teenage dirtbag

boneles_s — MAKE ME RICH.

«Продолжай делать из меня того, кем я не являюсь».

Всё вокруг плыло настолько, что вместе с картинкой перед глазами качалась и его голова. Будто он ехал в машине и нарывался на кочки. Дотронувшись до своего лица, Чонгук понял, что не ощущал ничего. В буквальном смысле. Он даже подумал, что словил деперсонализацию. Но всё быстро встало на свои места, стоило Чимину окликнуть его: — Чонгук! Он смеялся. Звонко, будто был счастлив. Хотя, быть может, под кайфом Чонгуку казалось, будто тот смеялся. Может Чимин вообще плакал, а? — Что? — спросил Чонгук с прищуренными глазами. Собственный голос показался ему чужим, далёким, словно принадлежал кому-то ещё — будто кто-то застрял в его теле и хотел выбраться наружу через грудную клетку. От этого всё внутри распирало, теснило, отвлекало. — Я не чувствую своих рук… — Чимин продолжал громко смеяться. Он сильно наклонился вперёд и едва держал равновесие, в то время как Чонгук сидел напротив него и пытался не свалиться назад из-за потери ориентации. Тоненькая одноместная кровать совсем не подходила для того, чтобы на ней свободно разлеглись двое. Хотя, если честно, Чонгук не понимал, как на ней умудрялся спать один Чимин — может быть, поэтому он предпочитал ночевать где угодно, но не дома. Сейчас, правда, выбора у него особо не было. Теперь, когда с ними больше не было Чонина, не к кому было банально пойти потусить. Несколько дней назад от общих знакомых Чонгук узнал, что Чонин вообще перестал устраивать вечеринки. Сначала на предложение собраться вместе придумывал отговорки, затем вежливо отказывал, а потом вовсе — открыто посылал нахер. После ссоры с Чонином Чонгук быстро нашёл Чимина и сразу же рассказал тому о случившемся. Чимин не удивился, хотя явно остался разочарованным. Да и Чонгук, честно говоря, тоже. И вовсе не из-за хаты и денег. Чонина просто не хотелось терять. Блять, хотя бы не его. Спустя некоторое время Чимин вскользь, между делом, упомянул: — Мелкий совсем ахуел. Перестал отвечать на звонки. Чонгук осторожно уточнил: — Что теперь? — Да ничо. Похуй. Он всегда был не особо надёжным. Поэтому мы с Джином его с собой не брали. С собой — это грабить аптеки и воровать в магазинах. Чонгук понял сразу, потому что сам регулярно ходил с ними. — Вы же не будете, не знаю, — он попытался подобрать нужное слово, — мстить? Чимин засмеялся: — Что за херня, детка? Конечно нет. Мне похуй, жалко только что в его доме не потусить. Девочкам малолетки и так никогда не нравились, а Намджун вообще счастлив. Но если он приползёт обратно, я лично устрою, чтобы свои извинения он сожрал с кровью. Чонгук был зол на Чонина. До сих пор. За то что бросил их, за то что выбрал Юнги… Но в тот момент его сердце сжалось и он подумал про себя: «Хоть бы Чонин не подумал извиняться». Хоть первое время Чонгук злился до зубовного скрежета, то сейчас он сумел успокоиться и забыться. Было в уходе Чонина и свои плюсы: Чонгук наконец-то смог побыть с Чимином наедине. Пусть и на такой... тесной кровати. «Блять, как здорово», — лениво подумал он. Просто сидеть рядом с Чимином и быть частью его жизни. — Я не чувствую своё лицо… Д-дай мне, — попросил Чонгук. Его распирало от смеха. Чимин протянул маленький баллончик, в то время как Чонгук пытался понять, в какой стороне находилась чужая рука — настолько всё плыло перед его глазами. Он посмеялся со своей глупости и наугад потянулся навстречу. Баллончик сразу оказался у него в ладони. Чонгук поднёс его к губам и сделал глубокий вдох, после чего громко засмеялся и покачал головой. Комната быстро начала превращаться в подобие картины Ван Гога: цвета стали слишком яркими и насыщенными, линии каждого предмета заострились и отточились, как в самых запоминающихся шедеврах импрессионизма; компьютерный стол и вовсе поплыл куда-то в сторону. Чонгук едва понимал, где и с кем находился. — В моей голове противный звон, — смеялся он, потирая виски. — Такой, знаешь, громкий! Бум! Бум! Бум! Чимин засмеялся вместе с ним, и их смех слился воедино. Он вдохнул намного больше спрея-очистителя, чем Чонгук. Но от этого последний менее трезвым себя не чувствовал. Сначала Чонгук скептически отнесся к идее попробовать что-то подобное, но Чимин заверил его, что делал это много раз и всё было хорошо. Он даже рассказал ему, что у Джина, — у того самого, который делал ему пирсинг, — есть зависимость от сиропа от кашля. Чонгук тогда был трезвый, поэтому посмеялся и назвал Джина придурком. Сейчас, когда он находился под кайфом, он начал понимать зависимость друга. Потому что в какой-то момент своей жизни начал чувствовать то же самое. — Хочешь, стукну тебя, чтобы он пропал? — Ты дурак? Как это поможет? Чимин кое-как обрёл равновесие — весьма вовремя, потому что иначе бы просто свалился с кровати. Он подполз поближе к Чонгуку и заговорщицки прошептал: — Веришь мне? — Тебе? Всегда верю. — Если не веришь, ударь меня первым. У меня тоже звон. Бам-бам! — Да я верю. — У Чонгука в глотке затих смех. Потому что с такого близкого расстояния красивое, словно маслом написанное лицо Чимина было видно особенно хорошо. И даже плыло не так сильно. Правда, почему-то было разноцветным. — Но ты всё равно ударь. Чонгук вытянул руки и толкнул — предположительно, плечи. Может быть, это был бок или спина. Он не смог разобрать, всё было деревянное. — Бьёшь как девчонка. Давай в лицо. — Девчонки круто бьют, — заспорил Чонгук. И вспомнил свою сестру. — Мне прогуляться до Эри, чтобы она сделала это правильно? Чимин знал, куда давить. Чонгук вспыхнул, разозлился, занёс руку и что есть силы ударил Чимина в скулу. Вышло не шибко сильнее, но ребро ладони обожгло болью. Чимин потёр раскрасневшееся лицо и сказал: — Надо поставить тебе удар. — Я чувствую! — Что ты чувствуешь? — Руку! — Хочешь почувствовать лицо? — Да! Взгляд не успел отследить, что Чимин собрался сделать. Уж больно стремительно было движение — особенного для того, в ком половина банки спрея-очистителя, пачка сигарет, пиво и блистер успокоительного. Или что он там успел принять — Чонгук физически не мог уследить, что лезло Чимину в рот. Лицо от чужого удара тут же вспыхнуло и закололо. Это было похоже на поток горячей воды после целого дня на холоде — или, может, это была взрывная карамель. Или кончик ножа, которым было приятно почесать кожу. На какое-то мгновение в глазах даже прояснилось — и он увидел довольное лицо Чимина. А за ним — зеркало, в котором другой Чонгук замер с открытым ртом и красными, как ягоды барбариса, глазами. Это... было ужасное зрелище. Но он не успел испугаться. — Я почувствовал! — закричал он и несколько раз ударил по матрасу кровати, на которой они сидели. Его трясло и распирало настолько, что хотелось прыгать от радости. — Ударь меня ещё раз! Давай! Чимин громко засмеялся и, не особо раздумывая, ударил снова. Кулак прошёлся по скуле — так сильно, что Чонгук отшатнулся назад и ударился виском об прикроватную тумбочку. Голова тут же противно зазвенела, будто кто-то начал ковыряться в его черепной коробке. Скула горела огнём, будто Чонгук сильно обжёг её. После такого всегда оставались синяки, но Чонгуку было всё равно — просто хотелось чувствовать хоть что-то. — Я правда чувствую! Сука! — продолжал кричать он. Чимин тем временем вдохнул спрей, после чего прошептал: — Ударь меня тоже. Хочу почувствовать своё блядское лицо. Ему даже не пришлось его злить — Чонгук мигом исполнил чужую просьбу. Его кулак почти задел губу Чимина, а из-за кольца на пальце Чонгука у него и вовсе засочилась кровь. Но страха внутри не было. Наоборот, внутри плескалось что-то приятное, будто только-только зародившаяся жизнь. Чонгук взял баллончик и вдохнул спрея, чувствуя, как сильно химия сдавила его стенки горла. Будто он задыхался, но вовсе не из-за отсутствия кислорода. — Только не помри мне тут, бабушка расстроится, — предупредил его Чимин. — От этого кто-то умирал? — Конечно. — И как часто? — Один раз. Чонгук расхохотался и всё-таки свалился — но не на пол, а на колючие коленки Чимина, пахнущие химией, едким запахом пота и хмеля. Наверное, от него тоже так пахло: они целый день проводили вместе и слепились в одного огромного пьяного человека. Теперь, когда в тело вернулась чувствительность, Чонгуку начало казаться, что он чувствовал и Чимина тоже: горячую кровь на краешке рта, тупую боль в черепе, горячее дыхание на коленках. А Чимин, наверное, чувствовал пожар на лице, сухость в горле и какое-то больное, неправильное счастье. Он не понял, сколько они так пролежали. Из глоток ещё долго рвался смех, но потом его заменили смешки, тоненькие ухмылки и, наконец, слабые улыбки. Комната Ван Гога превратилась в унылый скетч на задней странице тетрадки — блёклый и некрасивый, измятый у подоконников и с кляксой кофе на полу. Или, может быть, крови. Чимин гладил его волосы и клевал носом. Краски схлынули и с его лица тоже — как будто он превратился в столетнего старика. Глаза были чёрные и пустые. Может быть, он даже умер. — Ты же меня не бросишь? Не оставишь одного? — спросил Чонгук, когда почувствовал, что в сердце завозился страх. Стало тревожно. — Я никогда не собираюсь, детка. Что за бред? — Ты всегда уходишь. Оставляешь меня одного. — Но возвращаюсь же. — Иногда мне кажется, что однажды ты просто не вернёшься. — Куда бы я ни делся, — сказал Чимин очень тихо, — я потащу тебя за собой. Мы с тобой в одной лодке, помнишь? Или даже в одной могиле. — Эри ты так же говорил? — не смог не подколоть Чонгук. Чимин рассмеялся: — Эри глупая и ветреная. Она хороша только тогда, когда раздвигает ноги. Чонгук почувствовал, как всё внутри закипело от ревности. Как будто пожар с щёк перебрался во внутренности и воспламенил всё, что было пропитано спреем-очистителем. Он уверенно сказал: — Тебе не нужна Эри. — Не нужна, — легко согласился Чимин. — У тебя же я есть.

MISTA PLAYA — LOVE ME?

Чимин ухмыльнулся и, притянув его за подбородок, вгрызся в чужие губы. Чонгук замычал, но вскоре обвил его шею руками. Сквозь поцелуй он даже почувствовал стальной привкус крови Чимина, которая оказалась слаще любой конфетки. Или, быть может, так ему показалось только потому, что он был под кайфом. Их поцелуй не был трепетным или нежным. Чимин будто пытался сожрать его, толкая свой язык в рот Чонгука и не чувствуя сопротивления. А он и не думал его останавливать — хотелось того же. Их последняя связь в доме Чонина, так и не закончившаяся сексом, была лишь началом, — Чонгук это чувствовал все эти недели. Когда всё, что он мог делать — это лезть на потолок и выть от боли, которая не давала ему даже глаз сомкнуть. Чимин тогда демонстративно ушёл к Эри, оставив Чонгука одного: брошенного и одинокого, на чужой блядской постели и с ноющей болью внизу. Чонгуку она ещё долго напоминала о том проклятом дне. Он помнил, как после этого начал шариться в интернете в попытке найти хоть какие-то ответы. К счастью, форумы и статьи с тематическими сайтами оказались куда более полезными, чем какая-нибудь книга — которой воспользовался бы Чонгук из прошлого. «К чёрту эти ебучие книги по анатомии и физиологии», — раздражённо подумал он, вбивая в поисковик: «Как подготовиться к первому сексу». А потом до него дошло… Точно, он ведь даже не был толком подготовлен для того, чтобы в него что-то входило. Палец Чимина был едва мокрым, можно сказать даже сухим, поэтому и вошёл с болью. Тут нечему было удивляться. Поэтому Чонгук решил попробовать сам. Заперся в своей комнате и голым лёг на кровать, расставив ноги в разные стороны. Он закрыл глаза и представил, как Чимин нависал бы над ним сверху, опаляя жарким дыханием его чувствительную шею. У Чонгука быстро встал, и он, плюнув на руку, начал медленно себя ласкать. Пробовал, изучал — как ему больше нравилось. А в голове крутился один лишь Чимин. Потом он попробовал растянуть себя мокрыми от слюны пальцами, но понял, что это было слишком больно. Будто кто-то пытался настойчиво засунуть в него гвоздь. Первая попытка оказалась неудачной. Второй раз произошёл на следующий день. Чонгук, украв лубрикант, пачку сигарет и виски в магазине, снова заперся в комнате. В этот раз всё прошло куда более удачно: вязкой смазки хватило, чтобы он со сравнительной лёгкостью смог засунуть в себя палец. Но это всё равно приносило дискомфорт, и не было и речи о том, чтобы попробовать добавить второй или заменить пальцы членом. Невозможно было найти простату — не под таким углом и не с туманом в голове от выпитого виски. Чонгук понял, почему Чимин так категорично отказывался быть снизу. А был ли он вообще снизу? Или хотя бы с другим парнем, чтобы понимать, как это работало? Когда баночка смазки полетела вниз, к остальному хламу на полу, Чонгук сам ответил себе на этот вопрос. Он даже подумал на мгновение: «А может, к чёрту это всё?». Слишком боязно. Но потом вспомнил об Эри и других девчонках, когда-либо привлекавших внимание Чимина — тех, кому не нужно было заморачиваться подготовкой. Достаточно просто захотеть и не забыть натянуть презик. Но Чонгук не был девчонкой. И если он хотел, чтобы с Чимином всё получилось, ему нужно было позаботиться о себе. Поэтому в тот день он снова потянулся за лубрикантом. Сейчас, тяжело дыша и позволяя Чимину стянуть с себя рубашку, Чонгук благодарил прошлого себя за смекалку. И за то, что перед встречей с Чимином провёл в ванной комнате на пару часов больше, чем обычно. Это было единственное, что происходило у них не спонтанно — и не по инициативе Чимина. Чонгук впервые чувствовал, что хотя бы немного владел ситуацией. И поэтому чувствовал себя уверенно. — Снова остановишься, когда станет страшно? — подколол Чимин, слегка отстранившись. — Нет. Теперь — никогда не остановлюсь. — Хорошая детка. — Чимин улыбнулся. — Значит, и я никуда не денусь. Это напоминало сделку. Но Чонгук подумал: это всё была лишь малая цена за то, чтобы Чимин всегда был рядом. Он тем временем отстранился, чтобы стянуть с себя футболку. Под ней оказалось молодое, подтянутое тело — неидеальное, истощённое пьянками и зависимостями, но по-прежнему идеальное в глазах Чонгука. Тот уставился, почти не моргая, и прикусил губу. Рот наполнился слюной. Бледная, почти серая кожа, тени которой были очерчены, как будто угольным карандашом; увитые мышцами руки, синие-синие вены на предплечьях и животе; полоска чёрных волос почти до пупка. Кажется, прошла вечность, как Чонгук залип на тело Чимина, нависшее сверху. — Чего лежишь, как мёртвый? Или ты хочешь в одежде? — усмехнулся тот, после чего потянулся навстречу, чтобы сжать Чонгуку щёки. — У тебя такой мокрый рот, я бы многое с ним сделал. Чонгук сглотнул слюну и почувствовал, как от лёгких прикосновений у него начал вставать член. Чимину совсем ничего не нужно было делать: Чонгук хотел его даже когда просто смотрел. — С-сейчас… Следом за футболкой на пол полетела его толстовка, а потом и лёгкая майка. В комнате оказалось слишком холодно для разгорячённой от похоти и препаратов кожи. Она покрылась мурашками, и вдобавок продолжала побаливать от ударов. Всё перемешалось и чувствовалось в сто крат сильнее, но Чонгук не жаловался. Да и Чимин выглядел таким же побитым, но не менее радостным и счастливым, чем он. Чимин, будто прочитав чужие мысли, спросил: — Хочешь, ещё раз могу тебя ударить. Может тогда ты перестанешь витать в облаках, блять. Чонгук часто-часто закивал и даже тихонечко застонал. Его начала возбуждать чужая раздражительность. Ему нравилось бесить Чимина. Тот замахнулся и снова ударил его — так, что в голове противно зазвенело. Комната на мгновение потухла, будто кто-то разбил лампочку. Острая боль, будто тысячи стеклянных осколков одновременно вонзились в его тело, начала распространяться везде — даже там, внизу. Чонгук почувствовал, каким твёрдым и чувствительным стал его член. Из-за этого нижнее бельё намокло, и он захотел поскорее от него избавиться. Но не мог. — Блять, — выругался Чонгук, зашипев от боли. — Нравится? — с ухмылкой на лице спросил Чимин, прекрасно зная ответ на свой вопрос. — У тебя кровь на лице. Чонгук услышал чужие слова сквозь пелену возбуждения. Он тут же дотронулся до своей щеки и пальцами стёр кровь. Видимо, это всё были ногти Чимина. — Дай мне, — попросил тот, схватив Чонгука за руку. Чимин посмотрел на него сверху вниз своим тёмным взглядом, поднёс руку к губам и слизал чужую кровь. Прикрыл глаза, откинул голову назад и громко застонал. От такого вида внутренности словно кипятком обдало. Холодно больше не было. Было очень жарко. Чонгуку чужое безумие даже пришлось по душе. Потому что он чувствовал то же самое. — Чёрт, у тебя такая сладкая кровь. — Это... неправда. Она не может быть такой. — Да? Тогда, может, попробуешь? Чимин снова поцеловал его. Губы засаднили, вспыхнули, как бензин от спички. Зато в голове стало легко — ведь все мысли рассеялись, сомнения истоптались. Своя же кровь на чужих губах — ужасно хорошо. Потрясно. Не сладко совсем, но Чонгук всё равно поплыл. Руки Чимина коснулись бока и живота, вдавили горячие пальцы в тощую плоть — от такой боли тоже сносило, и Чонгук застонал. — Ниже. — Ниже? — Да, хочу твои руки... там. — Вот оно как. — Чимин усмехнулся, а потом поднял руки выше — к соскам. Огрубевшая кожа на кончиках пальцев на совершенно мягкой, чувствительной груди оказалась ещё одной приятной пыткой. — Тогда, блять, попроси как подобает. Чонгук от чужих слов выгнулся, и его грудь оказалась почти близка к губам Чимина. Тот усмехался, будто забавлялся происходящим. Чонгук всегда считал, что его ухмылка означала озабоченность. Но Чимин, кажется, действительно был таким от природы. Он высунул язык и коснулся чужого соска, совсем-совсем на мгновение. Потом отстранился, будто играючи. Чонгуку эта секунда показалась бесконечностью — настолько тепло и мокро стало там, где был язык Чимина. Его соски, однако, оказались очень чувствительны к подобным ласкам. — П-пожалуйста… — просил Чонгук сам не зная чего. Наверное, чужих рук на своём члене, или языка на сосках, а, быть может, и всё вместе. Такое вообще было возможно? — Пожалуйста что? — Чимин выпустил короткий смешок. Его глаза превратились в два маленьких полумесяца, а на устах застыла широкая ухмылка. Ему нравился Чонгук-девственник. Было в этом что-то непорочное и чистое, будто белый и никем не тронутый лист. И ты являлся первым человеком, который бы на нём что-то нарисовал. — П-потрогай меня… Мой ч-член, — наконец, смог выговорить Чонгук. Чимин своей задницей был почти близок к его возбуждению, но почему-то не спешил садиться на него, как это обычно любил делать. Хотя Чонгук пока даже и не догадывался, что тот задумал… Чимин ещё раз сверкнул своей ухмылкой и подозрительно начал отстраняться от него, опускаясь вниз. Чонгуку эта загадочность показалась странной, но вскоре все слова потеряли какой-либо смысл. Чимин, стянув с него джинсы и последнюю часть одежды — нижнее белье, поцеловал его член. Так нежно и трепетно, как не целовал губы. К члену Чонгука губы прикасались впервые. Оттого и ощущения были обострены до предела. Вскоре губы заменил высунутый язык. Чимин не собирался сосать ему этим вечером, но хотел поиграть с ним чуточку дольше. Он лизал головку его члена, будто уже сотни раз это проделывал; будто каждый его вечер заканчивался сосанием чужих членов. — Ч-что ты д-делаешь? — сквозь стоны смог выговорить Чонгук, хотя потом этот вопрос показался ему до ужаса глупым. Чимин засмеялся и, оторвавшись от его члена, ответил: — Ты же сам попросил потрогать тебя. Но не так таким образом же! Чонгук хотел было возмутиться, но не смог — не нашлись силы. Вместо этого из него вырвался хриплый вопль, когда язык Чимина продолжал лизать головку члена. Там, внизу, чувствовалось так, будто вулкан вот-вот взорвётся. Чонгук выгнулся и поддался вперёд, к чужим губам. Впервые хотелось, чтобы его член взяли полностью в рот. — П-пожалуйста… — скулил он, будто в бреду. Давление языка было сильным. Чимин чувствовал солоноватый привкус предэякулята, но это даже возбуждало. У него самого член уже начал давить на ширинку джинс, но он и не думал останавливаться. — Ещё раз. Скажи ещё раз, что ты хочешь, — оторвавшись от его члена, промолвил Чимин. Он тяжело дышал, но голос его был ровным. В отличие от Чонгука, который сорвал его из-за громких стонов. Он сглотнул скопившуюся слюну и только потом ответил, как подобало: — П-пожалуйста, отсоси мне. Чимин выпустил короткий смешок. А потом снова опустил голову вниз. В этот раз он взял глубже, беспорядочно проводя языком по горячей коже, обвитой пульсирующими венами. Едва ли тепло шероховатой ладони можно было сравнить с мокрым теплом рта, нежными стенками обволакивающего его член. Чонгук в очередной раз раскусил свою губу в попытках заглушить медленно растекающееся по нему сумасшествие. Возможно, если бы не кайф, проевший бредовую голову, и если бы его член сейчас сосал не чёртов Пак Чимин, то не пришлось бы собирать себя по кускам. Хотя, если бы это был не Чимин, этого бы вообще не произошло. Чимин слегка отстранился, сглатывая слюни с привкусом Чонгука, но тот неожиданно резко схватил его за волосы и надавил вниз. По очевидному направлению к паху. — Что ты... — Блять, я не могу терпеть... — почти обречённо простонал Чонгук, зажмурившись от звона в ушах, вызванного собственным голосом. — А ты становишься жадным, — ухмыльнулся Чимин, зачёсывая назад взлохмаченную чёлку. — Хотя, ты всегда был таким. Он неожиданно резко приподнял Чонгука за бёдра, и вобрал в себя его член по самые гланды. Так, что у самого слёзы наворачивались. Чимин опускался и поднимался по основанию, смыкая пухлые губы у самой головки. Как ни крути, это оказалось тяжелее, чем он представлял: узкий рот Чимина едва ли был приспособлен к такого рода развлечениям, но разве это могло его остановить? Конечно же нет. У самого невыносимо ныло, и он хмурился, когда ловил очередную волну возбуждения по всему телу. Стоны, звучащие по ту сторону, лишь сильнее распаляли. Хотелось уже поскорее освободиться от липнувшей к коже одежды. Чонгук смотрел то в потолок, то на пушистые блондинистые волосы, и не мог привыкнуть к тому, как холодела и тут же горячела его плоть, лишённая желаемых губ и вновь стиснутая ими. Он ощущал, как с каждым касанием тело его становилось одним большим порывом, что скоро достигнет своего критического состояния. — Чимин, хватит, я с-сейчас... — Чонгук вздрогнул, когда Чимин лишь настойчивее припал к нему, до синяков стиснув елозившие по простыне бёдра. Пара красных засосов, оставленных на внутренней их части, жгли и кололи, но едва ли они могли заменить Чонгуку ласковой и жестокой боли экстаза. Прошипев что-то невнятное, Чонгук что есть мочи стиснул ладони, которым нигде в этой сальной постели будто не было места. Не было места его крикам, его стонам, его расплавленному лицу, искрящимся глазам. Не было боли, не было чувств. Да и Чимина рядом с ним не было. Он вроде в пространстве, но одинаково бесплодно и невесомо. Может, так влиял дурман, нависший над тёмной комнатой, но ему хотелось завыть так громко, чтобы всё в этом мире под звуковым штормом прогнулось и сгинуло, к чёрту. Чонгук только что кончил, но не почувствовал облегчения. Он вновь посмотрел на Чимина, смаргивающего липкую вязь со своих длинных ресниц, и завис на мгновение. Из него тут же вырвалось нелепое и привычное: «Прости». Он приподнялся и обеими ладонями обхватил лицо напротив, стирая с него кляксы спермы. Чимин как-то неправильно молчал, пока Чонгук размазывал своей кофтой картину, которую натворил. — Ты... злишься? — осторожно спросил он, вглядываясь в столь облюбленные глаза, подсвеченные контуром лунного блеска. Чимин хмыкнул и двинулся вперёд, откинув его обратно на постель. Чонгук вздрогнул от неожиданности. — Тебе охуеть как жаль, да? — шепнул куда-то вглубь его шеи Чимин. — И именно поэтому у тебя снова встал? Чимин провёл пальцем по его томным губам, поддевая их вверх кончиком пальца и размазывая скопившуюся слюну и кровь. Он явно был на пределе, и от этого Чонгук чувствовал себя желанным. Он был не против и того, что Чимин просто пользовался им. Но ведь из всех возможных вариантов только они сейчас напротив друг друга, — вспотевшие и разгорячённые — делили одну кровать и жаркими касаниями утешали своих подкожных монстров. Чонгук смотрел и не мог оторваться от нетерпеливого Чимина. Мысли об этом вытесняли закрадывающуюся в закоулках сознания тревогу. Это был его первый раз. Первый раз, когда они дошли бы до конца. — Я дам тебе несколько секунд, — прозвучали насмешливые, но привычные в полутонах правды и мифа слова Чимина. Он искал живое подтверждение всему, что делал. Словно мир был недостаточно реален, а стояк Чонгука ровным счётом ничего не значил. — На что? — На раздумия. — Он пожал плечами, нервно выдёргивая из своих штанов кожаный ремень. — И они уже прошли. Воспользуйся Чонгук двумя этими несчастными секундами, мысли бы по узким тропам и извилистым дорожкам воспоминаний вновь привели бы его к отпечатанным на белом лице карим ореолам, в которые падали сгоревшие куски собственного «Я». Любая дорога, длинная или заваленная камнями, вела к Чимину. Чонгук любил в нём всё и в то же время столь же презирал его, потому что это «всё» не могло принадлежать ему без остатка. Сверху полились струи леденящего лубриканта, появившегося в руках Чимина из какой-то тьмы полок. И под тонким, едва ощутимым шлейфом сырого опьянения, под застилающей его тенью ему чудились какие-то другие миры. Чимин присунул ему два пальца сразу, стенки ануса послушно раздвинулись, и Чонгук понял, что растлевать себя одному в холодной ванне оказалось не настолько впечатляюще, как на скрипящей койке с Чимином. — Уже достаточно, — хриплая речь содрогающегося Чонгука была направлена вглубь простыней. — Обижаешь. Мой член гораздо больше, — съязвил он и добавил третий, чем вызвал новую порцию возгласов со стороны подушки. — Или тебе напомнить? Посмотри, добавил он, буквально выдернув Чонгука из укрытия. Посмотри. Схватив его руку, он провёл ею по себе. Чонгук покраснел до кончиков ушей, благо, в тени серых стен это было незаметно. Только Чимин видел его насквозь, всё в Чонгуке было в отношении него очевидно. Разве он мог разочаровать его ожидания? — В-всё нормально... — выдавил из себя он и притянул к себе ногами. — Я... готов. — Не смей потом ныть, понял? Сначала он вставил только головку, а потом с размаху засадил чуть ли не по самые гланды, заставив Чонгука выгнуться, как разбуженную толчком пружину. Боль и наслаждение смешались в одну кучу, перед глазами замело слезами. Все тренировки в один момент посыпались прахом: до одури было больно. — М...медленнее. Ах, — вскрикнул он, прикрыв лицо руками. — Б-больн... — Ебать... Даже не думай об этом, — яростно прорычал Чимин. Его голос стал раскалённым, как металл, подожжённый огнивом. — Расслабься, понял? — Не могу... — Открой рот. Чонгук послушно приоткрыл рваные губы. Чимин тут же припал к ним, но в этот раз нежно и, как думал Чонгук, утешающе. Ладонями по телу, он задевал твердыню сосков, по впалому торсу. Скользящие прикосновения прогнали из него назревающий страх. Чимин продолжил двигаться, не отрываясь от его губ, но уже медленно, растягивая каждое движение. Он утопал в беспамятстве. Чонгук обнял Чимина, обеими руками схватившись за его спину. Кусая и зализывая оставленные на шее Чонгука гематомы, Чимин спускался ниже, проводя языком по ямочкам ключиц. — Как же охуенно, когда трахаешь без презика. — Лицо его покрыла довольная гримаса, разрезанная несимметрично широкой сумасшедшей улыбкой, похожей на оскал. — Быстрее, Чимин, — отозвался Чонгук. Его речь становилась всё тише оттого, что он стонал без остановки. — Сделай, как ты хочешь, а? Я жду. — И снова брал младшего на слабо. Чимин вытащил член из сочившегося смазкой ануса, чем вызвал чужое недовольное мычание, и сел на кровать, постукивая пальцами по своим бёдрам. Чонгук нехотя заставил себя встать, отлипая от простыни, и на коленях придвинуться к нему. Его смущению не было предела. Сколько же Пак Чимин стал бы принуждать его кромсать гордость и озвучивать вслух дурацкие пошлости, о коих хотелось просто думать, а не говорить? Чонгук оседлал столь желанные в запретных снах бёдра Чимина, от стыда спрятав лицо в изгибе его шеи. — Детка, если я атрибут мебели, то так и скажи, — рассмеялся он, до электрических вспышек разглаживая ладонями и сжимая в них его ягодицы. Чонгук выругался и, раздражённо схватив член Чимина, насел на него, но тот выскользнул и прошёлся по пояснице, из-за чего Чимин болезненно простонал. — Всему тебя учить надо. Схватив Чонгука за талию, он резко вошёл в него во всю длину, попав ровно в пульсирующий комок простаты. Чонгук столь сильно погряз в возбуждении, что из глаз попадали звёзды. Крохотные плевочки, описавшие кривыми линиями его красные щёки, на вкус были солёными и совершенно отвратительными. — Двигайся. И Чонгук поднялся вдоль, вновь опустился, но это теперь было ещё тяжелее. Сил вообще не осталось, голова гудела, а боль постепенно концентрировалась в тех местах, где были оставлены удары. Тошнота подступала к горлу. Но это была другая тошнота, не та, которая поражала желудок и дарила ощущение пустоты после, а та, которая забивала поры и заставляла биться в припадках ненависти и злости. Чонгук ещё никогда не чувствовал столько сильных эмоций сразу. Никогда так сильно не хотел сдохнуть. — Не елозь, сука, я скоро кончу, — приказал Чимин, облизывая губы. Где только сегодня не был этот язык. Тошнило. Чонгук дотронулся до себя. Он тоже был на пределе. Стимуляция снизу и сверху была сродни высшему экстазу. Руки на члене, руки на спине, руки в обрамлении пустоты. Тошнило. Чимин вдалбливался в него в такт их общего движения, но то и дело он сбивался с темпа, и они бились друг от друга. В какой-то момент оба почувствовали, что сейчас всё это закончится. Чонгук прошептал: — Не вытаскивай. Смешок. — Тогда не пролей ни капли. Чонгук кончил почти сразу после того, как внутри него стало очень мокро от обильного фонтана спермы. Чимин долго не вынимал из теплоты плоти размякший член. Он окончательно перестал соображать. Голова Чимина бессильно упала на его грудь. Слышались тяжёлые вздохи, смешанные с тихим смехом. Сомкнутая волна его длинных ресниц щекотно ударялась почти в самое сердце младшего. Когда они отлипли друг от друга, то пару минут сидели молча, не сказав ни слова. Только звук дыхания да редкое жужжание проезжавших мимо машин наполняли ночную тишину пространства. Чонгук всё ждал того самого редкого слова, которого ждали люди, когда боялись завтрашнего дня. Но вместо этого Чимин безмолвно провалился в неведение и нелепо растёкся по койке, прижав к себе колени. Полуголый, с расстёгнутыми штанами он впервые смотрелся глупо в глазах Чонгука. Тупая боль и воющая пустота юношеского тела, как на зло, напомнили о себе. Он истошно, во всё горло, словно выплёвывая собственную жизнь, залился громким дребезжащим смехом. Его мир дал трещину. — Эй, Чимин! — Он схватил его за волосы, безнадёжно надеясь, что тот очнётся. — Какого... Ты же обещал, что не оставишь меня одного! Но это было бесполезно. Никто не отвечал на его крики. Болезненное, изрытое ранами, но красивое, нежное лицо Чимина было абсолютно спокойно и ничего не выражало. Оно до сих пор вызывало огненные искры в солнечном сплетении, и от того бесило ещё больше. Оно будто вымаливало его убить себя ради него. Чонгук судорожно отпрянул от Чимина и, шатаясь, побрёл в поисках уборной. И чего он ожидал? Признание в любви? Благодарность? Что за бред! Чонгук хотел стать особенным, а стал подходящим, удобным. Да и что в конце концов он сам имел право требовать от него? Рой саморазрушающих мыслей кипели в его висках. Когда он наощупь в темноте добрёл до ванной комнаты и включил там свет, то даже не взглянул на себя в зеркало, а просто залез в ванну и закрылся шторкой, будто сейчас кто-то мог его увидеть. Чонгук и так знал, что показалось бы ему в этом зеркале, и просто не хотел добивать себя ещё больше. Однако слёзы полились ручьём сами по себе. Псина, глупец, пьяница, шлюха, неудачник, терпила, бомж. Последнее теперь казалось безобидным в сравнении с другими кличками, всеми из которых являлся он. Как же он скучал по прошлому в такие моменты, когда никотин, меф и спирт смывались с его тела и убегали по водосточным трубам в неизвестное никуда. В соседней комнате лежал человек, который был ему всего дороже. По какой-то неизвестной причине Чонгук был готов на всё ради него. Даже отказаться от себя. Но это с самого начала было никому не нужно, и теперь вместо слепой любви в него медленно и осторожно закралось сомнение. А был ли Чимин тем, кого он любил? Или же это созданный в его воображении образ, сотканный из тысячи противоречий? От этой сутолоки туманных раздумий у него ещё сильнее закружилась голова. Из неё он вытряс лишь одну посредственную, но весомую мысль. Чонгук отныне не послушная псина. Он вообще никому не принадлежал. В этой прохладной ванной, заполонённой шипением воды, он в одиночку очистил себя от спермы и после, дрожа, как осиновый лист, оделся, путая всё подряд. Он в последний раз заглянул в комнату Чимина. Тот мирно спал сладеньким сном, успев зарыться в клубок из вещей и одеяла. Он явно перебрал, и, скорее всего, ещё немного и заработал бы передоз. Чонгук уже чувствовал, как же хуёво ему будет завтра, когда он очнётся и ощутит всё принятое за вечер в одном флаконе. Но будет ли ему плохо от того, что Чонгук ушёл, ничего не сказав? Он безмолвно улыбнулся и вышел из дома. На часах было пять утра. Он грохнулся в такси. Свежий, похожий на прощание у вокзала, колющий воздух. А вокруг была немая чернота неба. Первое утро, когда Чонгук не думал о том, чтобы дожить до вечера. Его больше вообще ничего не интересовало.