеко не наивный, он с юморком и довольно изворотливый для эльфа, нигде особо не терялся, хоть и любил находить приключения на свою задницу. Я так устал Арту талдычить без конца, что он мне любой дорог, что даже если ноги не будут его носить и он под себя ходить начнет, я сам на руках таскать его буду и лично буду задницу ему мыть — вроде и успокоится, вроде и станет, как обычно, но ненадолго. Потом еще лучше началось — начал возмущаться, что я ему мало времени уделяю, мало внимания, не вожу его никуда, давно подарки не покупал, и это, разумеется, все потому, что он стареет, потому, что он стал нехорош, а не потому, что я занят! Купишь подарок — нет, не то, на отвали купил, опять не угадал, что он хочет, хочешь куда-нибудь с ним пойти — скандал, почему так поздно сказал, он же не успеет как следует собраться, или вроде собирается-собирается и вдруг разорется, что нет, он слишком плохо выглядит и никуда не пойдет такой, орал, что не нужна ему моя жалость, или что я пригласил его только потому, что он стал просить, а сам бы я ни за что не догадался. Я всегда был виноват, что бы я не делал. Для полного счастья я был особой сволочью, потому что я хоть и старше нехило так, но меня угораздило уродиться дальним потомком нуменорцев, в среднем живущих подольше обычных людей и надолго задерживающихся в возрасте зрелости, и он все волновался, что мое старение приостановилось примерно в сорок с лишним, и он скоро начнет выглядеть старше меня — да я б с ним поменялся, не глядя, если бы так можно было, для него не жалко! Как ты понимаешь, устал я от этого всего очень быстро. Умом-то понимал, что надо перетерпеть, что это несколько лет максимум, а потом он перебесится — но с терпением у меня всегда было так себе. Начал вместо утешений все чаще сам орать на него, начал домой стараться приходить, когда он уже спит или хотя бы уже сонный — и стало еще хуже. Даже если он вроде обычный, родной и любимый какое-то время — я все равно ходил уже на нервах, все ждал, когда его опять переклинит. Ну и в один не самый прекрасный день мы разругались в пух и прах. Шогун тоже сбрендил в последнюю пару лет уже заметно так, начал всех без конца в измене подозревать, перед ним оправдываешься почем зря да психуешь, потом бегаешь по делам, тоже психуешь, торговля дело нервное порой, а домой приходишь — а там Арт опять скандалит, и в тот день это стало последней каплей. Я нажрался, я вообще тогда пил очень много, и как начал орать, что устал, как собака, и у шогуна пресмыкаться, и зарабатывать деньги для нас обоих, и что хоть дома у себя я хочу душевного покоя, что меня все достало, что все держится на мне, а у него все проблемы, видать, от скуки, занялся бы чем-нибудь еще! Обычно, когда мы ссорились в последнее время, я орал, он орал, потом мы мирились, и на какое-то время все затихало, а тут он вдруг промолчал и просто ушел спать один, хотя вообще-то ему было что сказать — это благодаря его советам и его связям в первую очередь я и стал самураем, и сам этого хотел еще как, без этого ж в Умбаре даже меч нельзя типа носить, хотя обойти это можно, конечно, например, стражники носят, или те же моряки носят без проблем, дав охране на лапу, но все равно без этого ты даже не второй сорт, это он подал мне много отличных идей в торговле и не только, да еще и дом вел заодно… Под утро просыпаюсь — а его и след простыл. Оставил он мне письмо, что сам понимает, что так жить нельзя, что не хочет губить мне жизнь, и чтобы я не волновался и не искал его, так как он хочет посмотреть, чего сам по себе стоит. Взял немного денег и свои побрякушки — и все! А ведь половина всего нашего добра по праву принадлежит ему, вообще-то! Я кинулся его искать, если не вернуть, то хотя бы заставить забрать свое — но если Артагир не захочет, чтобы его нашли, то найти его почти невозможно, сам понимаешь. Волосы небось покрасил, а глаза скрыл — и ищи-свищи. Не удивлюсь, если и не в Умбаре он давно, почти полгода уже прошло. Норт устало замолкает. — Я б и скорее психанул, — Кинтаро притягивает его к себе ближе и обнимает. — Не кори себя. В вашей размолвке далеко не только ты виноват, я думаю, и он это понимает и еще вернется к тебе, то есть к вам. Рано или поздно перебесится и вернется, ну где он еще такого мужика себе найдет? — Такого дебила? — Дебилом ты никогда не был. Ну козел порой, ну ошибаешься иногда — а кто никогда не ошибается-то? — Я порой не просто ошибаюсь, Кинтаро, мои ошибки первому моему любовнику стоили жизни… И насчет Лаэ я не уверен, что не совершаю очередную глупость — говорю ж, шогун стал очень подозрительным и раздражительным, вот ляпну я ему не то что-нибудь, а я могу — и ладно бы только мне, но нет же, всем моим близким хана может настать, и Юки, и Лаэллину, а он ко мне настропалился ведь, дурачок, его не отговоришь уже. — А что случилось с твоим первым любовником? — интересуется южанин, но Морадан молчит, не любит он вспоминать эту историю, и вообще, кажется, много лишнего уже наболтал. — Ну не хочешь — не говори. А вот стыдится того, что в тебе лучшее, того, что боишься за тех, кого любишь, точно не надо. Я тоже сдуру в свое время считал свой страх за Итильдина слабостью. И я, знаешь ли, злился в свое время, что за меня ты не боялся никогда. И в голову тебе не приходило меня поберечь. Ты так хотел, чтобы я приревновал тебя к Альве — а я тогда не ревновал, а злился, что вот на нем-то ни единого синячка нет, несмотря на нежную кожу, а ты выполняешь его капризы и дозволяешь ему порядочные дерзости. Помнишь, как я ударил его тогда, перед побегом, ты еще на меня рявкнул? А я честно скажу — я тогда даже не заигрался, я просто позавидовал ему, тоже тогда дурак тот еще был. Но ты ж ему прямо в жопку дул, и Итильдин тоже вокруг него как наседка копошился, ах, бедный мальчик, ах, нельзя его трахать, можно только учить и воспитывать, он же еще маленький! А я и сильно младше его уже не был слишком маленьким ни для чего, и никто мне не давал спуску и не нянчился, здоровый же, наглый, так хрен ли его беречь. — Я старался тебя хотя бы не угробить, — искренне говорит Норт. — Но ты и тогда был слишком сильным и слишком дерзким для того, чтобы за тебя бояться. Разве можно бояться за ветер степей? И так же глупо было пытаться удержать его силой. А Итильдин твой такой смешной, ох уж эти эльфы! У Альвы темперамент тоже ого-го, такого чем больше трахаешь — тем больше ему хочется, это как же он у вас потом на голодном-то пайке жил, бедняга, на стены не лез? — По тебе он порой скучал, одно время через слово поминал, что лучше бы он с тобой остался, не стану отрицать, — ржет Кинтаро. — Ты ж его только баловал, ничего не требовал и трахал как следует, а мы с Илли его замучили то тренировками, то уроками… Ну на голодном пайке не шибко долго держали, я ж видел, чего он хочет, хотя на войне было больше не до того. Когда Лаэллин прибегает к нему, вернувшись с охоты, с еще влажными волосами, но уже переодевшийся в сухое, возбужденный и довольный, они с Кинтаро, уже одетые, играют в карты и продолжают трепаться. Маленький нолдо словно запинается на пороге. — Я попозже зайду… — Э, куда? — подскакивает Норт. — Мы тебя ждали, вообще-то! Замерз? Вино будешь? Могу подогреть с яблоком и гвоздикой, знаешь как согревает! — И я буду! — тут же влезает Кинтаро, ну кто бы сомневался. Для таких случаев, как и для варки трав для личного пользования, которые в основном надо просто доводить до кипения, а потом настаивать, укутав, у Норта с собой имеется специальный котелок из жести с тонкими стенками, в котором все быстро закипает. Немного помудрив, они коллективным разумом соображают стойку для него должной высоты, чтобы несколько толстых свечек как следует нагревали дно, сначала кипятят немного воды со специями и яблоками, а потом добавляют туда вино, которое кипятить как раз нельзя, надо просто нагреть. Между делом они говорят об охоте и учат эльфика играть в карты. Получается вкусно, но маловато на троих, полный котелок не нальешь ведь, а то не дождешься, пока он нагреется, поэтому они сразу ставят следующий. Дождь кончился, и те эльфы, которые на охоту не ходили, балуют лагерь жареной дичью на ужин, Морадан, кажется, отродясь такого вкусного мяса не ел. — Это еще что, — тут же начинает хвастаться Кинтаро. — Итильдин мне еще вкуснее мясо готовил! Норт едва сдерживается, чтобы не ляпнуть, что должны же были у занудной льдышки ну хоть какие-то достоинства быть, но к счастью, на этом моменте слуга Норта просит дозволения войти и докладывает, что к нему пожаловал какой-то господин. Загадочным господином оказывается Альва. Не утерпел, не утерпел ведь сладкий рыжичек! Вчетвером в палатке не развернуться совсем, на кровати можно кое-как сидеть втроем, но впритык, потому что они с Кинтаро дохрена места занимают и сидя, и четвертый уже не лезет, а Лаэ явно не радуется, глядя как Кинтаро на Норта по-свойски так заваливается. При этом сам эльф от варвара и рад бы отодвинутся, а некуда, поэтому Морадан просит слугу притащить еще подстилку на свободную часть пола, и более компактные Альва с Лаэллином прекрасно устраиваются там. Кинтаро свою позу менять не собирается, только ноги вытягивает на освободившееся место, при этом заваливаясь на него еще сильнее, и Норту приходится на него тоже отчасти опереться, чтобы был противовес и плечо не затекало. Эльф продолжает пытаться просверлить варвара возмущенным взглядом, но им обоим сейчас удобно, да и Кинтаро, скорее всего, вовсе не эльфа сейчас провоцирует, к нему он как раз относится добродушно, а Альву. — Мы не договорили, — Альва снова строит Морадану глазки, никого и ничего не стесняясь, эльф бросает возмущенный взгляд теперь на него, а у варвара слегка напрягается теплое расслабленное плечо. С другой стороны — сам Кинтаро себе ни в чем не отказывает, а Альва-то почему должен? А Лаэллину в любом случае пора привыкать мириться с его похождениями. — Вынужден признать — я тогда немного погорячился в конце разговора, это была неправда, — улыбается Норт. В конце концов, когда за тобой бегают такие красивые мужики, становишься поуступчивее. А еще ему так нравится поддразнивать Кинтаро, раньше-то не велся он на такое, а с возрастом, глядите-ка, проникся стариной Мораданом, он ведь не только Альву сейчас ревнует. — Я тоже был излишне груб, — кротко опускает глазки Альва. — Беру свои слова обратно. — Какие слова? — не выдерживает Кинтаро. — Я имел дерзость подшучивать над возрастом милорда, — Альва продолжает являть миру раскаяние. — Надеялся, что потомок нуменорцев не обратит внимания на такие мелочи. — Ладно, проехали уже, — ухмыляется Норт. — Вино горячее с яблоками и специями будешь? — Норт Морадан первый признал себя неправым, — варвар, кажется, реально задет, хоть и скрывает это за шуточками. — А Альва извинился за свои типичные подколочки! Что-то большое сдохло сегодня в этих горах. — Прошу прощения, но мне уже пора, спасибо большое за угощение, я отменно согрелся, — Лаэллин начинает пробираться к выходу, но тут же останавливается. — Кинтаро, можно тебя на пару слов? Возвращается степняк несколько ошарашенный, поглядывает на Норта и ухмыляется. — Что сказал-то хоть, если не секрет? — О, — загадочно отвечает Кинтаро. — Ни за что не догадаешься. Твои варианты? — На поединок он тебя вызвал, что ли? — Нет, не угадал! Хуже! — Да не томи же, — чуть не подпрыгивает изнывающий от любопытства Альва. — Говори! — Сказал, что если с головы Норта упадет еще хоть один волосок, я проснусь без косы, — ржет степняк. — И главное, я ему верю! — Почему еще один? — недоумевает Норт. — Это он про что? — Думаю, он имел в виду вот это, — Альва, успевший перебраться за это время поближе к Норту, очень легко, самым кончиком пальца, и очень чувственно при этом обводит уже поджившее место, где Кинтаро вырвал ему тогда клок волос. Норт про него вспоминал первое время, причесываясь, а потом и вообще забыл. Альва, впрочем, не останавливается на виске, а идет дальше по скуле и нежно обводит ему пальчиком губы. — А я и забыл, — Норт прихватывает палец Альвы губами на секунду. — Ерунда же. Но вот методы его мне нравятся, быстро он про косу-то твою любимую сообразил, далеко пойдет! — А вроде такой тихонький и такой вежливый эльф, — продолжает Кинтаро. — А за тебя самого Моргота порвет. Ладно, буду теперь трястись за твою шевелюру, и сам тоже не вздумай линять, а то мне отдуваться придется! Альва, имей совесть хоть при мне его не лапать, я и так прекрасно понимаю, зачем ты сюда пришел! — Да за тем же, зачем и ты сюда бегаешь, — ухмыляется Альва, невероятно быстрые ручки которого и правда успели уже кое-где пошалить. — Ребятки, а ссорится-то зачем? — удивляется Морадан, обнимая сразу обоих. — Меня на всех хватит! Этой ночью в палатке Норта точно никто не мерзнет. Альва, как хорошее вино, с годами стал еще лучше, а еще он стал посмелее, и два здоровых мужика его теперь точно не пугают, как в юности, а наоборот вдохновляют, и одновременно, и по очереди. И изящно рулить людьми он теперь тоже умеет еще лучше — Морадан и сам не понимает, как во время небольшой передышки Альва ненавязчиво так умудряется развести его на минет — а стонет и закатывает глаза, когда ему отсасывают, он так здорово, не сдерживаясь, что кажется, отдохнет Норт сильно скорее ожидаемого. Кинтаро, тоже решивший было поваляться после оргазма, оживляется, придвигается ближе и напряженно следит потемневшим то ли от возбуждения, то ли от злости, то ли от того и другого сразу взглядом, как руки Альвы постепенно оказываются у Норта на затылке и начинают задавать нужный темп. Грубому варвару не помешает поучиться, как получать свое так, чтобы тебя потом сами захотели ублажать еще и еще! Альва-то не вцепляется в волосы, как придурок, нет, сначала поглаживает, потом скорее поддерживает ему голову, направляя, и в целом ну вот умеет же сделать так, что нет ощущения, что тебя имеют в рот. Норт даже передумывает менять позицию, хотя уже и готов, пожалуй, но пусть Альва подольше покайфует и постонет так, а Кинтаро позавидует! Варвар, наглядевшись, начинает поглаживать Норта по спине, целует в шею, но потом, мать его не так, пытается ввести ему в задницу хорошо смазанный палец! Увидев выражение лица Морадана, умница Альва живо вынимает член у него изо рта и отползает подальше. А вот за Кинтаро ума отродясь не водилось. Когда Норт встряхивает его хорошенько, он словно и не понимает, за что. — Ты чего взбесился? Эй, убери лапы! — Ты совсем охренел? — Мне казалось, ты с возрастом стал понормальнее. Видимо, показалось, — пожимает варвар плечами. Альва, набравшись смелости, придвигается сбоку и успокаивающе поглаживает Норта по руке. — Милорд, пожалуйста… — С этим не ко мне, и ты это прекрасно знаешь, — Морадан продолжает обращаться к Кинтаро, но руку Альвы накрывает своей вовсе не грубо, чтобы снова не напугать, и даже выдыхает, чтобы действительно хоть немного успокоиться. Но варвар даже не соображает, что надо извиниться хотя бы. — Ага, с этим всегда не к тебе, конечно же. — Пошел вон, идиот! — рявкает Норт. Кинтаро вскакивает и начинает одеваться, гневно сверкнув глазами, вот уж у кого действительно непомерная гордыня. Альва тоже одевается. — А ты-то куда собрался? — Простите, милорд, но давайте продолжим в следующий раз, пожалуйста, — испуганно отвечает Альва. — Спасибо за угощение, это была большая честь для меня! Не то, чтобы он взрослый был такой уж пугливый, преувеличивает больше, но и игривый настрой у него явно пропал. Впрочем, и у Норта тоже, так что пусть валит, ничего страшного. — Тебя я буду ждать с нетерпением, — отвечает он вслух и улыбается даже ласковее, чем планировал — просто назло Кинтаро. Еще и разоткровенничался со степняком сегодня, идиот, натрепал всякого! Ну, будет ему урок — что ж теперь удивляться, что варвар после такого количества нытья счел его слабаком!