Todoroki Ken

Камиширо Ризе не появлялась уже очень давно, — так давно, что Кен мог почти убедить себя, что она была всего лишь плодом ночного кошмара. Да, кошмара. Не более чем затянувшийся шрам в сознании, вроде иррационального страха темноты или клоунов после неудачного опыта. Но голод неизменно вытаскивал её лицо на поверхность его разума. Это происходило всё реже в последние годы, особенно когда Кен занимал себя повседневными делами и ел — в разумных количествах — по расписанию. Конечно, Ризе не сдавалась так легко, особенно в самом начале. Кен вспоминал, как её пальцы скользили по праздничному торту, который Энджи купил ему на день рождения. Глянец её губ переливался красным на фоне света свечей, пока тени острыми штрихами очерчивали её черты. Она напевала тихую мелодию, как будто поздравляла его с днём рождения, но её напев сменялся жуткими мыслями о том, как неизбежное уже близко, о том, каким вкусным должно быть мясо у хорошо тренированного героя… Радостная песня превращалась в болезненные навязчивые образы. А затем она сгорала. Белое платье Ризе вспыхивало огнём, её смех угасал в саже, и тёплое прикосновение ложилось на лицо Кена. Рука Тодороки Энджи, горячая, но не обжигающая, возвращала его из прошлого. Жар проникал глубже, пробираясь сквозь плоть, и Кен опирался на это тепло как на якорь в реальности. После того как родились дети, Ризе словно заскучала, или её отвратило счастье Кена. Она заперлась где-то глубоко в лабиринте его воспоминаний. Или, может быть, Кен стал сильнее, научившись концентрироваться на тех, кого он любил, вместо того, чтобы бояться водоворота крови, стремящегося утащить его в пропасть. Прошло много времени с тех пор, как он видел Ризе. Длинные фиолетовые волосы упали на лицо. Её красивая улыбка встретила его в белой комнате разума. Ризе что-то говорила, но Кен слышал лишь треск углей, слабые звуки дара своего мужа. За спиной Ризе Кен видел лица своих сыновей и дочери, их детство, за которым он следил, стараясь быть частью их жизни. Всё то, на чём его собственная мать в своё время не смогла сосредоточиться. Кен не пропускал ни одного события: школьные поездки, собрания с учителями, ярмарки выпечки, спортивные фестивали. Он был рядом, создавая воспоминания, которые останутся с ними на всю жизнь, запечатлевая эти моменты на плёнке. — Каждый раз, когда ты появляешься, случается что-то плохое, — вздохнул он, мягко убирая волосы Ризе с её лица. — Наверное, я просто слишком стар для этого. Годы прошли словно мгновение, даже если Ризе осталась такой же свежей, как в день их первой встречи. Его тело не сдалось старости, но порой он чувствовал, как суставы дают о себе знать. Не боль, не дискомфорт, но движения становились чуть более натянутыми, чем прежде. Даже гулям не дано оставаться бессмертными. И слава богу. Ризе отступила, но её улыбка осталась такой же сладкой. — Как холодно, Канеки. Я скучаю по-старому тебе. Тогда ты был намного милее. — Я женат. А ты теперь ровесница моей дочери. Первая любовь запоминается навсегда. Забыть Ризе было невозможно, ведь она стала частью Кена в буквальном смысле. Каждый прожитый день был возможен лишь благодаря её импульсу внутри него, благодаря её крови, текущей в его венах. Однако Кен давно перерос возраст, когда учащённое сердцебиение и потные ладони можно было принять за любовь. Роль родителя тоже сыграла свою роль: он научился находить слова, вести беседы и справляться с потоком чужих фраз. К тому же он давно понял, что Ризе вовсе не интересовалась им романтически. Она искала добычу, а он просто попался ей на глаза. Ризе молчала. Её улыбка стала чуть тусклее, но влажный блеск жадного голода в её глазах всё ещё горел ярким светом. Возможно, это его недавнее переедание призвало её. Кен не знал, может ли она до сих пор что-то чувствовать в своём нынешнем состоянии. Что она вообще такое? Воспоминание? Продукт его искажённого разума? Или, может быть, она всё ещё жива? Внутри него. Пожирая его. Управляя им. Кену следовало бы остановиться, оставить злодеев на попечение героев. Он уже добился того, чего хотел. Всё меньше людей спешило присоединиться к Лиге, а одиночные преступники стали с опаской подходить к дерзким выходкам. Сколопендра был лишь легендой, но в то же время тенью, нависшей над сердцами преступников. Трусливые дважды думали, прежде чем искушать судьбу. Даже Лига была напряжена, вынуждена отвлечь часть своего внимания от студентов-героев, которых они так любили преследовать. Он сделал достаточно. Не месть вела Кена дальше. В глубине души он понимал, что невозможно устранить все угрозы его семье. Их жизнь превратилась бы в удушающий, тревожный плен, если бы он пытался контролировать каждый её аспект. Чем глубже Кен погружался в дела Лиги, тем яснее становилось, что за её подъемом скрывается другая сила. В мире существовало слишком много изломанных умов, и ещё больше, если добавить тех, кто ненавидел общество. Не нужно было многого, чтобы человек, потерявший путь, оказался на скользкой дорожке. Но требовались ресурсы и гораздо более расчётливый ум, чтобы вырастить разрозненные семена в полноценное поле. Сам Шигараки был слишком молод и импульсивен. Его причуда была сильной, но ему не хватало терпения и харизмы. Он был лишь саженцем, всё ещё пытающимся устоять на ветру. Кто бы ни стоял за ним, он должен быть куда более сложным врагом. Сколько бы лет ни прошло, Кен всё равно ненавидел зло. Двадцать или сорок, он всё так же боялся плохих людей, совершающих плохие поступки, даже если пройдёт ещё десяток лет. Единственное, что изменилось, — причина его страха. Охота на злодеев отличалась от того, чтобы поедать тех, кто выбрал смерть. Тела, что висели на ветках, сами шли в леса, чтобы их забыли. Кен был благодарен за пищу, даже если в ней была горечь грусти. Что-то привело их на эту тропу — трудности, болезни или отчаяние. Злодеи же были другими. Возможно, всё дело в том, что Кен знал их при жизни. Преступники, грабившие, отнимавшие, вырывавшие из мира всё, что захотят. Каждый раз, когда он ел, он чувствовал, как вместе с ними впитывает их грехи. Плоть и всё остальное растворялись в его венах, пока через сердце не начинала перекачиваться лишь густая, чёрная смола худших пороков человечества. Они были как Ризе. Часть его, которую он будет носить с собой до самой смерти. Неотделимая, как напоминание о монстре, которым был Канеки Кен. Кен опустил взгляд, уставившись на свои босые ноги. Земля была слишком холодной для его вкуса. Хотя он любил спокойствие, тишина собственного разума всё ещё могла его пугать. Ему не нравилось видеть Ризе, источник боли, перевернувший его жизнь. Некоторые воспоминания не нужно было вспоминать, их лучше стереть и забыть, даже если они сформировали того, кем он стал. Но женщина была упряма, всегда скрывалась где-то глубоко внутри Кена, выжидая очередного момента, чтобы рассмеяться ему в лицо. Потому что они ведь не такие уж и разные, правда? Голод превращал даже лучших из людей в диких зверей. Поэтому Кен ел. И ел. И ел. Пока голод не утихал, но всё остальное внутри него становилось таким же холодным, как засохшие капли крови под его ногтями. Это был ужасный холод, обволакивающий его. Возможно, это было под влиянием настроения или Ризе всё ещё слишком сильно держала его под контролем, но земля изменилась. Кровь растекалась под его ногами, слишком тёмная и густая, чтобы отразить его облик. И всё же Кен видел что-то в этой жидкости, омывающей его кожу. Был человек. Высокий и широкий, с грубыми руками, ловко обращавшимися с пилами, пассатижами и инструментами. Острыми или тупыми, металлическими или резиновыми — они словно становились продолжением его пальцев. Нет. Нет. Он всегда оставлял следы, всегда. Плеть рассекала бежевую кожу, превращая её в распускающийся цветок тёмно-фиолетовых и синих пятен, ножи вскрывали раны, обнажая белые кости, разделяющие красную плоть. Его костюм был белым. Был. По крайней мере, иногда. Не всегда. Часы тянулись, или минуты пролетали, — нельзя было сказать. Он был испачкан пятнами, брызгами и каплями крови Кена. Из глубины крови появился ещё один человек. Фиолетовые волосы ниспадали на чёрный конверт с приглашением. Звуки ножей и вилок, скребущих по тарелкам, всплывали на поверхность жидкости у ног Кена. Аплодисменты обнимали его, пока он смотрел на лица, скрытые под кровавой гладью. Закрытые глаза. Открытые глаза. Их рты кривились в усмешках, гримасах или улыбках. Взгляд цеплялся за смятые и мокрые от пота салфетки — следы там, где верёвка врезалась в шею слишком глубоко. Свежей еды на всех не хватало, не правда ли? Кофе мог продержать некоторых лишь недолгое время. Пепельный и засохший, но всё же обладающий вкусом при правильных условиях. Если они не ели, они умирали. Если они не ели, они были слабыми. Хищник и добыча — все должны быть и тем, и другим. Ешь сейчас, Канеки. Потому что таков твой путь. Ты есть то, что ты есть. Нельзя отстать снова. В этот раз его не будут ждать тени одиночества, только смерть. — Энджи… — прохрипел Кен, стараясь не обращать внимания на зуд в спине и ловушку собственного сознания. Всё это больше не было его реальностью. Проснись. Забудь. — Снова ждёшь героя? Касание Ризе было лёгким, как прикосновение бабочки к плечу. — Он — огонь, — её ладони обхватили его лицо. Их носы почти соприкоснулись, и в этот момент Кен уловил запах. Едва заметный аромат машинного масла и духов. Он помнил его, хоть и с трудом. Тот злодей из Лиги с длинными волосами пах так же, когда умер. Вкусы преступников смешивались в один-единственный, неразличимый солёный вкус после первых нескольких. Когда голод угасал, оставался лишь неизбежный кайф от наслаждения силой. Но как он мог забыть? Каким бы лёгким или тяжёлым ни был обретённый обед, каждая трапеза должна вызывать благодарность. — Маленький герой, горящий ярко, освещающий только себя и оставляющий всё вокруг в темноте. Когда Ризе придвинулась ближе, её сладкие слова стекали по его губам, и Кен схватил её за шею. В её глазах не было удивления, ни малейшего намёка на колебание. Призраки сердца не могли испытывать настоящих эмоций, даже если то, что от неё осталось, было всё ещё гулем. Но всё это было вполне допустимо. Ведь это подтверждало, что она существовала лишь в его голове, не имея ничего конкретного, что могло бы вновь причинить ему боль. — Разве это так плохо? — он опустил её на землю, подальше от себя, пристально вглядываясь в чёрно-красные глаза гуля. Часть Кена смотрела на него самого через Ризе, женщину, которая стала корнем его смерти и возрождения. — Мне не мешают тени. Я никогда не любил центр внимания. Все мечтали быть главными героями, а Кен был доволен просто аплодировать. Где была ошибка в том, чтобы оставаться в тени? Почему он должен был вырывать победу или гордость из чужой груди, чтобы все видели кровь на его руках как доказательство какого-то золота? Это никогда не было в его природе — кричать громко и с гордостью или стремиться покорить самые высокие и неприступные вершины. Нет, это было бы слишком. Ему больше нравилось быть наполовину скрытым за окутывающими тенями, чтобы его голос был утопленным в радостных криках толпы, а самое главное — балансировать на грани тьмы, которую нельзя было пересечь. Это было утешительно, в каком-то смысле. Если существовала невидимая граница между всем добрым и всем злым, и Кен не мог её пересечь, значит, он находился в лучшей позиции, чтобы никто другой не мог этого сделать. И огонь, или свет, или любые сверкающие мечты и любовь, стремящиеся к небесам, никогда не погаснут прежде, чем смогут зажечься. Ризе горела. Её белое платье пылало, а гуль внутри неё исчезал, пока не осталась только девушка. А разве она была одета иначе до этого? Кен не мог бы вспомнить. Природа снов всегда была переменчива. Никакая смерть здесь не была окончательной. Никакие жизни — слишком счастливыми, и ни одно сердце — лишённым сомнений. Иногда это оставляло горький привкус во рту, а иногда он просыпался, испуганный, с совершенно пересохшим языком. Может быть, так будет всегда, но ночи всегда имели конец. — Трус. Трус, потому что он выбирал забыть, но не всё. Избирательные воспоминания, выдранные из контекста, и причины, которые, казалось, могли бы скрыть уродство его сущности. Но это уже не имело значения, потому что Кен знал, что он должен делать. Он был отцом и мужем, а монстры, которых предстояло победить, были куда хуже гуля в его голове. Поэтому он позволил себе погрузиться. Глубоко в мягкую и звёздную тьму, где Кен не видел снов.

***

— Спасибо, что помогаешь с уборкой, Нацуо. Кен смотрел на своего второго сына — такого высокого и крепкого, как Энджи, но с милосердным сердцем. Не как Тоя, который любил заявлять о своём присутствии в любой комнате, куда заходил (или ещё не заходил). Нацуо был более тихим ребёнком. Он не был таким разговорчивым, как его сестра, которая любила болтать о работе или восторгаться телевизионными драмами. Иногда Кен задумывался, не это ли происходит со всеми детьми, зажатыми между громкими старшими и активным младшим в семье. Нацуо сидел напротив. Между двумя мужчинами были разбросаны кучи и стопки фотографий. Кен разбирал кладовую, когда наткнулся на целую коробку старых снимков и альбомов. С Энджи, часто отсутствующим на работе, Кен хотел сохранить как можно больше моментов с детьми. Он делал столько фотографий, что давно сбился со счёта. Первые шаги. Первый кусочек твёрдой еды. Первые снежные бои и первые всё. — Не за что, — пробормотал Нацуо, глядя на фотографии и тихо ворча о том, что надо сжечь или спрятать все компрометирующие снимки, пока Тоя не узнал об их существовании. Он не собирался давать брату ещё больше поводов для шантажа, особенно сейчас, когда у него появилась девушка, которую можно было бы соблазнить заглянуть в его прошлое. Дело было не в том, что он стыдился или делал что-то неправильное в прошлом, просто он не хотел, чтобы девушка, которая ему нравится, увидела его голую попу в ванне или момент, когда он плакал, упав на школьном забеге. На несчастье Нацуо, Кен находил это милым. Прекрасная девушка. Он встречал её. Нормальная, милая и умная — та, кто могла заставить Нацуо улыбаться. Было слишком рано говорить о чём-то формальном, но Кен не возражал бы против появления ещё маленьких ножек, бегающих по особняку. Однако прежде всего — свадьба. Он не думал, что Нацуо захочет чего-то помпезного, но Кен хотел, чтобы это было правильным праздником. Его собственная свадьба с Энджи была скромным мероприятием, с небольшим количеством гостей, чтобы не пришлось объяснять отсутствие кого-либо со стороны Кена. Ни родителей, ни родственников, ни даже друга. Тихая и быстрая церемония с оформлением бумаг и крупным бриллиантом, оказавшимся на пальце Кена. Кен разговаривал с Нацуо, расспрашивая про университет и кружки, подшучивая о девушке и планах на свидания. Работа Энджи и Тои тоже всплыла, как и всегда в этом мире, где любые разговоры неизбежно сводились к героям и злодеям с их новостными историями. Это было то, к чему Кен так и не привык даже спустя столько времени. — Тоя-нии упоминал дело, которым сейчас занят. Он работает один и был довольно воодушевлён, когда звонил мне. Сказал, что не будет дома несколько дней. Кен вспомнил, что видел сообщение от старшего сына. — Он сказал, о каком деле идёт речь? — Что-то про каннибала, — Нацуо почесал голову, зевнув и перекладывая фотографии в стопку. — Говорит, что какой-то злодей ест других злодеев. Жуть. Не понимаю, зачем кому-то есть других людей, так же можно заработать болезнь куру или что-то подобное. Он пробормотал что-то о бесчеловечности и медицинских рисках. Патогены легче всего попадали в организм через пищу. Они следовали за заражённой едой в желудок, росли, укоренялись или распространялись с кровотоком в другие места. Химические вещества накапливались в организмах крупных хищников, а вместе с ними — вирусы, паразиты и всякая дрянь, которая могла таиться в трупе. Это было опасной практикой. К тому же, большинству людей в мире было трудно представить себя совершающими подобное чудовищное деяние. Даже самые низкие из преступников вряд ли внезапно ощутили бы лихорадочное желание есть человеческую плоть. Его сын был так молод, наивен, не знал, насколько велик и странен этот мир. Чудеса, которых он не видел, и монстры, которых не встречал. Некоторые тайны, однако, Кен хотел бы, чтобы его дети никогда не узнали. А было ли это каннибализмом, если гуль охотился и ел? У них была та же внешность, но они были слишком разными. То, что могло стать медленной смертью для человеческих охотников, лишь питало гулей, как горячий шоколад в зимний день. Мозги были мягкими, их можно было легко проглотить, как ароматный пудинг. Или, как пробовал сам Кен, приготовить до жевательной текстуры и обмакнуть в свежую кровь — идеальный перекус. В этом мясе не было болезней, не было памяти или эмоций, которые можно было бы ощутить на вкус. Только солёная хрустящая корочка. — Чёрт. Нацуо отдёрнул руку, уронив картонную коробку. На пальце появилась порезанная линия — тонкая и длинная, пересекающая сустав, достаточно глубокая, чтобы выступила кровь. Красные капли упали, испачкав уголок семейного фото. Порезы от картона всегда оставляли глубокие следы, врезаясь в кожу, которая потом так долго заживала. — Тебе стоит перебинтовать палец и вернуться к учёбе. Я разберусь с этим сам, — сказал Кен, поднимая беспорядок с пола. Его сын не стал спорить, извинился и ушёл, чтобы обработать рану. Когда Нацуо окончательно скрылся из виду, так далеко, что Кен больше не слышал ни шуршащих шагов, ни неуклюжих звуков открывающихся и закрывающихся ящиков, он провёл пальцем по запачканному кровью фото. Капля крови, не успевшая впитаться в бумагу, прилипла к коже, текучая, как капелька росы, скатывающаяся вдоль линий на его пальце. Исчезла в одно облизывание. Дети, в отличие от их отца, на вкус были гнилыми. Этот колкий привкус задерживался в их крови, словно по языку росли шипы и тернии. Это была кровь гуля, даже если разбавленная до такой степени, что ни одна из чудовищных черт не взяла верх. Но различие всё равно было. Под пульсирующей кожей его мужа текла сладкая нега, а в венах детей жила отрава. — Быстро они растут, — вздохнул Кен, возвращая семейное фото на место. На снимке были он, Энджи и четверо детей, позирующие перед школой. Это был первый день Шото в начальной школе. Короткие конечности, пухлые щёки, округлые глаза… Время стерло многое из этого, заменив более подходящими чертами. В детях читалось отражение Энджи — в их волосах, глазах и изгибе плеч, но также и тень Кена. — Способные и умные, они так много учатся и так быстро, стремясь быть похожими на своего отца. Нетрудно было понять, как Тоя узнал об этом деле или почему счёл себя достойным поймать злодея, живущего лишь в слухах. Молодой и амбициозный, всегда стремящийся доказать, что он лучший, лучше отца, что Энджи — это прошлое. Новый герой здесь, чтобы принять эстафету. Старший брат должен защищать младших. Кто-то покусился на его семью, и этого нельзя было допустить. Всё дело было в чести, семье и долге перед людьми. Кен гордился своими сыновьями и дочерью. Но они всё ещё дети. Два им года, двенадцать или двадцать — для Кена они навсегда останутся детьми. Он был их отцом, а родительская обязанность — защищать своих детей. Даже если опасность — они сами. Непослушные дети должны понять, что любопытство может убить не только кошку.