Реквием, написанный маслом

Кадзуха смотрит на солнце ровно три секунды и чихает, после чего решается наконец вернуться к своему завтраку. — Мне кажется, или ты ее уже под час ковыряешь? – с зевком оповещает о своем прибытии на кухню новый обитатель этого дома на ближайшее неограниченное количество времени. — С чего вы взяли? Встали ведь только что, — задумчиво пробормотал Каэдэхара, тыкая в уже изрядно помятую, итак сделанную на скорую руку, яичницу. — Я и встал из-за твоего кряхтения, — язвит тот, совершенно не заботясь о не понимающем взгляде хозяина дома. – Либо ты ее сейчас съешь, либо выкинешь, эта ситуация действует мне на нервы. — А можно третий вариант: я уберу ее в холодильник? – насмешливо кидает. — Нет. Каэдэхара вспоминает об остром ноже, подсознательно дотрагиваясь до шеи: сейчас на ране уже красуется пластырь, осмотрительно наклеенный туда еще ночью, когда хозяина дома выгнали из комнаты. К счастью, не его собственной, а всего лишь одной из – иначе ситуация была бы еще страннее. Кивает сам себе, смотрит на яичницу – господь бог, как ей плохо, Кадзухе должно быть стыдно — и поднимается с места, относя ее к мусорке. Со стороны соседа (почти настолько же помятого, как и его завтрак – благо, после суток сна его лицо слегка посвежело) слышится самодовольный смешок. — Где мое спасибо за то, что я закончил эту драму раньше, чем ты превратил бы ее в полное исчадие ада и все равно выкинул бы, скрепя сердце и осознавая, что потратил два часа на попытку в завтрак? Кажется, сегодня его настроение лучше: мсье изволит шутить. Вот так иногда благотворно влияет здоровый сон на нездоровый человеческий характер. — Спасибо, — не задумываясь особо, отвечает он. Они смотрят друг на другу пару мгновений, пока преступник (а как его про себя вообще называть? Сожитель? Вооруженная язва?) не выдает самоуверенную ухмылку и не лезет в карман джинсов. Каэдэхара завороженно пытается убедить себя, что в прошлый раз нож был в верхней одежде (сейчас ее, кажется, стало меньше) и старательно тушит облегченный вздох, когда в руке человека напротив оказывается пачка сигарет. — Моя зажигалка почивает на лаврах уже как вторые сутки, — с намеком изгибает бровь, помахав в воздухе пачкой. — Я плохо переношу сигаретный дым. — И? – насмешливое. — И поэтому в моем доме нет зажигалок. — А как же драматично сжигать неудавшиеся холсты? – он снова зевает, вставая со стола, на край которого до этого присел, и начинает совершенно невпечатленно чужими словами рыскать по ящикам на чужой кухне. Как там, наглость – второе счастье? Кажется, этот представитель рода человеческого познал сию истину довольно давно. Хотя да, чего скромничать, когда общаешься с человеком, которого ты угрожал убить дважды. Кадзуха нервно хмыкает. — Боишься, что я что-то найду? А я и нашел, — он победоносно чиркает спичками и прикуривает сигарету, которая выглядит изрядно.. как яичница, в общем, тут же затягиваясь и распуская по кухне дым с едким привкусом. У Кадзухи неприятно щекотит в носу, и он делает шаг назад, старательно думая о том, чем заняться подальше от прованивающей кухни. Например, стоит ли выделить где-нибудь места для курения. Хотя, что-то подсказывает ему, что в ближайшие дни его дом все равно весь насквозь пропитается дымом. — Я не сжигаю холсты, — на него поднимают непонимающий взгляд, который медленно пропитывается осознанием, что для Каэдэхары служит сигналом к тому, чтобы продолжать. – Как по мне, каждая работа, даже неудавшаяся, это опыт. — Поэтому у тебя весь дом в этих.. – он делает еще одну затяжку, наконец-то расслабляясь, словно кот, — мм.. холстах? — Ага. Что-то рука не поднимается выкинуть, а ни продать, ни на выставку… Так и валяются. Дым подбирается к горлу, и Кадзуха морщится, надеясь, что не особо заметно. — Не нравится дымок? — Как я и говорил, да. По лицу собеседника скользит гаденькая усмешка и он делает шаг по направлению к Кадзухе. Тот делает полшага назад. Лицо соседа приобретает уж совсем гнусный видок, и он быстро сокращает расстояние, делая попытку схватить за запястье и выдохнуть в лицо побольше дыма. Кадзуха успевает избежать прикосновения, но от неожиданности вдыхает полную грудь, и, все же отступив назад, сгибается в кашле. — Ну-ну, ладно тебе, чего такой нежный, — негодник снова затягивается и второй рукой тянется, чтобы похлопать по спине – Кадзуха отшатывается, словно способен ошпарится от прикосновения. Собеседник же удивленно приподнимает одну бровь (боже, что за любовь к этому жесту?) и тянется к руке, словно на пробу. Каэдэхара уверенно делает шаг назад. С губ курильщика срывается смешок. Он затягивается посильнее, после чего убирает сигарету от губ и сминает в руке, отбрасывая окурок куда-то на столешницу – Кадзухе это сейчас не особо важно, он спокойно может убрать и потом, у Кадзухи на горизонте проблема посерьезнее. План «незаметно избегать его прикосновений столько, сколько покажется нужным по ситуации» провалился уже сейчас. Учитывая познания о характере невольного соседа, пусть пока и неполные.. Вряд ли он согласится войти в положение другого. Тот действительно снова делает шаг вперед – Каэдэхара гадает, заставят ли его играть в догонялки по дому, и насколько это будет странно и неловко (не легче ли сдаться уже сейчас?) но тоже отступает. Они молчат. Снова пилят друг друга взглядами. На лице собеседника загорается заинтересованная и понимающая ухмылка. — Скарамучча, — он протягивает руку, вторую по-нахальному убирая в карман, словно сейчас они видят друг друга в первый раз. — Я уже представлялся, не вижу в рукопожатии особого смысла. На губах Скарамуччи расцветает улыбка. Усталая, на манер яичницы помятая, но куда более искренняя, нежели недавний кривой оскал, до безумного живая.