семья

      Эйгон никогда не приходит к отцу, когда Хелейна зовёт его. Он никогда не может забыть первого опыта и, пусть боги будут свидетелями, никогда не хочет, чтобы это повторилось.       Она сидит на ступени, перебирает складки своего платья. Отец почти не смотрит на них. В первые десять минут он рассказывает им историю Вестероса. То, что наставники сотни раз до этого твердили в залах для обучения. Но в голосе отца присутствует какое-то удивительное тепло. То, с которым он никогда не обращался конкретно к ним.       Его голос — шелест листвы, скрип петель на двери. Его голос — старость и болезнь, что переплелись меж собой и заполонили грудную клетку. Его дыхание — старость, труха и разложение. И, кажется, Эйгона будет преследовать этот запах до конца его дней.       Вскоре отец замолкает — он давится буквами, словами, заходится в сухом, зловещем кашле. И с улыбкой вымученной, усталой, кивает им:       — Ладно, дети. Тише, тише.       И они продолжают сидеть молча. Рука Визериса тянется к фигурке — он приподнимает дракона, словно им показывает, оглаживает пальцем изящно вырезанную голову и в глазах его плещется умиротворение. Вторая рука плетью лежит на его коленях. Эйгону кажется, что его глаза начинают слезиться.       И он зло моргает, отворачиваясь. Тёплая рука Хелейны ложится на его колено и Эйгон не сбрасывает её.       И он не знает, сколько длится эта удушающая пытка — он мягко оглаживает подушечки пальцев сестры, слушая свистящее дыхание отца. Его вовсе не впечатляют отцовские покои, ему хочется бежать отсюда.       Ему хочется бежать отсюда, потому что отец подзывает сестру. Она лёгкой пташкой подскакивает — приближается к нему покорно, без капли страха или сочувствия. И это всегда вызывало в нём удушающую злость — Хелейна принимала порядок вещей беспрекословно. В ней не было жалости, но не было и ненависти.       Иногда ему казалось, что в ней не было и места для обиды — хотя в этом он, конечно, ошибался. Но временами сестра выглядела слишком оторванной от мира. Божественный, неизведанный холод леденил её черты лица. И, что ж, если она действительно могла видеть будущее, то это подходило ей как никогда лучше.       Чужая. Наблюдательница.       Ему хотелось взять её за руку и сбежать отсюда, потому что он знал, что последует за этим. Потому что во рту резко становилось сухо и губы он поджимал враждебно, недовольно, уводя взгляд. А горечь раскидывала свои лианы в грудной клетке. Тисками сжимала его легкие. И дышать становилось сложнее.       — Знаешь, Рейнира даже в твоём возрасте никогда не была столь послушна, — его смех каркающий и больше похож на кашель. Он мягко вкладывает в её ладонь фигурку и заставляет ступить чуть ближе.       — Смотри…       Дальше Эйгон не слышит тихого и увлечённого голоса отца. Его кулаки в бессилии сжимаются, когда он видит как сестра едва заметно вздрагивает при упоминании первой дочери отца. Видит как она отводит взгляд, прикусывает нижнюю губу, едва заметно усмехаясь сама себе.       Это всегда Рейнира. И никогда они. Иногда ему кажется, что они — лишь глупые, непропорциональные тени трупов бывших детей Визериса.       Его детей с Эйммой. Его детей с любимой женой.       Не наследники, не будущее, даже не дети. Для него они — ходячее прошлое. То, что могло бы быть, если бы его жена смогла понести здоровых детей.       Красивая, добрая, лёгкая и светлая леди Эймма. Любимая. Не его мать.       «Мы не вольны выбирать кого нам любить» — шепнет Хелейна, когда они вернутся в её комнату. Он уткнётся в её колени. Раненным зверем зароется в её мягкие руки, кусая губы до крови — лишь бы не завыть от досады и злости, воспламеняющей всё внутри.       Долгожданный первый сын.       От этих слов тошнит. Это запах сырости и разочарования. Это запах одиночества и безнадёжности.       — Мы его дети, Хелейна.       Ему хочется вцепиться ей в глотку за эти слова. Назвать «идиоткой», отбросить от себя её руки, избавиться от мягких прикосновений. Но горькая улыбка, скользнувшая на её уста, говорит сама за себя.       И он лишь крепче цепляется за её бедра, притягивая ближе. И хочется исчезнуть, раствориться. И всё давит на плечи с необычайным грузом.       Всё это — пустое, бессмысленное, бесполезное. Потому что что бы ты ни делал — Рейнира есть, а их нет.       Отец никогда не признает его. Эта простая мысль никак не укладывается в его груди. И эта пропасть всегда будет здесь. Визерис всегда будет смотреть так. Так, словно не знает, что с ними делать. Так, словно не знает, кто они такие и почему с такой отчаянной мольбой смотрят на него.       «Вспоминаешь ли ты её, когда смотришь на нас? Мы — живое свидетельство твоего предательства ей, её памяти. Не так ли?» — спустя годы он зальёт это вином, спрячет это в женских тёплых, податливых телах, что раскрывают свои объятия для него.       Он никогда не сможет выплюнуть это ядовитой насмешкой в лицо отцу. Никогда, потому что даже за одно-единственное, насквозь фальшивое признание готов отдать всё, что у него есть.       А есть у него немного — гнилая душонка и кошмары по ночам. Неудивительно, что отец так никогда и не произносит этого даже из жалости.

—

      Хелейна продолжает каждый раз появляться на пороге покоев отца.       Может, дань жертвенности матери — отец всё ещё смотрит на неё как на чужую. И Визерис вовсе не плохой отец. Он прикрывает глаза и тепло улыбается. И кажется, что он слишком стар для того, чтобы влачить своё существование дальше. Весь он состоит из доброй уступчивости и усталости. И, глядя на него, Хелейна видит всё, что могло бы быть. Могло, но никогда не произошло.       Дети от другой женщины не заполняют дыру внутри.       И он улыбается своими тонкими, потрескавшимися губами. Улыбка — скомканное извинение, он смотрит куда-то вбок.       Эймонд смотрит на него внимательно, но безразлично. Холод поселяется в его взгляде после того, как он теряет глаз. И это именно он накрывает руку сестры, успокаивающе поглаживая. Эйгон более никогда не появляется на пороге этих покоев добровольно. Физически не может.       Во взгляде Эймонда нет теплоты. И обида в нём прозрачная — едва заметная, спокойная, но слишком глубокая. И эта обида не только за себя, обида за них всех.       За бегущего от себя Эймонда, за мать, холодную и одинокую, за Хелейну, что улыбается отцу тепло и грустно.       Но он не винит его. Никто из них не винит его открыто. Каждый справляется как может. И Эймонд подставляет руку матушке, успокаивающе поглаживая бархатистую кожу. Заплетает серебро волос сестры, оставляя теплый поцелуй на шелке её волос.       И молодое, дикое пламя внутри беснуется от обиды. Но рядом с ними он — заиндевевшая водная гладь. Если не он, то кто? Они крошатся, неловко подхватывая друг друга трясущимися руками.       Потому что они — немногое, что остаётся в этом мире.       Семья.