Глубина

Тетива лука с характерным звуком расслабляется. Свист выпущенной стрелы звенит в правом ухе, пальцы жжёт — ещё немного и появятся мозоли. Оружие тяжело оттягивает руку, тащит к земле ослабшее под солнечными лучами тело, а пот стекает каплями по напряжённой шее. Донхёк ненавидит войны, как и всякое проявление насилия, но мир, в котором он живёт, вынуждает уметь за себя постоять. Он чувствует, что битва — великая и кровожадная — случится и на его веку. Сейчас нужно научиться бороться не менее отважно. Джемина нужно спасать. Оглядываясь всю жизнь в ожидании беды, Донхёк давно смирился со смертью и потерями, но никогда он не думал, что злой рок коснётся его самого близкого друга. Рано утром он ходил к нему в тюрму — не пустили, и даже его знакомство с начальником службы охраны не помогло. Джемин наверняка сейчас потерян и напуган, ведь в его невиновности Донхёк не сомневается. Но кому понадобилось подставлять безобидного жреца в храме? А главное, как отыскать правду, если даже возлюбленный не верит им?

Вечер предыдущего дня

Озвученные Марком слова поразили громом Зевса. В это не хочется верить, внутренне Донхёк во всё горло вопит: "Скажи, что это не правда!", но чуда не произошло. В глазах напротив он отчётливо видит сожаление и невозможность что-либо изменить. Нет-нет-нет-нет-нет… Джемин никогда не умрёт! Отдалённо Донхёк чувствует, что скульптор пытается привлечь его внимание, но игнорирует его, утопая в своём отчаяние и захватывающей истерике. Целый день в нём копилось напряжение, и сейчас оно переполнило чашу, поэтому ноги сами выносят его прочь из дома. — Спасибо за вечер, но я уже пойду. Нехорошо себя чувствую, — спешно бросает он и выбрасывает своё тело на свежий воздух. Перед ним раскинулся город, живой даже поздним вечером, а над головой сияют вечные звёзды. Ему хотелось бы тоже быть звездой — далёким огнём, безразличным к людским проблемам. Тогда не пришлось бы задыхаться от боли каждый прожитый миг. — Донхёк! Остановись, — за спиной слышатся торопливые шаги и любимый голос. Донхёк приказывает себе идти дальше, но не может он — не может просто-напросто — не послушать. Сердце замирает в горле. — Прошу, послушай меня. Ноги замирают на месте так же резко, как и понесли его прочь из дома военачальника. Донхёк хочет высказать Марку всё, что мучает его уже долгое время, он почти уверен, что сможет сделать это, но весь запал заканчивается, стоит только повернуться к мужчине. Их глаза встречаются и сердце снова взволнованно бьётся в груди. — Что Вы ещё хотите мне сказать? — устало спрашивает Донхёк и опускает плечи, будто на них взвалили небосвод. — Чего ещё я не знаю? Что добьёт меня, Марк? Лицо Марка искажает гримаса, непонятная Донхёку. Никогда прежде он не был так далёк от разгадки чувств этого человека, но так же и никогда прежде он не испытывал такого искреннего безразличия к поискам истины. Он знает одно — его смерть наступит в тот же момент, когда душа Джемина покинет его слабое тело. — Я не хочу этого, — просто и сложно в одно время отвечает Марк. Донхёк бесконтрольно улыбается и даже хохочет. — Я знаю, что Джемин дорог тебе, прекрасно это осознаю, Донхёк. Но доказательства неоспоримы. Конечно, что ещё он может сказать в этой ситуации. Донхёк его почти понимает, но не даёт себе даже шанса простить за всю боль, что сейчас разрывает его на части. — Джемин единственный, кто любит и принимает меня таким, какой я есть. Без него я останусь совсем один. Никакие деньги и подарки не заменят мне его, — слёзы застилают взор, но Донхёк даже не пытается их сдержать. Пускай Марк видит, что с ним происходит, пускай знает, что творится с ним на самом деле. — Я не могу этого позволить. — А я не могу это предотвратить. — Потому что мы всё ещё на разных берегах. И всегда будем. Сердце ноет, а мысли перебрасывают от одного к другому. Донхёк совсем так ума лишится. Сегодня он пытался встретиться и с отцом Джемина, но тот был в судействе, когда он пришёл, поэтому нужно ждать. Сидеть на месте слишком тяжело. Пальцы ловко натягивают очередную стрелу на тетиву, плечо ноет от привычного движения в сторону, глубокий выдох. Выстрел. Мимолётное спокойствие после сосредоточенности — и тревога возвращается. — С открытыми глазами ровно в цель с тридцати шагов! Донхёк вздрагивает и оборачивается. Недалеко замер его слуга — мальчишка совсем ещё, но очень смышлёный и ответственный, ему хочется помочь и дать какой-никакой опыт для нормального будущего. Диодор восхищённо переводит взгляд от мишени на хозяина и обратно. — Это невероятно, господин! — Ничего необычного, — отрицательно качает головой Донхёк, перекатывая в руке лук. Он точно знает, что в Афинах есть стрелки намного ловчее его, так что он не заслужил похвалы, тем более от неразумного мальца. — Ты что-то хотел? Чего прибежал? — Ох, точно, — спохватился Диодор и подошёл ближе. — Вас у себя ждёт меценат. Он вернулся из судейства и хочет поговорить, прислал колесницу. — Хорошо, спасибо. Сейчас подойду, — у Донхёка нервно дёргается уголок губ в неудачной попытке улыбнуться. Нет ничего хуже бессилия перед судьбой, даже великие и мудрые цари не в силах бороться с предписанной участью. Последняя стрела врезается в центр мишени. Если нужно будет, Донхёк воспользуется своим умением и спасёт Джемина. * План был продуман до мелочей, но вероятность успеха оставалась слишком мизерной. Донхёку дали простое задание — отвлечь чиновников и потянуть время. Он умело пользовался своей популярностью — к сумеркам в его дом явились радостные и довольные гости. Вино льётся рекой, различные закуски ломят стол, музыка и танцы не прекращаются ни на миг. Донхёк старается всем улыбаться и со всеми вести приятную лёгкую беседу, но ему всё время кажется, что на лице не удаётся скрыть правду. Будто бы каждый из присутствующих может легко прочитать страшный секрет — прямо в эту минуту из темницы пытаются спасти Джемина. — Какой прекрасный вечер, Донхёк! — громко говорит знатный купец с покрасневшим лицом. Достаточно простой человек с низменными потребностями и желаниями, но честный и справедливый. — Давно ты не собирал у себя такую широкую публику. — Да, совсем позабыл о своих друзьях, — добавляет мужчина, который занимается философией и любит поговорить о воле богов. — Мне тоже так показалось, поэтому и позвал сегодня вас к себе. Не мог больше выносить тишину и одиночество, — Донхёк улыбается и игриво делает глоток вина. Именно сегодня ему невероятно тяжело надевать на себя маску беззаботного гетеры. — Надеемся, ты в такой волшебный вечер потешишь нас своим пением и танцами? — говорит ещё какой-то гость. — Обязательно, но позже, — заверяет всех Донхёк и решает пройтись между остальными людьми. Снаружи становится совсем темно и прохлада опускается на город лёгким туманом, но в доме жарко и душно. Донхёк уделяет внимание каждому и просит Диодора следить за количеством вина, чтобы всем хватало. Уж лучше бы он оказался на самом опасном задании, но всё полезное, что он может сделать — это быть красивой безделушкой. У окна замечает фигуру, которую не спутает ни при каких обстоятельствах. Широкие плечи, бледная кожа, короткие, как у военного, чёрные волосы. Марк тоже здесь, но держится отдалённо. — Приятно видеть Вас, Марк, — негромко, чтобы только им двоим было слышно, говорит Донхёк и напряжённо улыбается. Он не мог не подойти, потому что это вызвало бы подозрения, но и выразить привычную радость выше его сил. Марка он теперь ненавидит так же сильно, как и любит. — Сегодня был тяжёлый день? Мрачность на лице Марка сменяется разочарованием и усталостью. Вчера они поссорились, пытаясь уничтожить друг друга словами, и это не даёт покоя ни первому, ни второму. Донхёку не хватает поддержки, сейчас он ощущает себя как никогда одиноким — Тесеем в тёмном лабиринте Минотавра. Только ему не отыскать своё спасение, а готовым к смерти быть невозможно. — Ты знаешь ответ на свой вопрос, Донхёк, — отвечает Марк словами, которые врезаются в Донхёка острыми кинжалами. Между ними повисает напряжение, и никто не хочет его ослабить. Их сказочный сон закончился и настала пора пожинать плоды безрассудства и слабости. У Донхёка нет желания спорить, доказывать что-то, да даже говорить с Марком, но уйти от него — тоже. Его всё ещё неумолимо тянет к мужчине, как тяжёлый валун, привязанный к ноге, тянет на дно утопленника. Мир потерял свои краски, а внутри поселилась вечная зима. Видеть Марка невыносимо. — Сегодня же был суд над жрецом. Присудили смертную казнь! — слух цепляет важную, но пугающую тему. Донхёк крепко стискивает зубы и смотрит в одну точку, чтобы не завыть от разрастающейся в груди боли. — Завтра будет исполнена. — А что он наделал? Не впервые слышу об этом деле, но оно настолько быстро развивалось, что я не уследил. — А вот пускай Марк расскажет, он выступал за пострадавшего. Донхёк ощущает на себе пристальный взгляд Марка, но не отвечает на него. Его сердце ещё вчера безжалостно вырвали и закопали в землю, хуже уже не будет. — Жестокое убийство под видом жертвоприношения, — если бы слова были цветом, его оказались бы серым. В них не скрывается сожаление, страх или злость, нет. Донхёк ощущает от них только усталость и осторожность. — Это случилось позавчера. Свидетели видели, что спартанский посол заходил в храм Аполлона после разговора с нашим правителем, сразу после него вошёл Джемин. Никого больше внутри не было. Что случилось никто точно не знает, но спохватившись обнаружили останки посла на пьедестале для ритуальных сжиганий. Среди них нашли застёжку с отличительным символом посла. У Джемина нет доказательств своей невиновности, его последнего видели рядом с жертвой. Суд признал его виновным. — Зачем же он это сделал? — Не признаётся. Крик застревает в горле Донхёка. Его Джемин не мог так поступить, это клевета и подстава, ведь ему незачем убивать посла. Кому он мог перейти дорогу? Донхёк не понимает и не хочет понимать, ложь окружает его всю жизнь и нет конца-края ей. Даже этот вечер сплошной обман! Но даже самая очевидная иллюзия приносит ему сильные страдания. — Донхёк, ты ведь хорошо знал Джемина? Почему так спокойно реагируешь на такие новости? — вопрос задевает открытые раны на его жалком теле. — Я верю в справедливость нашего законодательства и волю богов, — осторожно отвечает он. — Мы с Джемином росли вместе, иногда виделись в храме. Мне жаль, что произошло такое страшное преступление, но жизнь продолжается. Честные и благородные люди не должны страдать и тосковать из-за подлецов! — Вот это правильный настрой! Сердце начинает биться сильнее, когда Марк подходит ближе. Его тёмные завораживающие глаза делают слабым, но Донхёк стойко держится и притворяется, что с ним всё хорошо. Ведь его слёзы не помогут Джемину. — Можно поговорить с тобой наедине? — хрипло спрашивает Марк, а Донхёк ощущает дрожь во всём теле. Хочется прижаться к хорошо знакомому сильному телу, уткнуться носом в шею и раствориться в родном тепле. О, боги, как же сильно он любит его, что даже отстраниться не может. — Нет, — с трудом отвечает Донхёк и облизывает пересохшие губы. — Я всё сказал ещё вчера. — А я не всё. Руки Марка дёргаются, будто он хотел схватиться за Донхёка, но резко остановил этот порыв. Так правильно, так нужно, даже если не хочется. — Это не важно. Я должен уничтожить наши сердца, — Донхёк сдерживает слёзы и игнорирует огонёк боли в глазах напротив. — Не мучь себя. Я хочу помочь тебе справиться, — Марк шепчет это так чувственно, что Донхёк почти верит ему. Он прикрывает глаза, пропуская через себя миг слабости, но быстро приходит в себя. Он закончит здесь. — Пожалуйста, Донхёк. — Нет, — он качает головой, улыбается безгранично грустно и уходит к музыкантам. Сегодня на нём дорогие голубые ткани и золотые украшения. Он красивый и обаятельный, поэтому поёт и танцует под всеобщее одобрение. Пусть любуются в последний раз, ведь ничего другого Донхёк дать им больше не сможет. Он выпускает свою стрелу. * Вечер у Донхёка оборвался тогда, когда в дом явились воины из тюрьмы — Джемин пропал. Чиновники, хмельные и расслабленные, умчались раздавать приказы по поимке беглеца, но того и след простыл. Донхёк отлично справился со своей ролью — увёл начальников от работы, их подчинённые тоже потеряли бдительность из-за отсутствия контроля, и отец Джемина со своими людьми посадили парня на корабль. Теперь Джемина им не достать. Марк радуется спасению невиновного, но тоска не даёт этому чувству заполнить его всего. Его помощь в побеге для Донхёка тайна по его собственному приказу. Лучше юноше не знать. Марк ощутил на себе его боль и ненависть и не хотел снова оправдываться в его глазах. Так легче отпустить. Афины гудят, как пчелиный улий. Приговорённый к смерти за ужасное преступление сбежал из-под носа всех стражей порядка. В судействе ведутся разборки, но Марк остаётся не при делах в глазах начальников. Удивительно, но чувство вины перед Родиной его не ест. Марк предал государство, которое был готов защищать до смерти и защищал делом на войне в прошлом. За это его настигнет кара Зевса. Не мог он прикрыть глаза на несправедливость. Все, кто лично знают Джемина, не могут поверить в его вину, а доказать это оказалось невозможным. Марк будет помнить об этом до конца своих дней, ведь его вера в светлое будущее Афин пошатнулась. Прошло уже больше десяти дней, но шум всё не утихает. Напряжение чиновников не позволяет устраивать пышные приёмы и долгие веселья, поэтому Марк наслаждается тишиной и одиночеством. У него теперь есть время хорошо всё обдумать и заставить себя свыкнуться с мыслью о конце. В публичной бане обычно собирается много людей, но в этой ситуации после сумерек они пустуют. Марк занял небольшую кабинку, которых было немного и отпустил слугу. Приятные ароматы, тёплый пар и тихий звук капающей воды помогают расслабиться. С Донхёком он тоже не видится все эти дни и уже безгранично тоскует. Всё же он не смог бы, как Аид, ждать возлюбленного девять месяцев каждый год. Чувства уже затуманивают его разум, не дают нормально жить и работать. Страшно представить кого-то другого рядом, но ему придётся жениться и родить детей и забыть о том, кто милее всего мира. Он понимает это и пытается принять, но всё естество отталкивает такую участь. В дверь стучатся. — Войдите, — Марк оставляет глаза закрытыми и на ощупь хватает тонкую ткань рядом на лаве, чтобы прикрыть наготу. Дверь глухо закрывается и раздаются лёгкие шаги по мраморному полу, но ни одного слова не слышится. — Что-то случилось? — Между и вокруг нас случается слишком много всего, — родной, знакомый до каждого полутона голос звучит прямо перед Марком. Это не может быть правдой, поэтому он оставляет глаза закрытыми. Если это видение, пускай оно как можно дольше дурманит его. — Я ненавижу Вас настолько сильно, что слёзы от бессилия наворачиваются. Мне больно смотреть на Вас и горько дышать тем самым воздухом, что и Вы. Моё сердце разбилось в тот миг, когда Джемина обвинили в том, чего он не делал. О, да, Марк это прекрасно знает. Каждый его шаг ради Донхёка становится очередным ударом для них обоих. И выхода нет. Марк приоткрывает глаза, но не поднимает выше острых коленок Донхёка. Он не достойный даже смотреть на него. — Но люблю я Вас намного сильнее, — неожиданно тихо продолжает Донхёк. — Весь я состою из этой огромной любви и хочу быть с Вами хотя бы ещё один вечер. Его холодные пальцы обхватывают подбородок Марка, приподнимая лицо. Взгляд цепляется за каждую черту неизменно прекрасного лица, а сердце сжимается. Донхёк здесь, хочет остаться рядом по собственной воле без денег и просьб. Он не заслуживает этого. — Я скучаю по тебе, Донхёк, каждый миг своей жизни. Не могу думать о чём-то другом. Марк тяжело сглатывает и опускается на колени перед Донхёком. Его руки дрожат, но он упорно продолжает распутывать ремешки на чужих сандалиях и освобождает ноги. Он готов склонить голову перед человеком, который ниже его по статусу, потому что он уже полностью принадлежит ему. Любовь, по сути своей, добровольное восхождение на эшафот и передача смертоносного оружия в руки возлюбленного. Донхёк шумно выдыхает, когда Марк проводит ладонями от косточек на щиколотках до бёдер, проскальзывая под одежду. Кожа уже горячая от высокой температуры в помещении, и сегодня Марк хочет вкусить его всего, больше и отчаяннее, чем все случаи до этого, сильнее, чем даже в их первый раз, который был эмоциональным сумасшествием на двоих. Желание не застилает глаза туманом, в памяти навсегда останется каждая деталь этого уникального вечера. Марк наконец-то готов принять то, что он любит Донхёка не меньше, чем любят его. Тепло разливается в крови божественной магией. Он осторожно снимает обычные железные застёжки на хламиде жёлтого цвета — солнце Донхёку к лицу. Когда все ткани соскальзывают с тела, Донхёк взволновано задерживает дыхание. — Ты должен знать кое-что очень важное, — Марк берёт его лицо в ладони и смотрит прямо в орехового цвета глаза, где рождаются новые звёзды. — Я люблю тебя, всем сердцем люблю и буду любить не смотря ни на что. Слова легко соскальзывают с языка, от них будто крылья вырастают за спиной, хотя раньше казалось, что признание способно вспороть горло и обречь на неминуемую гибель. — Марк, — поражённо зовёт Донхёк и слабо улыбается. Он светится неземной радостью, приподнимается на носочки и замирает тёплым дыханием на губах. — Я тоже люблю тебя. Их тела прижимаются близко-близко, Марк крепко обнимает вокруг гибкого стана и рассыпает мягкие поцелуи по шее, ключицам, плечам и груди. Донхёк ему на ухо дышит тяжело и коротко вздыхает от каждого касания губ к коже. Хочется до конца времён делать его счастливым и никогда не причинять боль, ведь настоящая любовь бывает одна и на всю жизнь, и отпускать её нельзя ни при каких обстоятельствах. Они ложатся на лаву, Донхёк извивается под умелыми, но сейчас дрожащими руками, и тянется за поцелуями в губы. Жар возбуждения смешивается с теплом пара, пот покрывает кожу, и снова у Марка на языке остаётся соль. — Марк, я хочу почувствовать тебя внутри. Я готовился… Прошу, — Донхёк стонет и направляет руку Марка вниз по своему телу, проводит по груди, впалому животу и отпускает возле таза, недвузначно раздвигая свои бёдра. Тяжело сглотнув, Марк наклоняется и оставляет несколько засосов на мягкой и ароматной коже, пока проникает двумя пальцами внутрь. Донхёк выгибается и подаётся назад в попытке сильнее насадиться — и правда хорошо растянут. До сих пор сложно поверить, что этот восхитительный юноша готов полностью отдаться ему: и телом, и душой. Марк смазывает себя маслом и медленно проникает. Донхёк протяжно тихо стонет, закатывает глаза и сильнее сжимает пальцами плечи, впивается ногтями в кожу. Сердце стучит громом Зевса в ушах, Марк начинает ритмично толкаться и прижимает к себе ещё ближе, ладонями гладит бока, поясницу, скользит к округлым ягодицам, кусает ключицы. Они стонут в унисон, мокро и с языком целуются, сплетают ладони в надёжный замок. Донхёк обхватывает Марка ногами, будто хочет слиться с ним воедино. Медленно и сильно кончают в один миг, смотря прямо в глаза друг другу. — Я люблю тебя, — хрипло шепчет Марк и из последних сил удерживает себя на локтях над взмокшим и растрёпанным Донхёком. Его кудрявые волосы делают его похожим на самого невинного юношу, и только Марк может делать с ним такие интимные вещи. — И я люблю тебя. Давно и сильно. Донхёк ослабшими руками обнимает его за шею, тянет на себя и довольно улыбается. Марк опускает голову ему на тяжело вздымающуюся грудь и оставляет короткий поцелуй над сердцем. Сердцем, которое он будет бережно хранить. * Если бы Марк знал, что это был их последний вечер, он ни за что бы не отпустил Донхёка. У него не получилось разгадать знаки или заметить что-то неладное, поэтому позволил уйти в надежде на скорую встречу. Но на следующий день дом Донхёка оказался пуст, Диодор — слуга Донхёка — сказал, что хозяин уехал навсегда. Непонимание и боль иголками застряли во всём теле Марка, они до сих пор не дают ему дышать и искренне улыбаться. Прошло много времени: лето сменилось осенью, осень — зимой, и сейчас за окнами цветёт весна. Марк уже оставил свои попытки узнать, где сейчас Донхёк, и двигается дальше. Работа в судействе не заканчивается, всё идёт нормально, а дыру в сердце, которую оставил после себя Донхёк, пытается закрыть юная и милая дочка главного архитектора Акрополя. — Она любит Вас, Марк, — говорит мужчина во время совместного обеда. — Считаю, что это удача, что моя дочь искренне хочет быть с мужчиной, которого и я ей желаю. Вы мудрый, зрелый и ответственный. Я был бы счастлив, если бы этот брак состоялся. — Для меня честь быть избранником сердца Вашей дочери и то, что Вы столь хорошего мнения обо мне, — отвечает Марк. Он уже принял решение, которое тяжким грузом лежит в его груди и давит, давит, давит. — Она стала дорогой и для меня, потому я, с Вашего позволения, вскоре приду со сватами. — Чудесно, просто невероятно! — довольно улыбается архитектор и потирает ладони. — Мы будем ожидать с нетерпением. Пути назад нет. Марк кивает с ответной улыбкой и молится, чтобы этот брак не убил его окончательно. На самом деле, девушка ему и правда симпатична. У неё длинные русые волосы, персикого цвета кожа, мягкие черты лица, большие глаза оливкового оттенка, округлые бёдра и грудь, лёгкая хода, приятный голос. С ней можно поговорить и о чём-то повседневном, и об искусстве, и о бренности жизни. Она считает, что Марк хранит в себе слишком много тоски, но всё равно принимает таким и смогла даже полюбить. Вот только сам Марк не может перестать выискивать в ней родные черты и не находить. Ему больно обнимать её и не ощущать нужных изгибов. Всё не так. Не так. Очень скоро они обручились. Приготовления к свадьбе идут полным ходом, а Марку не прекращают приходить поздравления. Празднование обещает быть пышным и многолюдным, но это не радует совсем. Марк привычно сидит на берегу моря, где когда-то встречался с единственной своей любовью (даже имя вспоминать больно до темноты перед глазами), и читает письма. Большинство из них по работе, есть очередные поздравления и одно без подписи. Последнее привлекает внимание больше всего. Марк разворачивает его и начинает читать. "У меня всё хорошо, надеюсь, у Вас тоже. Берега Понт Эвксинского почти так же прекрасны, как и Греции. С другом мы устроились и живём не хуже, чем дома, что стало для меня неожиданностью. Он рассказал мне о Вашей роли в спасении, и я не могу поверить, что так ошибался! Почему Вы мне не рассказали? Теперь мне невероятно стыдно за гнев и обидные слова, что Вам пришлось стерпеть, прошу, простите меня. Но, как я и говорил в нашу последнюю встречу, я люблю и всегда буду любить. И ждать. Вы знаете, у кого можно узнать нужное направление. Твой Д." Пальцы, сжимающие папирус, немеют от радостного волнения. Неужели это и правда Донхёк? Его Донхёк. И он его ждёт, всё ещё хочет и теперь знает всю правду. Вновь становится легко и тепло, Марк аккуратно сворачивает письмо и смотрит на спокойное море. Всё, что он хотел знать, написано изящной рукой Донхёка и теперь прочитано. Даже на таком огромном расстоянии они всё ещё связаны своими чувствами. Теперь всё будет правильно, Марк знает, что ему нужно делать.