Угольки

*** Раньше, в самом начале — те времена помнились совсем смутно — они жили в городской квартире с мамой вдвоём. Натка ходила в садик, но потом заболела, и мама решила, что лучше ей будет дома. А чтобы не скучала — позвала из деревни бабулю. Дедушка Гера тоже приезжал иногда, привозил гостинцы: мёд в сотах, слипшиеся карамельки, большущие ароматные яблоки. — Из нашего сада, дивнозёрского! Ты поглянь-ко, внученька, не яблоки — золото! А пахнут-то как! — Он протягивал на раскрытой ладони огромный, почти что с Наткину голову плод. — И лежат всю зиму, ничего им не делается. Не то что импортные! Таких яблок, как у нас, во всём свете не сыщешь! — Да-а! — она радостно вонзала зубы в кисло-сладкий глянцевый бок — тот хрупал и брызгался ароматным прохладным соком. Дед смеялся, щекотал Наткину щёку своей бородищей. А то и вовсе подхватывал на руки, кружил и подбрасывал к самому потолку — туда, где позванивала и мерцала радужными искрами люстра с подвесками. «Как у Василисушки серёжки!» — Натка зачарованно тянулась к висюлькам, втайне мечтая отцепить парочку и примерить: вдруг и из неё какая царевна выйдет? — Не выйдет. — Но почему?! Тёть Люд! — Я тебе не тётя, а Людмила Витальевна! Наташа болеет. Нечего ей в вашей помойке делать. И ты иди делом займись. Хватит уже по чужим квартирам шастать! — мама хлопала дверью и шептала что-то про дворовых мальчишек, наркоманов и шваль. Друзей тогда совсем не было: всех, кто пытался завести с Наткой знакомство, мама быстро отвадила. Папы не было тоже. Как-то раз она решилась спросить у бабушки — та как раз читала ей книжку про приключения Веры и Анфисы: — У Веры папа есть… А мой где? Бабушка странно хмыкнула, заморгала растерянно и наконец прошептала: — В командировке, Наташенька. Твой папа в очень долгой командировке. У него серьёзная работа! — и начала протирать краем кофты очки, хотя те совсем не были грязными. А Натка сперва ждала, когда же наконец эта командировка закончится: посмотреть на папу хотелось. И сходить с ним в зоопарк, и в кино, и просто гулять, держать за руку — он представлялся большим и усатым, с широченными плечами. Но дни шли — никто не приезжал. Даже наоборот: бабуля оставила их, вернулась к себе в деревню. Дедушка умер; некому было смотреть за домом. На ужин стали одни макароны. Мама уволилась из поликлиники, продала люстру с висюльками, телевизор и стенку, а вместо них притащила много-много больших сумок в полоску и в клеточку. Баулов. Таких тяжелых, что Натка не могла их сдвинуть. Они с мамой даже спали на сумках одно время. Не раздеваясь, прижавшись друг к другу, накрывшись всеми одеялами, какие нашлись в доме: батареи перестали топить. Изо рта шёл пар, на стенах туалета мерцал блёстками иней. — Как в сказке про Снежную королеву! — Натка восхищённо цокала языком, дышала на пальцы, пытаясь отогреть их. — Мда уж... действительно. Помоги Каю из букв Ж, О, А, П сложить слово ВЕЧНОСТЬ. Но, как ни крути, получается одно… — Что, что получается? — Неважно! — Мама ворочала сумки и весело подмигивала. — Выше нос, доча! Это бизнес, новая экономика! Потерпи немножко, скоро мы с тобой как королевы заживём! — Она уходила на рынок, возвращалась, ездила за товаром, считала деньги, паковала баулы, шелестела пакетами. Красила губы, красила волосы, кружилась перед зеркалом, втискивала себя в джинсы. Густо-чёрным подводила глаза, фиолетовым — веки; клеила ресницы, клеила ногти, цепляла клипсы, звенела браслетами. Дома опять стало тепло, появился телевизор, мебель, магнитофон, видик, мягкий диван и кресла, здоровенный плюшевый медведь, кукольный дом и кукольная семья; следом ввалились дядя Серёжа, дядя Алик и дядя Гурген — такие большие, что отирали плечами обои в прихожей, а макушками доставали почти что до потолка. И ещё какие-то взрослые. Весёлые, шебутные, они приносили с собой много еды, но водиться с ними мама не разрешала; отводила Натку ночевать к тёте Марине. И почти всё было у них хорошо, вот только чудесная люстра с висюльками, как серёжки у Василисы, никак не возвращалась назад — и Натке было грустно от этого. И ещё хотелось дедулиных яблок, бабушкиных историй, закадычных друзей, большого лохматого пса, тонконогого коня с бархатными губами… «И вот бы он был говорящий!» — Она рисовала в альбоме лошадей, собак, сказочных глазастых зверей и девушек с длинными чёрными косами. И раз за разом пересматривала любимый свой мультик про домовёнка Кузю: там ведь тоже Наташа — и друг у неё вон какой хороший! Так, может, и ей повезёт? Натка заглядывала под плиту, под холодильник, под плинтус, высматривая, не мелькнёт ли край рубахи в горох или махонький лапоток. Потом стала оставлять в укромных углах угощение: мармеладки, конфеты, кусочки шоколада. До тех пор, пока мама не заметила. — Это ещё что такое?! — На ладони лежала растаявшая «Ласточка». — Ты тараканов развести собралась?! Или с жиру бесишься? Почему за шкафом еда валяется?! — Это для домового приманка! — Наткин нос в два счёта набух слезами — так и брызнули из глаз. — Я с Кузей хочу подружиться! Заслышав этакое, мама хмыкнула, сдула с глаз налаченную чёлку. Потом прикусила губу, о чём-то раздумывая, и вдруг опустилась на колени, ласково заглянула Натке в глаза: — Доча, а ну-ка скажи… ты бы хотела с бабушкой повидаться? Немного пожить у неё в деревне? Там молочко, курочки… Другие дети есть… И домовята, наверное, тоже! — добавила она, чуть замявшись. У Натки захватило дух. Слёзы высохли вмиг, лицо просияло. — Да! Да! Конечно! — Ну вот и славно! — мама выдохнула с облегчением. — А если понравится, если всё хорошо будет, то, может, и в школу пойдёшь. Там, в Дивнозёрье, тоже есть школа, знаешь? Начальная… Натка дальше не слушала. С радостными воплями она носилась по комнате, сгребая раскраски, медведя, карандаши, зонтик — всё-всё, что может пригодиться в дороге. — Путешествие! Путешествие! — она прошлась на руках, перекувырнулась, лягнула босыми пятками воздух. — Наталья! А ну успокойся! Иначе дома останешься!