Вот и верь ему!

Одним из первых сваливается ослабевший во время перехода Альва, в очень тяжелом состоянии Хатор, в него даже отвар становится не влить, он больше валяется без сознания, и все, что можно для него сделать — это пытаться немного охладить ему голову мокрыми тряпками, а еще лихорадка добирается и до Кинтаро, и как-то совсем не до злости на него становится Норту. Припасы приходится экономить — по плану они давно уже должны были не только дойти до какой-то пещеры внизу, куда, как все-таки в итоге выяснилось, надо королю, а и подниматься уже обратно, а они еще и не спустились. Разумеется, Морадан брал провиант с запасом, кое-что ждет их на умбарской стороне горы на стоянке с ослами, очень сильно выручают эльфы с охотой, а больные больше пьют, чем едят, но на своих спинах через крутой перевал в любом случае они смогли донести сюда не шибко много, а застряли неведомо на сколько. Нет уже ни лепешек, ни вина, а едят они дважды в день — ближе к обеду не шибко густую похлебку с горсткой крупы и сушеными овощами и сушеными грибами или мясом, а вечером — немного каши с мясом, да выпивают по стаканчику эля, который тоже быстро подходит к концу. Запасы круп и сушеных овощей тоже не бесконечные, оставшиеся барашки редеют, сушеного мяса, которое они пока придерживают, и грибов тоже не так и много. Сушеные фрукты, мед, козье молоко, которого после холодного перевала становится очень мало, обычный умбарский чай и травы для травяного чая расходуются в основном на больных, которых обычной едой и не накормишь особо, они больше пьют, чем едят, здоровым этого добра достается немного. Норт старается есть свою порцию не торопясь, растягивая, но все равно он теперь постоянно голодный, его рост и большая мышечная масса играют с ним очередную злую шутку — такое количество еды для него вообще ни о чем. Лаэллин, прибегающий поесть с ним, когда находится в лагере, уже не первый раз пытается подкормить его своей долей, утверждая, что ему и этого слишком много и он больше не хочет. — Чтобы я больше такого от тебя не слышал! — рявкает на него Морадан. — Ишь, здоровяк нашелся! — Эльфы могут долго обходится вообще без еды! — у нолдо подрагивает от обиды нижняя губка, Норт на него обычно не кричит, а уж тем более худобой не попрекает. — А Маэдрос… — Не обижайся, но долго не есть могут здоровые эльфы, а могучие потомки Феанора, способные по пятьдесят лет без обеда на скале висеть, давно перевелись, — говорит Норт помягче, обнимая любовника. — Да все хорошо, золотце мое, ну что ты так переживаешь-то? Это еще и близко не голод, мне куда хуже приходилось в свое время… И вообще, ты нашел за кого трястись, да я же огромный, мне есть, что потерять, не переживай. — У тебя уже лицо осунулось, — Лаэллин воровато оглядывается и покрывает ему щеку и висок быстрыми легкими поцелуями, а смотрит на него при этом с такой болью и с такой нежностью, будто он тут уже помирает. — Были бы кости — мясо нарастет, маленький мой, — Норт поднимается, чмокает эльфа в уголок губ и снова направляется в один из двух больших, собранных из нескольких палаток шатров-лазаретов — в тот, который с более тяжелыми больными, ему не до долгих рассиживаний. На маленького Лаэ, к счастью, давно уже не обижается. Государь Элессар тоже умеет врачевать, причем, судя по восхищенным слухам, сильно получше, чем сам Норт, но про местную пятнистую лихорадку знает немного, поэтому не гнушается у него учится и не стесняется быть у него на подхвате, внимательно слушая, какой отвар от чего, и еще лучше, чем он, чувствует при этом, когда и кому что давать, его как раз долго учить оказывается не надо. С его помощью становится заметно полегче, а то Морадан просто физически разрывался уже. При этом сам государь действительно умеет почти невероятное — когда становится очевидно, что нескольким больным уже немного осталось, он садится рядом с бредящим Хатором, возлагает руки ему на лоб, закрывает глаза и сосредотачивается. Проходит буквально минуты две — и Хатор перестает бредить, его дыхание становится ровнее и глубже, уходит с лица напряженная гримаса, жар, как лично убеждается потрясенный Норт, отступает и он просто спит теперь, крепко и хорошо. Король поднимается на ноги, бледный, как полотно, даже покачивается, вставая. Морадан подрывается его поддержать — но государь мотает головой. Норт невольно переводит взгляд на Альву с уже заострившимся личиком — его состояние немногим лучше, чем было у Хатора, он тоже при смерти. Они не то чтобы большие друзья с ним, да и любви у них особой тоже не было — они всего-то недолго были любовниками, но осознание того, что этого хитрого рыжика с его пронырливыми ручками и едкими шуточками, скорее всего, скоро не станет, несмотря на все усилия, все равно почему-то причиняет боль. Брат, тоже весь загруженный по самые уши и тоже заметно осунувшийся и усталый, каждый день, когда не стоит в дозоре, не таскается за дровами и так далее, вырывает несколько минут, чтобы Альву проведать, а толку-то — он вторые сутки без сознания. И Кинтаро тоже вчера приходил из соседнего шатра с более легкими больными, сам пошатываясь еще от слабости вовсю, ему и вставать-то пока нельзя, но кто ж его удержит. Ничего не говорил — кивнул Норту и еще одному знатному гондорцу, которые меняли нагревшиеся мокрые тряпки на лбах и обтирали сильно лихорадящих, немного посидел и подержал Альву за руку, а потом его самого провожать пришлось обратно до постели, зашатался еще сильнее. — Если бы все было так просто, — негромко говорит государь, верно истолковав его взгляд. — Серьезное исцеление отбирает слишком много жизненных сил, дня три теперь я никого тяжелого больше не смогу излечить. Попробуйте сами. — Я бы с радостью, но ведь для исцеления наложением рук нужен дар, который бывает лишь у великих королей, — удивляется Норт. — Отбросьте сомнения. Вы же хотите ему помочь? — Что надо делать? — Положите руки ему на голову, да, вот так. А дальше… можно попробовать отогнать от него смертную тень, можно попытаться приманить его обратно, можно стараться вытянуть из него болезнь, можно попытаться дать ему своих сил — это никогда не работает одинаково. Можно только почувствовать, что надо делать именно тут и главное тут желать ему помочь. Не торопитесь. В первый раз это займет больше времени. Морадан долго сидит, ничего такого не ощущая, кроме жара под своими руками и неудобства собственной позы, чувствует себя очень глупо и думает о том, чем можно было бы приманить Альву обратно. Золотом, что ли? В конце концов, он минет ему не доделал, вот пусть оклемывается, тогда получит свое до конца. Пусть, главное, живет. Со своим небольшим, аккуратненьким ровным членом, у которого даже головка фактически не выдается, его так удобно сосать из-за этого, упругой задницей, золотистой кожей и смешными рыжими кудряшками, которые сейчас слиплись от пота… Да Норт, пожалуй, даже дал бы Кинтаро тогда, балрог с ним — лишь бы получить возможность снова увидеть Альву живым и здоровым. Вот почему нельзя вытянуть этот жар из его тела сюда, наружу, и выпустить на землю? Он, наверное, тонкий, горячий, тоже рыжий, но темнее, как медная проволока, противный, блестит резко и неприятно, и ускользает, как змея… Норт вдруг чувствует, как резко ему делается плохо — словно блеск от выдуманного вытянутого жара обжег его и душит. Становится тяжело дышать, он инстинктивно дергает на себе ворот рубашки, и это последнее, что он помнит. Он приходит в себя ночью, при тусклом свете свечи, оставшиеся экономят, все в том же шатре для больных, просто добавили еще одну лежанку для него рядом с Альвой. Альва! Норт с трудом приподнимается, голова кружится, и тянется осторожно — нет у рыжика жара, он нормально теплый, просто крепко спит. Неужели это правда он сделал? Или государь все-таки? На чурбачке, заменяющим у них стулья, прислонившись к стене, чутко дремлет дежурящий сегодня ночью с больными Тургон, его лихорадка не коснулась. — Очнулся наконец, — сонно шепчет он. — Да спит он, полегчало ему. Сам тоже не вставай пока. И отходит куда-то, а вернувшись, протягивает ему чуть теплый котелок с кашей с сушеными яблоками и медом, которой кормят выздоравливающих больных, и чай. — Да я не хочу, — упирается Норт и отворачивается, с трудом сдерживаясь, чтобы не наброситься на еду, он просто нереально голодный какой-то. Но больных-то тоже кормить чем-то надо. Видимо, у него действительно что-то получилось и поэтому ему так и схуднуло, а так-то он здоров, и сколько у них осталось продуктов, он как раз лучше всех в курсе. — Государь приказал, чтобы не выпускали тебя никуда, ежели не поешь, то так и будешь тут отлеживаться, пока не одумаешься, — тихо хмыкает Тургон. — Да кончай ты выделываться и жри уже, ты нам здоровый и сытый нужен. Государь ушел спать, он и сам еле на ногах стоял, а без вас никто не понимает толком, кого чем поить, просто даем, что вы в прошлый раз давали, и от лихорадки отвар кончается. Вы двоих вытянули, которые были при смерти, балрог знает как. Если я все правильно понял, сил это забирает немерено, и уж миски каши точно стоит. Что трепаться про это с другими нельзя, я знаю. — Ерунда какая, — бурчит Норт, при этом уже вовсю врубаясь ложкой в кашу. — Я тут вообще не при чем, но раз уж приказали… Тебе оставить немножко? — Обойдусь, — гордо отвечает Тургон, при этом сглатывая слюну. — Лаэллин забегал, перепугался чуть ли не до смерти, как тебя увидел бледного и без сознания, но государь ему что-то сказал, успокоил вроде. Морадан оставляет ему примерно треть. Обойдется он, как же. Тоже шкафчик тот еще и тоже постоянно на ногах при этом, вон чуть ложку не доедает вместе с кашей. А ведь по легендам исцеляющий дар такой силы посылается в трудные времена только королям или потенциальным королям, и то редко и самым достойнейшим, ха. Поэтому и надо, чтобы слухи не разошлись. Никакой трон ему и даром не сдался, жить без столь огромного груза ответственности куда как приятнее, но мало ли — вдруг кто захочет подсидеть короля, и может попытаться это использовать, лучше не давать поводов. Да и в Умбаре в подобное верят, не нужны проблемы самому Норту в первую очередь. И Хатор, и Альва на следующий день начинают есть и быстро идут на поправку. А к нему прибегает Лаэллин — и не отгонишь, возмущается, когда он встает варить отвары, но смиряется, а пока он варит, греет воду, берет чистую одежду для него и, дождавшись окончания варки, утаскивает его мыться, что и правда очень кстати, он сам себе противен уже. Трет спину, грудь, бока, несмотря на возмущения Норта, что он может и сам, впрочем, не слишком рьяные, сил у него действительно пока немного. Морадан бреется, а эльф промывает ему волосы, аккуратно распутывает мокрые пряди пальцами и расчесывает уже подсохшие, когда он все-таки ложится еще немного поваляться, ну не держат его ноги еще толком, тем более после мытья. Государь, который сам выглядит тяжело больным, к вечеру вызывает уже более-менее оклемавшегося Норта к себе и наедине строго приказывает ему больше не пытаться исцелять умирающих и вообще не лечить так что-то тяжелое — у него оказался не такой силы дар, какой для этого нужен, и если бы он был один, то просто умер бы вместо Альвы, ни одно исцеление такого не стоит, наоборот — жизнь обладателя дара по простейшей логике стоит дороже жизни обычного человека. Государю пришлось на пределе собственных сил вытягивать из лап смерти уже его самого, благо это было сильно легче, чем спасти умирающего от лихорадки, и поэтому его сил хватило. Хвори и раны попроще и Норту исцелять можно, в любом случае и такой дар — редкость и великая ценность, государь готов преподать ему еще несколько уроков, но сейчас им обоим нужно несколько дней на восстановление, иначе есть риск выгореть и потерять свои дары полностью. Никаких благодарностей от Норта за спасение своей жизни он не принимает — говорит, что наоборот, виноват, что напрасно втянул его в такое опасное дело, истощил его силы и заодно оставил больных на несколько дней фактически без целителей. Впрочем, Норт и сам чувствует это. Он не просто физически усталый, нет, шевелится он уже худо-бедно может, но он какой-то опустошенный внутри, у него привычные отвары стали получаться заметно хуже, словно он теперь в них что-то недокладывает. Ту самую целительную энергию, видимо. А еще государь упоминает, что можно исцелять и самого себя — но и на это тоже нужны силы. — Я ведь еще не отблагодарил вас за вашу неоценимую помощь в Умбаре, — припоминает он. — У вас есть просьбы ко мне? В такие моменты никогда не стоит скромничать — ведь все хорошее, что ты сделал любому правителю, обычно очень быстро обесценивается и забывается, и вовсе не из-за неблагодарности правителей, просто слишком уж много у них земных забот, и назавтра актуальны будут уже совсем другие. Шогун и не вспомнил бы уже через день, с ним надо не теряться сразу, а вот Элессар куда более памятливый и благодарный, но все равно не стоит отнекиваться. — Государь, — Норт преклоняет колено. — Я молю вас о помиловании для небезызвестного вам Артагира независимо от его местонахождения. Государь явно не в восторге от его просьбы. — В следующий раз я, пожалуй, не стану спрашивать и выберу вам награду по своему усмотрению, — говорит он, доставая пергамент, перо и чернила. — Для меня величайшая честь оказывать услуги Вашему Величеству, мне не надобно других наград, — тарабанит Норт, как полагается, поглядывая на пергамент. — Помилование распространяется на все, что натворил Артагир до сего дня, — уточняет Государь, наконец отдавая ему бесценный указ. — У вас есть о нем сведения, Ваше Величество? — Я о нем наслышан, — король жестом дает понять, что аудиенция окончена. Ответил еще так неопределенно — и не да, и не нет, был наслышан раньше или наслышан сейчас? Короля не заставишь говорить, если он не хочет. Почему, почему именно до сегодняшнего дня? Что же такого может натворить Артагир завтра, чем вообще изгнанник, теперь и бедный, и не приближенный к трону, может навредить такому могучему сейчас Гондору и его королю, когда война давно окончена?