Угольки

*** — Ну вот и всё. Отличный здоровый малыш. Четыре сто! Богатырь! — молодой зеленоглазый врач улыбнулся Людмиле, протянул ей спелёнутого сына. — Ещё пару дней понаблюдаетесь — и можно на выписку. Здесь, в сельской больнице, условия оказались вполне сносными: тишина, светлая палата на пять коек. Три из них аккуратно застелены. У окна единственная соседка, смешливая быстроглазая Томка, кормит грудью горластую дочь. Дениске так пока нельзя: после кесарева ей всё ещё колют антибиотики, ставят капельницы. Поэтому только молоко из бутылочки и редкие свидания по часам. Сын старается, смокчет вовсю, хмурит белёсые бровки. Искусственник. — Сладкий мой! Маленький! — шепчет она ему, невесомо трогает губами упрямый крутой лобик, влажную прядку. Глазки зажмурены, на веках голубые венки, и на виске жилка пульсирует. Белая, туго-натуго спелёнутая куколка-личинка в её руках. Человечек. Самый важный, самый любимый, родной. И всё-то у него хорошо, всё на месте, всё есть: ручки и ножки, по пять пальчиков на каждой, пупок, загогулинка внизу живота. Мужчина! И только спустя неделю, наконец оказавшись дома и развернув своего малыша на застеленном цветастым покрывалом диване, она наконец замечает его особинку: на спине у сына под правой лопаткой темнеет родимое пятно. Ни дать ни взять — берёзовый лист прилип. И ведь совсем как настоящий! И прожилки, и черешок видно! Людмила склоняется над сыном, дивясь, несмело дотрагивается кончиком пальца до метки. И та немедля отзывается на прикосновение: начинает светиться алым изнутри, разгорается, как печной уголёк! Лицо обдаёт жаром. Испуганно вскрикнув, она отшатывается, роняет ребёнка — и тот вспыхивает ревущим костром. Пламя бежит по ковру, по одеялу, хватает багровыми пальцами занавески… — Эй! Мамаша! Мамаша! Ты дитё-то кормить будешь аль нет? — Грузная тётка-санитарка в белом халате и цветастой косынке толкает её в бок. — Ишь, разоспалась! А дочкА вона криком заходится! Ажник посинела вся. Не дай божЕ пуп себе наревёт! — Она суёт ей Томкину Лилю. Полотняная гусеничка в чужих руках выгибается и пищит, разевая беззубый ротик. — Это не моя! Вы перепутали! Это Семивёрстовой девочка! — Ась? Ох ты ж господи! И впрямь! А у тебя, значитца, энтот, с родинкой на спине. Ну держи, держи своё чудо. Папашку-то порадовала уже, а? Что сын народился? — У него… у него нет отца, — шепчет она побелевшими губами и думает: «Гори оно всё синим пламенем!» Пятнышко-листок на спине сына вновь начинает тлеть. *** Людмилу мучили и мучили кошмары — не прекращаясь. Один сон плавно перетекал в другой, реальность пьяно покачивалась: она уже не понимала, где явь, где видения, не могла отличить одно от другого. Но хуже всего была вонь. Отчетливо тянуло гарью. Иногда с нотками оплавившейся проводки и пластика; иногда — печной сажей. С лестницы несло куревом: на площадке запасного выхода с сигаретами толклись и врачи, и медсёстры, и пациентки. В щели рассохшихся рам сочились выхлопные газы — дорога под окнами; а вчера вечером кого-то и вовсе угораздило запалить покрышки и мусор; дымила больничная котельная… Жирная чёрная копоть оседала на стенах, оконных стёклах, застила свет. Непрерывно тошнило. Вырвало несколько раз — прямо на пол. Какой-то белёсой слизью. И злющая санитарка, наскоро затирая лужи, ворчала и ворчала себе под нос. Ни дать ни взять Баба Яга! Колющей болью отзывался катетер — его так и не вытащили. Шов внизу живота ныл и горел так, что перехватывало дыхание. Неприятно распирало прибывающие груди. Чесались соски. Ломило в пояснице. Что-то внутри воспалённо пульсировало, поползла вверх температура: Людмила почувствовала испарину на лбу. И снова капельницы, уколы. Дым. Страшные надсадные крики: прямо за тонкой стенкой реанимации родильное отделение. Она потеряла счёт времени. Наконец продышалась кое-как, попыталась сесть. Похлебала жиденький суп с овсянкой. Надо же… почти вкусно! В одно из редких просветлений, когда попустило немного, Людмила, лёжа на спине и уставившись немигающим взглядом в потолок, принялась размышлять вдруг о дочери: до этого мысли о Натке были быстрыми и смазанными, тонули в пластах тяжёлого бреда: как она там? Что делает? Сильно ли испугалась внезапных родов и скорой, чужих людей? Привычное уже беспокойство на периферии. А теперь вот накатило обстоятельно так, и даже малыш отодвинулся на второй план. Чёрт… Натка… Неправильный, странный ребёнок. С самого начала. Несмотря на все осложнения после кесарева, эти роды не шли ни в какое сравнение с теми, семь лет назад, разорвавшими её жизнь на «до» и «после». Господи! Да если бы кто сказал, что так вот всё обернётся, она, Милочка, девятнадцатилетняя студентка мединститута, бежала бы сверкая пятками и теряя босоножки! В места, куда никогда не заглядывает солнце, послала бы и солдата срочной службы Вадика, и его сраные букеты, и кафе-мороженое! Толку что красавчик! Эка невидаль — цветы подарил! Да за этот несчастный ромашковый веник она сполна расплатилась болью и кровью, позором, отчислением. Стыдом. Мыкалась по съемным углам, хваталась за любую подработку. — На порог не пущу! — орала тогда ей мать. — В подоле принесла! Позорище! Да в моё время за такое ворота мазали дёгтем! Ты хоть знаешь, от кого?! Толку-то, что она знала! Вадик отслужил — и уехал в солнечный свой Пятигорск. Поминай как звали! А она вот расхлёбывает… Бочка дёгтя — ложка мёда. Приятного аппетита, Людмила Витальевна! Кушайте, не обляпайтесь! Конечно, всё в итоге улеглось-устаканилось: мать сменила гнев на милость, отписала им с дочерью однушку; в районной поликлинике нашлось непыльное местечко в регистратуре, тётка из Дивнозёрья внезапно прониклась внучатой племянницей, приехала помогать. Скорей всего, конечно, примазывалась, имела виды на городскую квартирку. Небось, думала, ей что обломится. Ага, щаз! Но с Наткой она помогла, спору нет. Если честно, только она и могла с этим ребёнком управиться. Вот в кого дочь такая уродилась?! Хотя понятно в кого — в папашу! Та же масть, и разрез глаз, и подбородок этот дурацкий. Тут только слепой не заметит! Но всё-таки… другие дети как дети, а эта… Людмиле поначалу казалось: уж дочь-то она воспитать сможет! Это же не какой-то мальчишка, которого хлебом не корми — дай подраться, побегать, извозюкаться в грязи. Девочки — совсем другое дело! Ей виделась маленькая принцесса, Дюймовочка из сказки: опрятная, аккуратная, нежная, трогательная и заботливая. Пупсы-ванночки-кружева. Дочки-матери. Вот только от осинки не родятся апельсинки — это уж точно! Чернявая, с кривыми зубами, вечно сопливая, Натка даже играть не умела по-человечески! Верещала, носилась, пачкала. Портила обои и книги. С самого начала, с той минуты, когда тело скрутило первым приступом схваток — и дальше по нарастающей: ужас от ощущения раздвигающихся костей, жжение от разрывов внизу, звериный вой, рвущийся из неё, — да, ей всё время было больно от этого ребёнка! Искусанные груди, надорванная спина… Расшатанные нервы, истерики, недосып. И всё-таки она любила её! Через гнев, раздражение, недоумение и обиду — ласковый свет и нежность. Да, такая вот странная горько-сладкая смесь. У неё защемило в груди. Натка… Наташенька… Юркий сероглазый зверёк. Потянешься приласкать — шарахнется. Или, того и гляди, укусит. Чуть что — в слёзы. Неуравновешенная. Нервная. Непонятная. С какими-то дикими идеями и увлечениями. А что с ней в переходный период будет, когда пубертат начнётся?! Пустится во все тяжкие или успокоится-остепенится? Перерастёт? Господи… какие-нибудь три-четыре года — и диковатый ребёнок начнёт превращаться в девушку… А она, Людмила, в старуху. Нет, уж, спасибо! Интересно, сынок, Дениска, каким вырастет? Новорожденная Натка была беленькой, ни дать ни взять — маленькая курочка. Это уже потом начала темнеть лицом и реветь беспрерывно. Гадить. А этот человечек — длинный красный червячок. Четыре сто! Надо же! Попытка номер два… Ошибка молодости пойдёт в первый класс, а она, Людмила, попробует всё сначала: любить, беречь, по крупицам лепить будущую личность… Да, у них теперь всё будет по-другому. Надёжно. Адекватно. Правильно. Вся надежда на сына! Из оплавившейся розетки раздалось тихое потрескивание. По палате пополз едкий дым.