Глубина

Древняя Греция, Афины 436 год до н. э. Правление Перикла

Сладкий вкус победы до сих пор ощущается во рту. Даже спустя тринадцать лет. Марк всё ещё видит во снах песок, залитый кровью, море, на волнах которого мерно качаются тела погибших, слышит крики предсмертной агонии врагов и боевые кличи собратьев. Желудок болезненно сворачивается, как сворачивался от вкуса последнего съеденного ритуального мяса перед встречей с чужаками. Молитвы обращены только к Афине. Ему было суждено застать последние два года греко-перской войны на поле боя с мечом и копьём, их вес невозможно забыть. Великая война забрала жизни отца и братьев Марка, но сам он вышел победителем. Родные Афины боги благословили на процветание и счастье, и каждый житель города принимает это с огромной благодарностью, хоть и ужасы прошлого преследуют славных мужей с каждым наступлением темноты. Лето в этом году необычайно тихое и спокойное, не душное и очень солнечное. Марк радуется этому, потому что мысли его остаются ясными и работа в судействе даётся легко. Он много учился у великих умов Афин и теперь успешно помогает людям защищать свою честь перед обманщиками. Таким образом пытается стереть с рук следы крови, что лилась фонтаном на него во время сражений на смерть, а не на жизнь. Дорога к дому пролегает вдоль берега. Луна отражается в воде гладким диском, вышедшим из-под рук всезнающих богов, а тёплый бриз обдаёт кожу ласковой щекоткой. Марк всегда засматривается на этот пейзаж — природа даровала ему прекрасную родину, за которую он готов снова пойти убивать на войну. Священный сыновний долг, ведь вся его родня давно во владениях Аида. Идеальность пляжа нарушает изящная фигура. На расстоянии шагов тридцати от себя Марк видит юношу — босого, с густыми кудрявыми волосами, в одном хитоне, что длиной даже до колен не достаёт. С первого взгляда кажется, что перед ним сам златовласый Аполлон, который спустился с Парнаса чтобы полюбоваться звёздной ночью, но имя этого человека широко известно. Это Донхёк — самый влиятельный эфеб Афин, которого почитают так же сильно, как и проклинают. Своими красотой, умом и харизмой он околдовал десятки, если не сотни, лучших мужчин, которые готовы слушаться его, как самые преданные рабы. Марк, к своему огромному сожалению, не был выше этого плотского желания связать себя с ним. Их знакомство произошло шесть месяцев назад, в период Леней. Симпосий в доме хорошего друга был не первый для Марка, но никогда на его памяти ещё не собиралось столько людей. Гости много смеялись и пили, флейтистки и танцовщицы не останавливались ни на миг, но Донхёк… Он отличался от всей этой массы. Его движения были завораживающими, лицо — точно высеченное из мрамора, но глаза светились огнём и радостью. Тогда они обменялись лишь парой слов, и оттого на следующий день Марку он казался видением, призраком, посланным Амуром-шутником, чтобы свести с ума за какой-то тяжкий грех. Но спустя семь дней жалких сомнений и глупых мечтаний об избавлении они снова встретились. Донхёк, как оказалось, гетера — юноша, которого можно нанять за деньги для общения, который выслушает и утешит нужным словом, споёт и станцует. Он и правда был другом, но любовь его хотели заполучить все. Особенным для него стал Марк — единственным, кто может владеть не только вниманием, но и телом. И даже сердцем. Эта власть над неприступной крепостью опьяняла (Троя была повержена). Вокруг всё исчезает, а взгляд намертво прикипает к открывшейся картине. Донхёк подходит к кромке воды и позволяет пенистым волнам облизывать свои мягкие ступни и тонкие лодыжки. Он вздрагивает всем телом, приходится языком по своим полным губам и поднимает взгляд к небесному куполу. На его лице застывает выражение задумчивости и отрешённости, почти печали, и есть в этом что-то от чистого искусства — наверно так смотрела на горизонт Пенелопа в ожидании своего Одиссея, но кого ищут эти орехового цвета с вкраплениями золота глаза узнать не дано никому. Потревожить его сейчас равносильно кощунству, но Марк не хочет оставлять его наедине с душевными чудовищами. — Сегодня удивительный вечер, — тихо говорит он, когда подходит настолько, чтобы его было слышно. Донхёк к нему не поворачивается, но губы его растягиваются в тёплую улыбку. — Возможно, — так же тихо отвечает он. — Мой же стал таким в тот миг, когда Вы явились сюда. — Я не стою того, чтобы менять твой день в лучшую или худшую сторону. На это способен только Зевс, — отвечает Марк, останавливаясь в нескольких шагах от Донхёка. Хочет быть ближе, под рёбра ему залезть и поселится в солнечном сплетении, чтобы вечно поддерживать там огонь. — Почему ты здесь один? — Поплавать хотел. Составите мне компанию? Не дожидаясь ответа, Донхёк стягивает с себя хитон, отбрасывает его подальше на песок и заходит в воду по пояс. Он поднимает руки над головой, потягивается, мышцы на его спине натягиваются и притягивают взгляд. Невероятная красота, которая точно дарована богами. — Я очень скучал по Вам, — Донхёк наконец-то оборачивается и смотрит Марку прямо в глаза. В нём всё ещё клубится дымом ритуального огня прежняя тоска, но он упорно прячет её за своей дивной привязанностью к собеседнику. — Мне сложно оставаться равнодушным, когда все мысли только о Вас. — Это погубит нас обоих, — отвечает Марк и виновато поджимает губы. Он начал эту губительную для них двоих историю. — Вы же знаете, что я готов положить даже свою жизнь на алтарь жертвоприношения, если это может спасти Вас. Давно готов, только попросите. Эти слова — как из лучших поэм современников — отзываются в груди оглушающим треском. Холодный камень разваливается под силой титана. Руки подрагивают, но Марк снимает сандалии, гиматий и хитон, бросает на песок так, будто эти ткани ничего не стоят, и заходит в воду. К Донхёку. Море тёплое, принимает его в свои объятия, а Донхёк пятится дальше, безмолвно подчиняя своей воле. В свете луны его загорелая кожа сияет совсем по-другому, но Марк настолько хорошо её изучил (как самую подробную карту Греции), что может с закрытыми глазами найти все родинки и шрамы, чтобы зацеловать и доказать ответные чувства. Вода достигает груди, а Донхёку — подбородка. Марк замирает, не осмеливаясь прикоснуться. Ему не давали на это разрешения, нельзя нарушать свои принципы, даже когда всё яснее ясного — нельзя порочить святую невинность. Но Донхёк сам обвивает его тонкими руками, тянется на носочках ближе и проводит носом от уха к краешку губ. От него изумительно пахнет эфирными маслами. Марк тяжело сглатывает все свои сомнения и прикрывает глаза в тот момент, когда мягкие губы прижимаются к его виску. Сердце трепещет подбитой пташкой. — Поцелуйте меня, Марк, — шепчет сорвано Донхёк, и слова его высекает на коже невидимым клеймом. Сколько ещё таких просьб им суждено услышать друг от друга? Вот бы никогда не знать границ счастья! Даже под водой грубые руки Марка слишком ярко отличаются от бархатной и ухоженной кожи Донхёка. Они слишком разные, и это превращает их отношения в хаос. Марк подхватывает его под сочные бёдра, заставляет обнимать себя ещё сильнее и целует влажно в тонкую шею. Во рту остаётся солёный привкус и непонятно море это, чужая кожа или его собственные слёзы. — Я буду целовать тебя до тех пор, пока не верну себе все эти десять дней разлуки, — Марк целует шею, ключицы, поднимается к лицу и осыпает лаской щёки, нос, лоб. Ему мало коротких вздохов Донхёка, поэтому ладонями он сжимает ягодицы, втискивая в себя. Он ощущает себя скалой, о которую вечно разбивается неспокойная волна. Это прекратится только если у одного закончится сила воли или у второго — упорство. Кто-то обязательно должен умереть. — Донхёк, ты моё вечное испытание и самое желанное сокровище. — Тогда Вы должны понимать, что одно без второго невозможно. Я невозможен без Вас. Они целуются страстно, требовательно, вовсе не нежно и несдержанно, хотят быть честными и открытыми хотя бы наедине друг с другом. Марк каждый вечер молится, чтобы ему как можно дольше позволяли держать Донхёка возле себя, но он прекрасно осознаёт, что их золотая нитка не вечна. Меч правосудия висит над их головами непозволительно долго. Тела горят и жаждут интимной близости, твёрдые органы прижимаются вместе между животами. Марк обхватывает их ладонью и начинает плавно двигать вверх и вниз. Донхёк сжимает объятья крепче и не сдерживает тихих стонов, зарывается пальцами во влажные волосы на затылке Марка и выгибается. Его губы блуждают открытыми поцелуями по шее и плечам и каждый из них горит неугасаемым огнём. Колени подгибаются от наслаждения, но вода помогает держаться. Это не может быть правдой — сладкий, но обманчивый сон, который Морфей дарит умирающим героям. У Донхёка румяные щёки, а в глазах туман страсти перемешан с отчаянным нежеланием сорваться в пропасть. Он громко и протяжно стонет, выплёскивая семя, припадает ко рту Марка с глубоким поцелуем. Тонкие стоны тонут между губами, пока Марк догоняет его и дрожит не меньше. Это далеко не первый их раз, но ласка, которой осталось слишком много, всё ещё связывает их в крепкий единый узел. Донхёк расслабляется и вызывает улыбку одним своим растрёпанным видом. Оторваться от него требует огромной силы, которая Марку недоступна. — Не думайте, что после этого я могу просто уйти, — бормочет Донхёк, когда по его спине начинают гулять ладони. — Я всё ещё не чувствую Вас достаточно. Больно. Больно слышать эти слова и понимать, что они предназначены тебе — самому недостойному мужу из всех, на кого мог пасть выбор. В Донхёке сошлись два начала: божественное и материальное, и оба они в нём идеальны. Такой заслуживает, по меньшей мере, полубога. — Я целиком и полностью в твоей власти. Позови меня, и я приду куда угодно. Даже в Тартар. Влажные волосы Донхёка прилипли к его шеи, и Марк любуется этими маленькими деталями, впитывает в себя, как сухая почва впитывает ранним утром росу. Если бы его руки умели создавать что-то прекрасное, он бы не прекращал пытаться увековечить образ Донхёка в камне на тысячелетия. Только луна подсматривает за ними в эту ночь. Несчётное количество поцелуев, новые объятия и прикосновения, будто они предназначены друг для друга священными оракулами. * Жизнь Донхёка нельзя назвать благословлённой богами. Его отец умер на войне ещё до его рождения, как и у большинства людей его поколения, а мать бросилась со скалы, когда ему был только год. Сирота, никому ненужный. Его приютил богатый меценат, дал хорошее образование и старт в этой жизни. Он стал таким не от счастливой судьбы. Четыре года его обучал эраста — высокий и добрый двадцатишестилетний госслужащий, хороший знакомый хозяина, у которого жил Донхёк. Он был добрым и чутким, никогда не давал усомниться в своей порядочности. Донхёк чувствовал себя способным на всё. За год до вхождения в возраст эфеба он начал оказывать услуги мужчинам. Его многие знали благодаря эрасту, поэтому клиенты выстроились в очередь. Так появились средства на существование, собственный дом на три комнаты и одного слугу. Донхёк стал популярным и востребованным, но вместе с тем его ненавидели и презирали. Парень гетера — не невиданная дикость, но и не частое явление. Он был собеседником, духовным другом, за что получал благодарность в виде подарков и покровительства, только из-за этого он до сих пор не был убит посреди ночи в тёмном переулке. Многие говорят, что он богами награждён красотой и умом, но сам Донхёк не верит в это. Боги отвернулись от него ещё в момент зачатия. Счастье обходит его стороной, и никакие богатства этого не изменят. Даже любовь у него обречена на смерть. В любой удобный момент он ходит в храм Аполлона. Верит, что только там ему суждено найти недолгое, но утешение, и помогает ему Джемин — жрец и единственный друг, сын приютившего его когда-то богача. Они росли вместе, вместе учились и познавали основы бытия. Только пошли разными дорогами. У Джемина будет достойная жизнь, Донхёк же обречён гореть ярко, но слишком быстро обратиться в прах. — После твоих приходов люди клянутся, что и правда видели Аполлона. Тебя называют богом, но, боюсь, однажды нам это и правда аукнется гневом, — Джемин плетёт венки для ритуала, а Донхёк пытается помогать, но мысли его слишком далеко. — Ещё больше, чем до этого, — печально соглашается с другом и обращает взор к статуи у алтаря. — Я готов к этому. — Даже если тебе придётся лишиться Марка? Будучи лучшим другом, Джемин хорошо осведомлён о близости Донхёка с тем ритором. Он был свидетелем слёз отчаяния и мук сомнений, но так же он видел и счастье окрылённости и надежды на новые встречи. Амур попал своими стрелами точно в цель, от этого никуда не деться. — Ему так будет лучше, — Донхёк не отрывает взгляд от белой лилии в своих руках. — Скоро ему придётся женится, я знаю от клиентов, что к нему захаживают старосты. Ему уже тридцать два года, он богатый и успешный, хорош собой. Любой родитель захочет отдать за него свою дочь. Я чувствую, что пора оборвать нашу связь, но не могу этого сделать. — Может, тебе это нужно больше, чем ему? — осторожно предполагает Джемин, его бледные губы сжимаются в линию, будто он не хочет говорить то, что собирается. — Тебе нет и двадцати, а ты уже себя хоронишь. Я уверен, что на твоём пути встретятся ещё хорошие люди, а на Марке свет клином не сошёлся. Он даже лицом напоминает демона, посланного свести тебя. — Я позволю ему это сделать, если так нужно, — тихо отвечает Донхёк и возвращается к цветам. На губах появляется слабая улыбка, щеками ползёт румянец от воспоминаний.

Четыре месяца назад

Из дома Марка открывается захватывающий дух вид на море. Закатное солнце рассыпается по водной глади ослепительным золотым блеском, сад пестрит свежей зеленью, а белые колонны окрашиваются в этот солнечный цвет. Донхёк впервые оказался в доме у мужчины, который занимает особое место в его мыслях уже долго. Его наняли на целый день и всё время Марк не оставлял его одного, старался прикасаться нежно и спрашивал-спрашивал-спрашивал. Никто до этого не интересовался личной историей Донхёка, гетеры служат для других разговоров, но Марк хочет узнать. — Донхёк, хочешь уехать отсюда? — Марк находится в полусидячем положении на диване и неотрывно следит за Донхёком, который отошёл посмотреть в окно. Он чувствует пристальный взгляд каждым миллиметром своей голой кожи, это делает его слабым и беспомощным. Его не отпускает желание, чтобы его продолжали касаться и целовать, как сегодня — медленно и с упоением. — Куда? — хмыкает Донхёк и оборачивается, чтобы смотреть в лицо мужчины. — В Афинах невероятно красиво и, я уверен, что нет места на свете, где правит муж справедливее Перикла. Тут мой дом и я не хочу его оставлять, даже если ко мне он не мил. Не представляю, как можно жить где-то не здесь. А Вы? Хотите переехать? — Мне приходилось бывать во многих городах Греции, но, ты прав, нет места краше Афин. Здесь даже воздух приятнее. Но мне хотелось бы показать тебе мир: как живут другие люди, каких животных и растений можно найти, настоящую снежную зиму. Тебе бы понравилось. Становится тепло на душе. Даже если это ложь и Марк просто хочет быть с ним вежливым, Донхёк верит каждому его слову. Глупый, глупый, глупый Донхёк. Ему нельзя, категорически нельзя влюбляться, тем более в того, кто ему платит. Можно ли остановить надвигающийся шторм, если он уже внутри? Виноград отдаёт кисло-сладким послевкусием, и такой вкус у этого дня. Донхёк бросает последний взгляд на море вдалеке и подходит к дивану. Марк ждёт его с раскрытыми объятиями и потемневшими от желания глазами. — До сих пор меня не покидает ощущение того, что Вы чужестранец, — тихо говорит Донхёк и опускается на Марка, перебросив одну ногу через его бёдра. Поясницу ломит — прижаться ещё ближе и стонать от удовольствия. Похоть Донхёк отодвигает на задний план, ладонями обхватывает точёное лицо Марка, стараясь запомнить его, как можно лучше. — Будто из царства теней Вас спасли. Столько мрака и тоски я вижу, — пальцы бесконтрольно обводят прямой нос, резкие скулы и острый подбородок. Наверно так выглядит и сам Аид. — Но жизни у Вас слишком много для смерти. Дрожащая ладонь Донхёка накрывает грудь, где спокойно бьётся чужое сердце. Да, оно живое и способно чувствовать радости и печали. Донхёк хочет стать причиной первого, но оно не суждено им. — Я бы обязательно вывел Вас на свет, не обернулся бы, как Орфей. — А мне бы было сложно не посмотреть на тебя в последний раз. Увидеть твоё лицо, глаза, уста… Вперёд они подаются одновременно. Донхёк отдаётся полностью во власть Марка, позволяет упиваться собой, как самым сладким вином. Только бы таких моментов было больше, и он готов мириться с тем, что остаётся лишь красивой оболочкой без души и чувств. Ему достаточно быть удобным. Иногда Донхёк думает, что было бы хорошо, если бы Марк и правда оказался божеством. Но нет, спасения им не найти. Пусть лучше бы Донхёк один мучился от чувств, которые на него обрушили боги, но с каждым разом он замечает в чужих глазах всё больше и больше тепла, боясь принять правду. Он не позволяет себе делать первые шаги, а только идёт за чужими словами. Это его работа, и у него есть свой фаворит — так должен думать Марк. — Я буду просить за вас, потому что любовь у людей бывает лишь раз, — говорит на прощание Джемин. Донхёк благодарен ему за это, хоть и не уверен насчёт природы даже собственных чувств. Сегодня после полудня у него важная встреча — идёт к скульптору. Он не первый раз просит быть ему натурщиком, но Донхёк сомневается, что достойный быть источником вдохновения для художника. Галактион убеждает его в обратном. В мастерской просторно и светло. Здесь приятно находиться, ощущение, что в воздухе застыло что-то божественное. Донхёк спокойно раздевается до гола, поправляет непослушные кудри (пол дня готовился к встрече, чтобы выглядеть превосходно) и садится на мягкий-мягкий диван. Галактион приветливо ему улыбается и просит удобно расположиться. Во время процесса он слишком сосредоточен, чтобы вести беседу, поэтому Донхёк погружается в свои мысли, которые неумолимо переносят его к Марку. Проводить параллели между клиентами очень плохое дело, но находясь обнажённым под пристальным, восхищённым взглядом другого мужчины, невольно вспоминает все жаркие ночи наедине с Марком. Да даже их встречи во время симпосий или случайные столкновения в городе заставляют умирать в душе и давить необходимость прикоснуться. Для Донхёка Марк единственный и неповторимый, никто не может сравнится с ним, каждый его взгляд оставляет несмываемые следы на коже. Это граничит с болезнью, но лекарств от неё не существует. — Сегодня ты особенно задумчив, — неожиданно говорит Галактион. Его взгляд мечется по телу Донхёка, а руки ловко меняют форму глины, превращая её в нечто невероятное. — Что-то случилось? — Всегда что-то случается, — уклончиво отвечает Донхёк и глубоко выдыхает, чтобы избавиться от глупостей в голове. — Я не первый раз перед Вами в таком положении, но мне до сих пор немного неловко. — Я не буду принуждать тебя к чему-то, что тебе неприятно. Видит Зевс, мои помыслы чисты, но ты всегда можешь открыться мне, если хочешь, — он улыбается, и возле его глаз собираются морщины, которые выдают возраст. Это заставляет чувствовать себя снова мальчишкой перед взрослым и зрелым наставником. Только это далеко не так. — И за это я Вам очень благодарен, — улыбается в ответ Донхёк. — Думаю, мне нужно просто отвлечься, забыться на время. — Тогда у меня есть предложение, — сразу находится Галактион. — Сегодня вечером собираемся в доме новоназначенного военачальника. Будет много гостей и хорошее вино. * Очередной вечер в кругу самых успешных и влиятельных мужчин Афин. И большинство из них после пяти глотков вина превращаются в грубых и бестактных свиней. Марк не любит симпосии по этой простой причине, но положение в обществе вынуждает посещать "товарищей" и иногда устраивать собственные. Уж лучше бы он посидел в саду или у моря. Или пошёл к Донхёку. Милому, робкому и чувственному своему Донхёку, который сияет юностью и страстью. Вечер был бы прекрасным. Но Марк знает, что пора прекращать эти их встречи. Пока не слишком поздно. Пока в сердцах не проросло семя любви и не сделало из них рабов. После ритуального обмывания рук у алтаря все гости рассаживаются по диванчикам в круглой комнате. Марк устраивается у фрески с музами Парнаса и улыбается хозяину дома. Первый глоток вина из чаши, передаваемой по кругу, немного расслабляет мышцы, приглашённые флейтистки и танцовщицы задают весёлый настрой, и смех вырывается у разгорячённых мужчин. Взглядом Марк обводит публику и уже представляет, кто сегодня затеет спор, а кто так и не сможет добраться домой самостоятельно. Не любит он такое, а в этот вечер внутри всё противится особенно сильно. — Господин, Вам добавить вина? Или желаете закуски? — рядом останавливается юноша, совсем молоденький ещё, неуверенный и слегка испуганный. — Пока всего достаточно, спасибо, — с улыбкой отвечает Марк, заглядывая в чужие глаза. Почему-то его никогда не привлекали изящные фигуры женщин, их плавные изгибы и тонкие черты лица. Он умел наслаждаться ими, но никогда не хотел обладать и чувствовать. Другое дело Донхёк — мужчина, от которого внутренности переворачиваются в обратную сторону и мир кажется светлее. Вот его напоминает этот слуга. Не успевает эта мысль до конца оформиться в голове, как мальчишка смущённо улыбается и отходит в сторону. Взгляд Марка падает на противоположную часть комнаты, где на диване возле достаточно известного скульптора восседает тот, кто не покидает мысли ни на миг. Донхёк. Сердце замирает в пучине ревности. Яд осведомлённости о чужих взаимоотношениях убивает. Скульптор имеет славу не самого нравственного человека, потому что часто нанимал и женщин, и мужчин для позирования. Однажды Донхёк сам рассказал, что он тоже часто становится прототипом для его работ, и это привело в ярость. Безгранично глупо со стороны Марка надеяться, что только он один имеет доступ к телу Донхёка, но об этом хочется забыть. Марк прикрывает глаза и перед ним появляется картина нежелательной близости. — А Вы когда женитесь, дражайший Марк? — из задумчивости выдёргивает вопрос от сегодняшнего симпосиарха. — Все мы прекрасно знаем, сколько отцов желает отдать своих дочерей за Вас. — Многие из них здесь присутствуют, — заискивающе замечает ещё кто-то, но Марк не замечает, кто именно. У него горит кожа под ощутимым взглядом определённых карих глаз. — Ещё не время, — вежливо отказывает, стараясь держать лицо непроницаемым. — Моя холостяцкая жизнь ещё не всё мне отдала. — Неужто, ждёте, что сама Гера даст Вам знак, когда пора? — усмехается хозяин. Нет темы хуже этой, чтобы обсуждать её в присутствии Донхёка. Не раз в его речах скрывались намёки на скорую свадьбу, но Марк упорно их игнорировал. Он готов быть несчастным, но обретать на это ещё и другого — его неподъёмный камень. С Донхёком он быть не сможет, но и без него мир не мил. — Если будет совсем худо, она точно обрушит на мою голову пальмовую ветку. Шутка удачно переводит разговор в другое русло, и Марк осторожно переводит взгляд на Донхёка. У того румяные от вина щёки, сам он сидит теперь ещё ближе к скульптору, но смотрит только на Марка. В его глазах тлеет неприкрытая боль и тоска в стократ сильнее той, что струилась из него во время их прошлой встречи. Тревога залазит за пазуху, когда Марк понимает, что Донхёк пьёт неразбавленное вино и очень быстро хмелеет. Только бы ничего плохого не случилось, никто не наделал глупостей и все мирно разошлись. Весь вечер не покидает ощущение, что таким образом ему мстят. Или бунтуют против разрывающих душу чувств. Как жаль, что он не может поделиться своей искренностью, прокричать заветные слова настолько громко, чтобы и на Олимпе услышали. По правде, ему не хватает сил даже на то, чтобы прошептать это на ухо в момент близости. Голова раскалывается от боли, но у Марка почти получается убедить себя, что между ними всё будет хорошо. Мечты снова рушатся, когда его имя в очередной раз всплывает в беседе. — Дело против Джемина ведёт Марк. Занятный случай, не находите? Марк вздрагивает и покрывается холодным потом. Ещё одна причина, почему Донхёк навсегда его возненавидит. — Сомневаюсь, что кто-то сможет оправдать этого жреца. Убийство произошло в храме, только его там видели с погибшим, других улик нет. Джемина казнят. Из рук Донхёка выпадает чаша и громкий звон удара об пол оглушает. Марк будто слышит его тяжёлое дыхание возле самого уха. — Да, через два дня на закате правосудие отнимет его жизнь. Марк смотрит в глаза Донхёка, вынося собственный вердикт их отношениям. Нить обрывается. Марк проиграл.