Угольки

*** — Так я и думал! — ухмыльнулся чёрный клубок, прильнувший к её ногам. — С глаз долой — из сердца вон. У неё теперь другой и под сердцем, и в сердце, и на уме. У мамки твоей, слышь-ко? — Какой ещё другой?! — Натка никак не могла взять в толк, к чему это странное существо клонит. — Дядя Серёжа, что ли? — Кхе-хе-хех! Вот тетёха малахольная! Беременная мамка твоя, говорю! Пузо на нос уже лезет — значит, родит скоро. Брата тебе али сестру. Разумеешь? — А… — только и смогла выдавить из себя Натка. — А… — Бэ! — рявкнул чёрный, явно теряя терпение. — Но как же… без папы? Дети же от папы берутся! — выпалила она. — А у мамы никого нет! — Дурное дело нехитрое… — Снова хрипатый смешок. — Ты вот лучше скажи, девка, надобно оно тебе аль нет? — Чего надобно? — Натка нахмурилась. — Вы яснее говорите, пожалуйста. Не понимаю я вас совсем! — Дык чего ж тут неясного?! Хочешь у мамки своей быть единственной любимой кровиночкой, как сыр в масле кататься, али же она себе нового младенчика заведёт заместо тебя? Станет его миловать, баловать и нежить, подле себя держать, а про тебя и думать забудет. Потому как ты от нелюбимого народилась. Неужто ты и впрямь думаешь, что отец твой в командировку укатил? Как бы не так! Бросил он твою мамку — ты ещё и на свет появиться не успела! К другой бабе ушёл, алименты не платит, знай себе жирует. А ты матери своей вроде как напоминание о том позоре и огорчении. И как она ни старается, а отпустить от себя эти мысли не может. Вот и срывается на тебе, и лютует, и к бабке затем отослала, чтобы бесила ты её поменьше. Натку будто ударили кулаком в солнечное сплетение: воздух разом вышибло из лёгких. Осталась лишь жгучая, сжимающаяся пустота внутри и едкая горечь на языке — пересохло во рту. А чёрный ком тем временем продолжал: — Но я ж не враг тебе, девонька. Вижу, как ты маешься, как горюешь, как материной любви не достаёт. Ты ж помощница, на все руки хозяюшка. Весь дом на тебе держится. Неужто я не могу добром за добро твоё отплатить? Тем более, что знаю, как горю твоему помочь! Натка насторожилась. — Давай меняться? Ты мне — я тебе, как говорится. Всё чин-чинарём. — А… на что? — вымолвила несмело, едва слышно — и отпрянула: густые сумерки вспыхнули вдруг золотыми искрами, засияли нестерпимым, сказочным светом. Она не выдержала, зажмурилась на секунду, а когда, осмелев, глянула сквозь смеженные ресницы, тихо вскрикнула от изумления: дощатая стена курятника мерцала тёплыми всполохами и по ней, как по экрану, струились узоры. Переплетались, распускались диковинными цветами лозы, птицы с лазоревыми крыльями вили гнёзда; проплыл, колыхаясь, летучий ковёр; кто-то вышел из терема величаво. Натка пригляделась — и ахнула: да это же она рука об руку с матушкой! Царица с царевной в чертогах своих. Платья в пол, кокошники с подвесками — те звенят-поют тоненько, как висюльки на люстре, а вокруг сады с золотыми яблоками — ветви до земли клонятся; белые лебеди в стынь-озере, псы крылатые в поднебесье парят над маковками золочёного терема, благую весть несут дивьим людям. — Нравится? — Да… очень! — тихо выдохнула Натка, смаргивая наваждение. — То-то же! По заслугам и честь! А взамен ты мне самую малость подсобишь, лады? Мамка-то твоя с дороги притомилась, небось. Грязь смыть да кваску испить — самое оно ей будет! Вот я баньку и растоплю, водицы согрею ей. А твоё дело — всего ничего: зазвать её сюда. — Зачем? Что вы с ней сделать хотите? — С ней — ничего абсолютно. Максимум — спинку потру! — Смешок. — И пониже чутка. А вот младенчика себе заберу, наследником мне будет. Сыном названным. Мне и обдерихе моей. Уж мы о нём позаботимся! Ты, девонька, не переживай почём зря! Мамка твоя и не вспомнит, что на сносях была. Тебя одну любить станет, свою ясочку, о тебе одной заботиться! Ну хорошо же ведь, а? — В темноте, будто алые уголья, блеснули два глаза. Натка прикусила губу, мучительно размышляя, прикидывая про себя. — Вы что, просто хотите себе ребёночка? А почему из детдома не возьмёте тогда? Так же проще! Хрипатый хохотнул в ответ, едва не подавился. — Эти не годятся, ты что! Мы же навья, у нас своя вотчина. Вот ежели в бане дитё народится — то совсем другое дело. Мы в своём праве, можем смело брать. По закону наш будет! Или, может, нам тебя забрать? Так сказать, в услужение? А, девонька? Что скажешь? Ответить ему она не успела. — Наталья! Наталья! — от дома донёсся бабушкин голос. — Ты куда запропастилась?! У Натки защемило в груди. Будто очнувшись ото сна, она сбросила с себя морок, оттолкнула ногой красноглазый мохнатый ком — тот обиженно и влажно зашелестел: ни дать ни взять, распаренный банный веник с мокрыми листьями! — Отстань от меня! Отцепись! — И опрометью кинулась к дому. Налетела на бабушку, ткнулась лицом ей в передник. — Ну что ты, что ты, бедовая головушка? — Сухие горячие руки, загрубевшие от тяжелой работы, ласково прошлись по щекам, огладили плечи. — Напугал тебя кто? Обидел? Уж я ему задам перцу! — Нет… никто… Я сама! — Вот как есть бедовая! Шумоголовая! — бабушка вздохнула, обняла Натку, мягко прижимая к себе. — Горюшко ты моё луковое. Пошли вечерять ужо! Мать тебе гостинцев там навезла, а ты даже не глянула. Усвистала куда-то… Обиделась, небось? Зря. Ты на мать свою зла не держи, не надо. У неё жизнь тяжелая. И так характер дай Бог, а теперь, как припекло, и вовсе… — новый вздох, ещё глубже. — Времена смутные настали. Человек человеку волк. Всяк всякого загрызть норовит. Ты, малая, не понимаешь ещё. А взрослым ой как нелегко сейчас приходится… Натка сморгнула набежавшие было слёзы, украдкой шмыгнула носом и поплелась следом — нога за ногу. «Ага, как же! Волк… знала бы она, какой там сидит… за баней!» — От одного воспоминания её всю передёрнуло. — Белые розы! Белые розы! Беззащитны шипы! — дурниной надрывался на веранде магнитофон. Веселье было в самом разгаре. Потная, раскрасневшаяся, мама сидела за столом, неловко примостившись с краю: мешал огромный живот. Лысый дядька блестел золотым перстнем и золотыми же зубами, яростно терзал курью ногу. Второй, коренастый, огненно-рыжий, усыпанный крупными веснушками, через весь стол тянулся за огурцом. — Блядь! Люся! Выключи ты это фуфло! Что, нормальных кассет нет?! О! Малая! Тебе чего? — он удивлённо-радостно вытаращился на Натку. — Я к маме… — прошелестела та. И потупилась. — Так. Натали. Тебя что, кто-то сюда приглашал? — мамин тон не предвещал ничего хорошего. — Я смотрю, ты распустилась уже совершенно. Это взрослые разговоры. Тебе здесь не место. Марш спать! Ты почему до сих пор не умыта?! — Так я потому и пришла! — Натка вскинула вдруг глаза — взгляды скрестились; одинаково серые — ни дать ни взять, оружейная сталь. — Мамочка, там баня натоплена! — отчеканила она. — Тебе бы с дороги ополоснуться, в порядок себя привести. Еще я в бочку холодной воды натаскала. И квас поставила! — Опа! Золушка! — рыжий загоготал, тряхнул бараньими кудрями. — А чо, ребзя! Хорошая идея! Айда париться! — он тут же бодро ломанулся из-за стола, потянул маму за рукав. — Пошли, Люсь! — Мне нельзя! Там жарко! — та протестующе затрясла головой, выставила ладони в упреждающем жесте. — Это вредно ребёнку! — Да ладно тебе! — златозубый кощей приобнял её за плечи. — Уважь старика! Поплохеет — в предбаннике посидишь, охолонёшь малость. Харэ ломаться, цену набивать — когда ещё в деревне окажемся! «В том-то и дело, что никогда! Горите вы все! Синим пламенем! — у Натки внутри клокотало что-то не её, чужое, но такое радостное и мстительное, зубастое, что просто захватывало дух. Сила. Её новая сила, власть. — Что-то сейчас будет! Уй, будет! Попляшете вы все у меня!» — она широко ухмыльнулась, глянула исподлобья. — Эй, малая! Чо лыбу давишь? — рыжий подозрительно покосился на неё. — Задумала чего? — В кровать! Живо! Немедленно! — мама взвизгнула не своим, ведьмовским каким-то голосом. — Сколько раз я тебе повторять буду?! Или ремня всыпать? Натка метнулась через веранду, через кухню к себе на второй этаж по крутой лесенке. Грохнула люком в полу. Кинулась ничком на кровать, накрыла голову одеялом, подушкой. Внизу гомон голосов. Потом выкатились на улицу. Потолклись на крыльце, прошлись по двору — всё тише, глуше. Да, так и есть: в сторону бани. Кто-то замешкался — в огороде бубнёж. «Давай-давай, догоняй их! Не тормози!» Под зажмуренными веками плясали алые искры. В ушах шум, глухие удары сердца. Но всё медленнее, тише — так замедляет ход маятник. Гул затихал, успокаивался — и наконец осталось только мерное жужжание: мухи гудят под потолком в жаркий полдень. Плечи, спина обмякли, расслабились. Навалилась дремота. И привиделись Натке в этой странной полуяви-полусне мохнатые старички, накрывшиеся банной шайкой. Желтоглазые, зубастые, они переглядывались, перешёптывались, наконец уставились снизу вверх: — Что, девка, с братиком тебя? Поздравля-я-ем! — захихикали противно. — С каким ещё братиком?! — изумилась Натка. — Одна я у мамы! Больше нет никого! — А вот и есть! Вот и есть! — наперебой. Голозадые нечистики кинулись к двери, распахнули с натугой. В избу хлынул солнечный свет. Натка выскочила во двор — и остолбенела: ни собачьей будки, ни курочек… Только чахлые клумбы и стены из белого кирпича. «Да это же не Дивнозёрье!» — смекнула. И впрямь. Вон труба городской котельной, вон парк вдалеке. А сама она стоит на крыльце больницы — той самой, где ей удаляли аденоиды в прошлом году. Рядом дедушка, тётя Женя, бабуля, мамина сестра, тётя Рита… ещё какие-то люди — и все ждут. Держат шары, букеты, разноцветные коробки с подарками. Натка подпрыгнула, пытаясь углядеть, кто ж это там из дверей выходит. — Мама! Мамочка моя! Та повернулась на зов, просияла нежной улыбкой. — Дочура! Смотри, какой братик у тебя! Это Дениска! — она протянула Натке голубой одеяльный кулёк, перевязанный синей лентой.— Познакомься! Натка несмело тронула свёрток: внутри кто-то возился и покряхтывал. «Интересно!» — она отогнула отороченный кружевом уголок — и отпрянула. В лицо ей пахнуло гарью. Там, внутри, не было никакого ребёнка! Обугленный банный веник с тлеющими головёшками вместо глаз. — Гхе-хе-хех! Сестгёнка! — веник издал булькающий смешок и вдруг зашёлся истошным визгом. — Сестгёнка! Хочу поиг'а-ать! — Не-ет! — Натка отшвырнула одеяло, подушку, села рывком на постели. Она дышала загнанно; простыни, одежда — мокрые насквозь — липли к телу. «Я описалась?! — подумала в панике. — Ладно… неважно!» Она кубарем скатилась с кровати. — Бабушка! Бабуль! Мама! Не пускай её в баню! Там байнушки! Они брата украсть хотят! — кричала, срывая голос. — Мамочка! Не ходи! Во дворе стояла скорая.