Угольки

*** Хохоча, задыхаясь от счастья, Натка с разбегу влепилась матери в живот, облапила, замерла, ткнувшись носом в складки кружева, вдохнула любимый запах. — Ого ты толстая стала! Большущая! — потёрлась щекой о выпирающий из-под сарафана живот. Та придушенно охнула, отстранила её от себя, потом, будто опомнившись, торопливо мазнула рукой по волосам: — Лохматая… Почему с петухами ходишь? Кто тебя заплетал? Натка сникла. Заплеталась она сама — вот уже второй день. Получалось так себе: тут и там торчали пушистые прядки, ленту и вовсе не удавалось пристроить — путалась. Но зато и не тянуло нигде, и коса казалась пышнее, толще. Мама, похоже, так не думала. — Как лахудра какая-то! Запустила себя. Футболка вся в пятнах, ноги грязные, под ногтями черно. Что, траур по китайской императрице носишь?! Так… а это что за короста?! — она цепкими пальцами ухватила Натку за ухо, отвернула его, приглядываясь. — Аллергия. Земляники объелась, — буркнула та, мрачнея. Дёрнулась. Радость убывала на глазах: будто воздушный шарик прокололи иглой и он съёживается, со свистом спускает воздух. — Супрастин надо было дать! Неужели не знаете?! — это уже бабушке, вполоборота-вполголоса. Та лишь руками всплеснула: — Да откуда он у нас, доченька? Аптека в райцентре. Да и чего химией дитё-то травить почём зря? Я по-нашенски, по-деревенски, травками отпоила. Травки-то получше твоих таблеток будут, а? Они живые, природные. Мама хмыкнула, поджала густо накрашенные губы: — Сомневаюсь. — Она окинула кислым взглядом двор: бельё на верёвке, кусты смородины, покосившуюся веранду. — Господи… Какая всё-таки нищета… Антисанитария! — а потом обернулась к стоящей у ворот машине. — Мальчики! Ну несите уже сумки в дом! Сколько можно воландаться?! Где… Дальше Натка уже не слушала. Горло вдруг перехватило слезами, в носу защипало. Она вывернулась из-под материной руки — ни капельки не ласковой и не приятной — и, не разбирая дороги, кинулась в лиловые сумерки. Больно саданулась плечом о поленницу, обо что-то споткнулась, кубарем покатилась по траве. «Пусть! Пусть я убьюсь! Блин! Что с ней случилось такое?! Я же ждала… так ждала… а она! — Жгучая, болезненная обида давила в груди, рвалась всхлипами наружу. — Почему она так?!» Натка забилась в укромный угол — узкую щель между баней и курятником. Наощупь поползла, стараясь сховаться как можно лучше, сжалась в комок. И уже тут дала волю слезам. Давясь и подвывая тоненько, шептала незнамо кому: — Она меня не люби-ит… Не хочет. Потому и сбагрила сюда! А сама в городе! Ест от пуза и не звонит даже! — нарочно растравляла себя. Это было даже приятно немного: как след от крапивы чесать или комариный укус. До крови разодрать, и ещё, ещё! Тут она вдруг перестала реветь и призадумалась: с мамой не виделись с зимы. Натка для верности посчитала на пальцах: один, два, три… да, шесть месяцев. Сейчас июль. Можно ли за полгода стать в два… нет, в три раза толще?! «Будто проглотила кого-то! — мрачно подумалось ей. — А что если и впрямь?! — Промеж лопаток пополз противный озноб. — Вдруг у неё внутри там не жир, а сидит кто-то… заколдованный… да нет… быть не может!» Над ухом раздался хриплый сдавленный смешок: — Гхе-хе-хех! Проглотила! Хехех! Вот умора! Сколько тебе лет, недотёпа?! Что, неужто и впрямь таких простых вещей не знаешь? Натка дёрнулась: говорил явно кто-то взрослый, даже старый, но в щели и она сама помещалась с трудом — куда уж там какому-то деду влезть! — Семь, — она сдавленно пискнула, нервно сглотнула, потом добавила, уже громче: — В августе восемь будет. Я только этой осенью в школу пойду. Болела потому что. А вы, дяденька, кто? — Страшно отчего-то не было. Разбирало жгучее любопытство. Невидимый старичок шумно повозился, покряхтел — видимо, устраиваясь поудобнее — и выдал: — А кто тебе сказал, что я дядя? Натка смешалась. Растерянно заморгала, вглядываясь в темноту, но ничего уже толком было не разобрать. Только какой-то силуэт у ног: чуть больше кошки. Она потянулась потрогать. — Р-руки! — хрипатый отпрянул. — Небось, с самого утра не мыла, а, грязнуха? А туда же — лапать собралась! Неча меня мацать своими культяпками! Ууу! Чушка! — И вы туда же! — Натка снова насупилась. — Тоже мне, Мойдодыр выискался! «Тут из маминой из спальни, кривоногий и хромой, выбегает мамин хахаль и качает головой!» — вспомнился один из Димкиных приколов. Сосед вечно чего-нибудь эдакое сочинял. То «Пьяный Винни-Пух, дубак, январь», то «Ветер с моря дул — геморрой надул!» — они потом вовсю горланили по деревне эти перделки-переделки, животики надрывали от хохота. Теперь же ей было совсем не до смеха. «Мамин хахаль… мамин хахаль…» — нахмурившись, сведя брови к переносице, Натка лихорадочно прикидывала... Картина вырисовывалась так себе.