семья

      — Ты любишь меня? — это слетает с языка, пока пальцы отбивают свой собственный ритм по краю камзола. Это слетает с языка прежде, чем он успевает подумать. Это слетает с языка, потому что в грудной клетке леденящий ветер. И он не ждёт ответа, не поднимает на неё глаза. В карете слишком мало воздуха; он задерживает дыхание. И даже в этом полумраке не может взглянуть в её глаза.       Глупый, детский вопрос, от которого в глазах блеснёт на миг влага, которую никто не должен заметить. Или же не от него. Голова раскалывается от количества выпитого вчера. Именно от этого. Он позволит себе обмануться. И сможет наконец-то сглотнуть солёный ком в горле.       Это пахнет детством. Это они вдвоём против остального мира. Её острые, девичьи плечи. Слегка потерянный взгляд — она, сама ещё ребенок, сжимает в руках его крошечное тело. Сын. И её растерянные, испуганные объятия самое тёплое и безопасное место на всём свете.       Это мать, которая приносит ему самые лучшие игрушки в королевстве. Которая лично занимается его обучением, перебирает волосы на макушке, сидит с ним во время болезней. Юная леди Алисента, что читает ему о Валирии, о его наследии, хотя спустя годы он понимает — оно отталкивало и пугало её тогда.       А потом появляются Хелейна, Эймонд и Дейрон. Но это всё ещё они вдвоём против всего мира, потому что он — первый сын. И странное, теплое, но пугающее чувство ответственности распространяется по его крови. И он следует своему долгу.       Следует, пока что-то внутри отчаянно не ломается. Пока всего не становится слишком много. Когда он уже не может выдерживать серьёзный взгляд деда, когда он резко находит себя на обочине жизни. Ничтожный, жалкий.       Разве был он когда-то опорой для неё? Лишь обузой.       И он прячется от её обиженных, встревоженных глаз. Заливает это вином, чувствуя жгучую зависть. Эймонд, хоть и младше, смотрит серьёзно, старается изо всех сил. И Эймонд занимает его место. То самое, когда они вдвоём против всего мира.       И стоит лишь вернуться, протянуть руку — её любящие, теплые объятия всегда тут. Но он просто не может.       Перворождённый сын это всегда что-то другое. Эйгон никогда не сможет узнать этого сам, но чужие, мудрые уста поведают ему. Первый ребенок это всегда удушающая нежность. Первый ребенок это самый большой страх, самые большие ожидания. Никого и никогда не будет любить мать так, как она любит своё первое дитя.       И это заставит зияющую дыру в его груди болеть ещё сильнее.Это заставит его пропадать в кабаках, надеясь затеряться в лабиринтах наслаждения и беспамятства, заставить эту свербящую, кровоточивую рану онеметь. Потому что она гноится, разгоняет дурную кровь по венам.       Ему не надо ничего из этого: ни богатства, ни власть, ни сила. Лишь его семья и он, где-то за морем, счастливые, довольные, в безопасности. Но он ещё не знает, что слишком глуп, что суждения его слишком детские.       Он ещё не знает, что счастье и безопасность — то, что должно выковать сталью, выплавить кровью, отполировать болью и горем.       Даже не подозревает, что дед во всём прав, что Отто Хайтауэр не желает семье ничего иного, кроме благополучия. И иногда жертвы слишком высоки.       Эйгон не любит вспоминать детство, Эйгон вообще не любит вспоминать прошлое — всё это одна большая, кровоточащая рана. Жалкое, отторгающее, одинокое.       Но тот день, когда они впервые посещают Старомест.       У матери словно гора с плеч — осанка её становится более расслабленной, а на губах играет лёгкая улыбка. И шаги становятся быстрее, а голос тоньше, задорнее. Словно окунается в детство, становится беззаботной девочкой. И спокойствие её передаётся и им.       Она медленно оттаивает — ерошит его волосы, наперегонки мчится с Дейроном к её покоям, вплетает цветы в волосы Хелейны, рассказывая о какой-то проделке из юности.       И её враждебный сигнал, призыв к огню, становится далёким огнём, что направляет обратно домой. Что согревает неизменным, весёлым присутствием, словно напоминая — впереди жизнь, впереди путь.       И, когда в конце этой поездки мать заболевает, то они, подобно встревоженным зверькам, никого не подпускают к ней. Принимают лекарство из рук мейстеров, заботливо караулят по очереди у её постели. Он крепко сжимает её ладонь, пока Хелейна тихо напевает ей какой-то народный мотив.       — В самом деле, дети, я же не умираю! — она тихо смеется, качая головой. Но в глазах её плещется довольство, она прижимает каждого из них к груди по очереди, целуя в серебряную макушку.       А потом они возвращаются. Осанка её вновь идеальная. И самая она вновь деревянная, ледяная. И всё, что она делает — забирает его боль, тем самым всё сильнее увеличивая рану в его грудной клетке. И если бы он только мог…       И если бы когда-то мог, то сделал бы всё иначе. Если бы мог стать достойным наследником. Но отец даже не смотрит на него. Не смотрит на него как тогда, когда он ребенком сидел на руках матери, а король втолковывал любимой дочери, что она единственная наследница.       А потом оказалось, что не только единственная наследница. Ещё и единственное дитя.       Любимое дитя.       И если бы…       Судорожный вздох и он поднимает взгляд на её лицо. Усталое, прекрасное, любящее лицо матери, которая готова отдать за него жизнь, если потребуется.       — Идиот.