Шаг назад

      Животное, совершенно не боясь, с удивительной ловкостью запрыгнуло на стол. Не прождав долго, Шинджи упрекнул. — Я же просил. Не залезай туда.       Лис склонил голову в сторону, едва заметно дёрнув ухом. В коридоре послышались шаги, кто-то остановился перед сёдзи, но, к счастью, решил уйти прочь. Видимо, лейтенант почувствовал присутствие не только своего капитана.       Хирако сидел в углу кабинета с кипой документов, снова задержавшись допоздна. Теперь он всё чаще дожидался гостя, заглядывавшего исключительно после полуночи. Для него, неделю назад, был постелен возле стола ещё один коврик, но лис игнорировал подарок, предпочитая устраиваться прямо на только что подписанных бумагах. Или на хаори. — Не переверни чернильницу.       В ответ послышалось сопение. Хирако снова опустил взгляд к отчёту в руках. Было бы неплохо узнать, какого черта нулевой отряд снизошёл до их мирка, но главнокомандующий отмалчивался, лишь предупредив не препятствовать их работе. Согласно докладу Айзена, Ичибей утром лично наведался в архив Готея. Что искал — не известно, но Шинджи, так или иначе, узнает.       Послышался стук. Шинигами поднял голову, посмотрев на животное, самозабвенно вгрызавшееся в одну из кисточек. Чернильница лежала на полу, содержимое растекалось, пачкая новенький коврик. — Я всё ещё могу связать тебя и отдать Урахаре на эксперименты.       Лис нагло проигнорировал угрозу. Видимо считал — если позволили адских бабочек есть, то и порчу имущества простят. Собственно, он был прав.       Хирако привязывался к этому недоразумению. Следил за ним, записывал особенности. Зверёк понимал человеческую речь, был редким упрямцем и знал, как минимум, принцип использования сюмпо. Но это не важно. По крайней мере, играет меньшую роль, чем собственная странная уверенность капитана — существо перед ним достойно доверия.

***

      Столетия тянулись в кардиограмме из «ещё жив» и «пора на покой». Укитаке привык к дополнительной тяжести навешанной на кости, к вечному ознобу, к резким всполохам боли в висках, на которые реагировать никак нельзя. Ибо окружающие волнуются.       Он запустил пальцы в рыжую шерсть, начал рисовать круги, проводя рукой по спине зверька.       Лис спал крепко. Дорогой друг Джуширо, всегда так вовремя спасавший от очередного приступа, сопел, свернувшись клубочком на капитанском хаори.       Почему присутствие зверька помогало больше, чем лекарства прописанные Уноханой, Джуширо не хотел знать. Внутри разрасталась уверенность — если копнёт слишком глубоко, то узнает больше, чем способен выдержать.       Он не говорил Кёраку. Ещё нет. Возможно, остановись взаимодействие с лисёнком только на редких, полных нежности и странного доверия, ласках, то лучший друг был бы посвящен первым. Разделил бы с ними тихие тёплые вечера, настолько обычные и лёгкие, что недели без них казались неполноценными, пугающе неправильными.       Но Укитаке с недавних пор готовил две чашки чая, просил никого не выпускать и, дождавшись рыжего гостя, с трепетом ожидал пока тот заснёт.       Когда кошмары запускали свои когти глубоко в сердце лису, вытягивая из него тихий болезненный скулёж, заставляя сжиматься в попытке исчезнуть, спрятаться от навязчивой вереницы пустотой выжженных образов — он менял облик.       Тогда Укитаке проводил пальцами по рыжим волосам, стараясь успокоить. Начинал говорить, описывая будни учеников академии, делясь воспоминаниями о первых встречах и самых важных расставаниях. Молодая душа, наряженная в разодранную форму синигами, лежала возле капитана, едва ли дыша.       Юноша просыпался. Подолгу молчал, прислушиваясь к мягкому голосу, а Джуширо улыбался, разбавлял рассказы вопросами не требуя ответа.       В человеческом облике лис никогда не говорил, не смотрел в глаза, только позволял чувствовать прикосновения.       Ещё реже решался дотянуться до чашки с чаем. Дрожащие бледные руки явно нуждались в тепле, но лис неизменно отдёргивал себя.       Капитан видел и сгорал от бессилия.       Столетия, тянувшиеся в кардиограмме из «ещё жив» и «пора на покой», впервые сменили темп.