Реквием, написанный маслом

— У твоих картин.. странные цвета. — Обычно люди говорят «необычные», но в любом случае спасибо за отзыв. — Обычно люди просто стараются подобрать слова по-мягче. Твои работы популярны? — Довольно таки. В конечном счете, у меня даже есть ассистент и относительно регулярные выставки. Скарамучча приседает, чтобы осторожно взять в руки очередную работу. Кадзуха молча стоит, кажется, разглядывая его, но парень не особо хочет об этом думать. Он рассматривает мазки на картине, вглядываясь в странные оттенки. Фигуры и силуэты прекрасно узнаваемы, но похожи на обрывки сна, ведь выглядит так, словно цвета выбирались наобум. Нет, они хорошо сочетаются между собой (наверно хорошо, Скарамучча плох в искусстве, он может судить только по своим ощущениям), но выглядят донельзя странно. Ну, или «необычно», так уж и быть. — Вы так внимательно разглядываете. — Я не особо понимаю в искусстве... — Скарамучча замолкает, желая провести рукой по особо текстурному мазку, но отдергивает руку, вспоминая об уважении. — Но оно мне правда нравится. Скарамучча не замечает обращенный на него прищуренный взгляд удивленных глаз. — Конкретно эта не особо важная, если что. Получив разрешение, он все же прикасается к холсту и ведет пальцем по направлению мазков. Раздается задумчивый вздох, пока он мысленным взором следит за направлением когда-то двигавшейся по поверхности кисти. Скарамучча правда плохо понимал искусство. Он не мог его прокомментировать, не мог дать отзыв, чаще всего он даже не мог сказать, нравится ему или нет. Но само понятие искусства вызывало в нем какой-то трепет; он, живущий совершенно другим, и из красоты понимающий в основном лишь решение какой-то задачи по формуле и «чисто», действительно поражался чужой способности творить. Не повторять, не искать решение, не исправлять проблемы. А создавать из ничего. Душевная музыка, скульптуры, картины, художественная литература — все, что у обычных людей вызывало эмоциональный отклик, было ему непонятным, словно запретное знание, и оттого привлекающим. — Для человека, что говорит, что не понимает искусство, вы довольно бережно с ним обращаетесь. Скарамучча полу-возмущенно фыркает: все его внимание до сих пор не здесь. Однако ране на боку такое действие не пришлось по вкусу, отчего он резко хмурится и прижимает к ней одну руку, второй продолжая удерживать холст на весу. — Вы ранены? — голос Кадзухи немного обеспокоенный, словно ему есть дело. Он присаживается рядом, на корточки, но все еще на расстоянии. — А что? Хочешь попытать удачу и сдать меня полиции? — усмехается раненый, медленно ставя холст на пол. — Хочу попросить вас пойти на кухню и подождать, пока я принесу бинты и перекись. Насколько все серьезно? — Тебя ебать не должно. Скарамучча пилит его взглядом какое-то время, пытаясь разглядеть истинность его слов и намерений. Художник заметно тушуется под недоверчивым и раздраженным взглядом, но глаза не отводит, смотрит решительно и упрямо. Скарамучча щурится недоверчиво, но поднимается и послушно идет на выход из комнаты. — Это можно считать за согласие..? — в складской комнате, заполненной лишь сложенными повсюду картинами, повисает тихий вопрос. Скарамучча пялится на Кадзуху, который, по всей видимости, решил притащить с собой запасы всего лечебного, что у него есть дома. Не то чтобы он никогда раньше не видел горы бинтов и склянок, но обычно столько тащили на отрубленную руку, не меньше. Он давит смешок где-то в глубине груди и забирает коробочку с бинтами и склянками. — Свободен. — Моя помощь точно не ну- — Нет. Свободен, — агрессивный оскал на губах, кажется, намекает куда более красноречиво, нежели сухие слова. Кадзуха вздыхает и выходит с кухни, обещая вернуться через десять минут. Скарамучча приподнимает край кофты, после чего зажимает его зубами, разглядывая наспех замотанный какой-то тряпкой участок поврежденной кожи. Рана досталась ему в самом конце его импровизированного побега, от Дотторе. Он слабо дергает тряпку, но она давным-давно присохла из-за крови: рана неоднократно открывалась вновь. Он грубо срезает ее своим ножом, игнорируя совсем уж насмерть прилипшие участки. В самом начале работы на «Фатуи», в те немногочисленные разы, когда он был вынужден обрабатывать свои травмы сам, его руки тряслись от вида глубоких повреждений. Сейчас он не чувствует ничего, кроме усталости, поливая кожу каким-то средством из бутылька и обрабатывая края раны. Туго замотав повязку вокруг торса, чтобы не разболталась позже, он расслабляет напряженное из-за боли выражение лица и отпускает край одежды изо рта. Словно по таймеру, раздается стук в дверь. — Можно. Кадзуха заходит, совсем невыразительно морщась от лекарственного запаха, и поспешно закрывает все склянки, складывая их назад в коробку. Она отправляется на столешницу. Сам же хозяин дома начинает что-то химичить на плите. — Посидите еще немного, я приготовлю какао. Коробку убирать не буду, можете обрабатывать рану в любое удобное для вас время, — под конец фразы, несмотря на то, что Кадзуха расположен к нему спиной, Скарамучча слышит тихую улыбку. Расшифровать ее значение у него не получается, так что он просто игнорирует это. — Какао?.. Никогда его не пил. Пару секунд тишины и полное удивления «что?». — Совсем никогда? — Совсем. Я обычно не пью какие-либо напитки. — Соки и газировки в том числе? — Да. — А что вы тогда вообще пьете? — Воду. Иногда кофе, — невысказанное "вино" так и остается в его мыслях, не проникая в воздух. — Это так странно? — Есть немного, — вздыхает Кадзуха и ставит кружку какао рядом с ним. Темноволосый медленно берет ее в руки, словно что-то опасное, и принюхивается. Он никогда не любил сладкое, оттого не хочет даже пробовать, но отчего-то впервые за долгое время не хочется просто наплевать на чужую работу, и он делает глоток на пробу. Вкус все еще слишком сахарный, как он и думал, но теплый напиток успокаивает. Пить что-то приторное так.. странно. — Разве какао-порошок не горький? Почему напиток такой приторный? — Потому что кроме порошка там еще и мед с молоком. — В следующий раз я хочу горький какао. Кадзуха смотрит удивленно, но через пару секунд с его губ слетает смех. Он довольно щурит глаза. — Я постараюсь.