на улице разбитых фонарей

×

Джин честно пытался понять, как его жизнь привела к такому. Сейчас полночь, за окнами стоит абсолютная тишина, изредка прерываемая звуком скребущих шин по асфальту, а он сидит в своей промороженной квартире в двух свитерах и зимней куртке и ждёт, пока к нему придет Намджун. Намджун, чье существование само по себе вызывало обоснованные подозрения, а в жизни Сокджина — тем более. Намджун, который дважды его спас, дважды напугал чуть ли не до смерти, и который сейчас, посреди одной из октябрьских ночей, добровольно согласился починить ему сломанное окно. Не существовало времени страннее, чем ночь. Ночью непонятные вещи случались постоянно, а потому Джин предпочитал ночью либо спать, либо крутиться в работе. Чем скорее наступал рассвет, разгоняя чёрное небо, тем быстрее пролетало это странное время, а вероятность непредвиденных событий стремилась к нулю. В квартире холодно, и даже свитера с курткой поверх не спасают. Клонит то в сон — от усталости и озноба, — то вновь выдергивает беспокойствами. Чимин и Тэхён были правы: не стоило вот так доверяться непонятным кадрам, которые входили в жизнь благодаря дебильным обстоятельствам. Может, этот Намджун только и хотел, что замочить его в укромной обстановке, подальше от лишних глаз? Жутковато. Воющий ветер врывается в спальню вместе с хлопком оторвавшегося в очередной раз скотча, и Джин решает, что если и дальше продолжит сидеть вот так, то либо окочурится еще до прихода Намджуна, либо справедливо откажется от этой безумной идеи. Но — нужно было починить чёртово окно. Если его все-таки отправят по волонтёрской программе в какую-нибудь индонезийскую глушь, то месяц перед этим знаменательным событием хотелось бы провести в тишине, покое и собственной постели. Потому что неизвестно, что будет во время волонтерства, а что — после него. Джин любил стабильность. Джин хотел стабильности. Всю непредвиденность и непредсказуемость он и без того получал на работе сполна: его могли вызвонить в четыре часа утра на смену, просто потому что требовались лишние руки; его восемь часов легко превращались в сутки без сна, а пациенты, на первый взгляд не имевшие серьезных повреждений, в считанные минуты могли оказаться на волоске от смерти. Да. Непредсказуемости ему хватает, поэтому его личная жизнь вне должна иметь хоть какую-то последовательность и намек на порядок, иначе нервная система не выдержит и сама уйдёт в отпуск раньше положенного. Да. Все во благо нервной системы. К счастью, Джин знает, что в таких ситуациях нужно делать, а потому, вопреки всему огромному сомнению, отрывает свою задницу от стула и поднимается на ноги. Делает разминку и отсоединяет обогреватель — все равно в спальне от него толку никакого абсолютно. Протащив слабенький радиатор на кухню, он принимается за работу. Жар от газовой плитки, пышущий прямо в лицо, согревает обмерзшее лицо, разгоняет кровь и заставляет все неуютные мысли заткнуться. Вот так. Намджун и правда подозрительный, но ничего плохого ему не сделал. Когда две порции риса отправляются в кипящую воду с утробным бульканьем, Джин наконец ловит ту самую желаемую грань спокойствия и выдыхает. Даже скидывает с себя зимнюю куртку, потому что готовить, будучи замотанным синтепоновым снеговиком — это как-то совсем не по дзену. Вот так. Даже если Намджун что-то попытается сделать, то у него в кармане всегда есть скальпель. Джин не какой-то там беспомощный слабак, ну! Шкворчание говядины на сковородке и шипение нарезанных овощей приносит в его неустойчивое настроение долгожданный мир. К чему вообще переживать, если это просто починка окна? Не на свидание же он собирается. Тем не менее трель дверного звонка заставляет его напряженно замереть и нервно уставиться на приготовленный рис. Он и сам не заметил, как приготовил на двоих, но это даже хорошо наверное — еда всегда работает безотказно в качестве искреннего жеста благодарности. И неважно, что поверх этого Джин отвалит еще пару сотен тысяч вон. Намджун рисуется темным силуэтом в коридоре. Кажется, он даже успел забежать домой — лицо все так же блестит невозмутимой ухмылкой, но неизменный рабочий комбинезон теперь заменен серым спортивным костюмом. Таким же поношенным, правда, но это лирические мелочи. Значит, Намджун беден. Или отрицает современные технологии и модные веяния. Или все-таки маньяк. Джин понимает, что молчит как-то слишком долго, потому что пробитая пирсингом бровь вновь ползет вверх. — Ну… — неуверенно протягивает он, жестом приглашая войти внутрь. — Окно в спальне, это сразу налево. Дай знать, если понадобится моя помощь, хорошо? Впрочем, предотвратить взметнувшуюся бровь не удается. Потому что Джин, конечно же, снова выдал самое нелепое предложение из всех возможных. Какая от него вообще может быть помощь, если это он попросил Намджуна решить свою проблему? Где там тот самый Оскар? Выносите его скорее. А лучше — Джина. Он мысленно клянется, что это последний раз, когда они видятся. Потому что этому непрекращаемуся кругу социального позора совершенно точно должен прийти конец. Намджун прикусывает губу, чтобы не засмеяться. Джин сдерживается, чтобы не назвать его придурком, потому что окей, у него сломалось окно и он пытается быть очень вежливым, можно над этим не ржать, пожалуйста? Спасибо, не за что, до свидания. — Показывай, — Намджун наконец кивает и закатывает рукава по локоть, снова мельтеша оголенными предплечьями с татуировками. Джин успевает рассмотреть забавную цепочку из танцующих покемонов. Нет, Намджун точно не маньяк. А вот торговец травкой, например — очень может быть. Пока он ковыряется с окном, Джин заканчивает с едой и раскладывает ее по тарелкам. Стоит над ними в сомнении еще пару минут, потом снова напоминает себе, что это — лучший жест благодарности, и несёт их в спальню. Намджун, склонившись над подоконником, стоит к нему спиной и внимательно изучает сломанный механизм. Джин замечает, что его прикроватный ночник мигрировал на подоконник тоже — видимо, для лучшего освещения — и почти начинает возмущаться, что у него, хозяина этого дома, даже не спросили разрешения. А потом Намджун оборачивается. И Джин думает, что кнопочная нокиа — это далеко не последний сюрприз, который припрятан у Намджуна. Потому что Намджун в очках — это, честно говоря, совсем не то, что ожидаешь увидеть. В этом нет ничего такого необычного из ряда вон и удивительного, но лицо с ними как будто бы преображается и становится немного осмысленней. Не совсем придурок типа, проблеск надежды ещё есть. — О, — Намджун чуть щурится, по лицу скользит извечная хитринка, — хотел как раз спросить, не против ли ты, что я позаимствовал твою лампу. Джин качает головой. Ради такой Великой Цели, как его починенное окно и сохранение стабильной нервной системы — хоть две. — Я приготовил ужин, — он присаживается на край кровати и ставит поднос на тумбочку. — Ты, наверное, не успел поесть после работы, да? Лицо Намджуна внезапно светит такой бесконечной благодарностью и восторгом, что Джин вновь благословляет корейский народ и добродушных работяг. — Пахнет просто охрененно. Не помню, когда я в последний раз ел домашнюю еду, — кровать под весом Джуна скрипит и прогибается, и Джин тихо вздыхает. Проникается редким уколом сочувствия, потому что Намджун, вероятно, очень много работает и живет один, раз считает, что простой рис с тушеными овощами и щепоткой жареной говядины — это роскошь. Едят они молча. Джину в таком молчании даже комфортнее, потому что все его разговоры с Намджуном заведомо имеют идиотский характер и вызывают либо возмущение, либо приступы испанского стыда. — Слушай, — резко начинает тот и тут же откашливается, потому что его голос почему-то звучит ещё ниже обычного. — Я так и не знаю, как тебя зовут, кстати. Джин думает, что это вообще некстати. Потому что если Намджун узнает его имя, то это будет считаться полноценным знакомством и возможным заделом на дружбу. У Джина на дружбу нет ни времени, ни желания — у него бесконечные смены, хронический недосып, проблемы с окном невпопад и сраное волонтерство, а не вот это вот все. — Сокджин, — он в сторону Намджуна не смотрит — пускай даже и не надеется, что они подружатся, еще чего — и поскорее собирает грязные тарелки обратно на поднос. Пора выметаться восвояси, так работа закончится быстрее. — Ты любишь клубнику, Сокджин? — неожиданно спрашивают осторожное сбоку. Джин решительно не понимает, к чему это все идет. Понимает только одно — очки Намджуну нейронных связей не прибавляют. — Чего? — Ничего, — Намджун пожимает плечами и вытаскивает из своей сумки лоток свежей клубники. — Купил вот недавно немного лишней, подумал, что тебе может пригодиться. Клубника? Пригодиться? Что вообще происходит? — Чего? — снова повторяет Сокджин китайским болванчиком, но клубнику забирает. Рекорд по самым тупым диалогам в мире официально побит. Они там ведут счёт или уже нет? Два-один? Три-два? Он решает остановиться на втором и мысленно подмечает, что неплохо бы под конец всего этого безобразия сравнять счет, чтобы разойтись вот уж прям точно без сожалений. Не то чтобы он в принципе жалел. Повисшее неловкое молчание не успевает придавить просто потому, что раздается классическое пиликанье нокиа из кармана серых спортивок, а затем к нему неописуемой какофонией практически сразу присоединяется Джинов рингтон. Джин даже на номер не смотрит, снимает трубку на автомате. На другом конце провода — Тэхён и Чимин. — Хён, прости, что прерываем, но… Джин вздыхает. Кажется, чертово окно ему не починят никогда. — Уже еду. Намджуна тоже вызывают по работе — то ли трубу прорвало, то ли провода замкнуло. Джин в подробности не вдается, потому что ему неинтересно и дружить они не будут, да. Намджун поспешно вкручивает сломанный механизм обратно на место и заклеивает окно в третий раз. Строительной изолентой. Джин пытается пробормотать себе под нос жалкое подобие извинений, но Намджун все понимает и так. У самого — неотложные дела. — В следующий раз приготовишь еще, — бросает он вместо прощания, обескураживающе подмигивая, и исчезает в дверном проеме. Джин даже не успевает среагировать нормально, потому что эй, в смысле в следующий раз? Они так не договаривались! Четыре-два. Сокджин безбожно проигрывает, Сокджину срочно нужен шанс на реванш.

×

В приемном отделении творится привычный хаос: мимо пролетают каталки с попавшими в аварию, на заднем плане голосит детский плач, сбоку кто-то ругается, потому что не согласен с назначением врача. Пятница пришла точно по расписанию. Тэхёна, однако, среди всей этой суеты не видно, а это означает только одно — прямой курс на кафетерий. Да, Джин вступать в свои законные права не очень-то и спешит — сворачивает из отделения, так и не пойманный неотложными делами, чтобы сначала пересечься с друзьями. Те с порога выглядят виновато и даже этого не пытаются скрыть. Блять. О, как же Джину не хотелось бы знать, что это означает, но он знает. И иногда (в такие моменты — особенно) ненавидит своих тонсэнов всей душой. — Он не успел починить мне окно, — разъяренно выдает Джин на подлете. Им необязательно знать, что Намджун бы и так не починил его, но все-таки. — Так что вам лучше бы сказать, что я здесь не потому, что вы очень переживали за мою судьбу. — Но прошло целых полтора часа без новостей! — тут же протестует, взрываясь, Чимин. — Ты мог бы написать, — добавляет Тэхён, согласно кивая. Джин перманентно закипает. Этот жест дружеского беспокойства, безусловно, очень мил и очарователен, но не сегодня. — Йа, вы что, с ума сошли? Вы думаете я за себя постоять не могу или что? — он реально начинает злиться и тянется за скальпелем в карман. Потому что какого хрена, собственно. Его лишили шанса поспать сегодня в собственной квартире. Его лишили шанса распрощаться с дебильными разговорами и дебильным Намджуном в один присест. Тэ и Чимин отхватывают не только по грозному взгляду, но еще и по заслуженному тумаку. Идиоты, блин. — Мы скучали без тебя, хён, — Тэхён пытается исправить ситуацию и строит жалостливую гримасу. — И у нас есть сплетня! — Чимин хватается за возможность, как за спасательный круг, и присоединяется к Тэхёну. Нет, Джин так просто это не простит. Нет, Джин так просто это не отпустит. Но сначала послушает сплетню, конечно. — Чимин, кофе, — распоряжается он моментально, усаживаясь на высокий стул у стойки. — Тэхён, вещай. И молитесь, чтобы это было что-то реально интересное и стоящее, окей? Ладно, это действительно оказывается интересным и стоящим: в их отделении заметили приличную недостачу морфина. Систематичную, к слову. Тэхён это услышал краем уха, но зуб дает, что все и правда так. На протяжении месяца уже. Безусловно, пациентов и персонал проверили, все по камерам просмотрели и — ничего. Мистика какая-то. Не то чтобы у них до этого не пропадали седативные: чаще всего ловили с поличным какого-нибудь пронырливого пациента или зависимого бесчестного мойщика окон, но на этом все сразу заканчивалось. Но морфин? На протяжении месяца?.. Джин прикрывает глаза. Господи, этого еще не хватало! — Это не наши заботы, — наконец говорит он после двух выпитых чашек кофе. Все еще злится, но раз на работе, то пора в отделение. Пятница все-таки, да и еще долбанутый конкурс заявок на волонтерство. Ноль сна, ноль починенных окон, зато продуктивность на максимум! Погнали, полетели! Главное — приглядывать за Тэ, чтобы тот от переработок в обморок не грохнулся, а то знаем, плавали. Некстати всплывает Намджун и его слова о том, что его подарок пригодится. Может, Джин капитально ошибается и Намджун на самом деле — гений, предвидящий самые невозможные события? Н-да, ну и бред же. Он достает лоток клубники и ставит его прямо перед Тэхёном и Чимином. Сплетни сплетнями, а витамины всем необходимы. — Стой, погоди, — Тэ дергает ладонью и ведёт носом. — Запах такой же, как у матушкиной. — Да ладно, — с сомнением тянет Чимин и запускает руки к лотку. Тэхён пожимает плечами и пробует одну. Ну точно — этот вкус ни с чем не спутаешь. Получается, семейный бизнес-то в гору пошел, раз матушке удалось продать на другом конце города так успешно, что их клубника вернулась к ним же в руки? Забавный круговорот. — Не-не, я вам говорю, наш продукт! Откуда это у тебя, хён? Джин зачем-то прячет взгляд. Что-то тут нечисто. — Угостили. — Тот твой Намджун?! — тут же воет Чимин вновь на весь кафетерий, потому что жизнь его, видимо, ничему не учит. И тут же ищет салфетку, потому что вдруг их отравить хотят, кто его знает. Джин закатывает глаза. Тэхён зеркалит, потому что отравленная клубника — это уже что-то из оперы Белоснежек и сказочного Диснея, то есть ту мач даже для подозрительных, но добродушных работяг. — Он не мой, начнем с этого, — Джин угрожающе наставляет ладонь со скальпелем вперед, и Чимин понимает, что лучше ему заткнуться, чтобы снова не напомнили о любителе двойного эспрессо или ещё каких грехах. — И закончим тем, что это все — ваша вина. Тэхён и Чимин молча принимают поражение, потому что двойную порцию разъяренного Джина не выдержат не только они, но и вся планета Земля в целом. Клубнику они уминают под строгим надзором с поразительной скоростью. Когда Джин заканчивает третью чашку кофе, то становится понятно, что теперь точно пора расходиться. Тэхён и Чимин получили свою порцию витаминов вместе с дозой хёновского осуждения, а значит, что пятнице пора взять ситуацию под свой контроль. — До завтра? — Чимину вообще-то уже давно надо домой тоже, но прощаться с друзьями на такой странной ноте не хочется. — До сегодня, — эхом отзываются вымотанные Джин и Тэхён, со всем отчаянием и упорством готовые нырнуть в свою нескончаемую рутину. Чимин ими восхищается, честно. И очень хотел бы им хоть как-то помочь.

×

В наушниках играет супер джуниор и MANGO, и Чимин находит это неплохим средством для окончания бесконечно длинного дня. Отставить стресс, у нас тут вымытые чашки, закрытая касса и свит джаст лайк э мэнго. Это даже помогает не вспоминать украдкой о Паке Джехва, сцены с которым подсознание теперь подкидывало в самые неподходящие моменты. Чимин наивно думал, что как только Джехва исчезнет из его жизни, то все прекратится. Просто забудется и все, не было и нет. Но оно не прекратилось. Даже внезапные знаки внимания от анонимного поклонника, которые он находил на своем рабочем месте время от времени не помогали скрасить его бесконечный поток страданий. Казалось бы, вот тебе новая загадка, новая интрига — кто на тебя запал на этот раз, очередная симпатичная медсестра или кто-то неприметный из команды клининга? Но нет. Образ Джехвы не тускнел даже при виде роскошных букетов и дорогих коробок шоколадных конфет. Наоборот, становился ярче как назло, и Чимин чувствовал себя виноватым ужасно. Как будто бы принимая подарки от неизвестного воздыхателя, он предавал собственные мечты о совместном невозможном будущем с шотами двойного эспрессо и белой макушкой под боком. Букеты летели в мусорку, открытки оставались непрочитанными, а коробки конфет росли нетронутой стопкой в подсобном шкафчике. Какой же он дурак, господи. Неисправимый мечтатель, то есть. — Ла-ла-ла, зэтс вочу ю вонт, — бормочет себе под нос Чимин и почти выходит с территории больницы, но так невовремя замечает подозрительно знакомые номера автомобиля и гаснущие фары, что заставляют его резко пригнуться. Что в такое время здесь забыл секретарь отца? Не то чтобы Чимину в принципе есть хоть какое-то дело до дел любимейшего папаши — потому что если бы было, то он бы сейчас заседал в комитете спонсоров и занимался ханжескими приемами вместе с открытием амбициозных проектов для набивания собственного кошелька, — но что-то в этом было реально странным. Секретарь отца появлялся только либо вместе непосредственно с самим отцом, либо исполнял личные поручения, контроль над которыми доверяли только ему. Нет, Чимину совсем неинтересно. И именно поэтому он решает проследить, что забыл секретарь Юн и еще парочка папашиных приближенных лиц у черного входа в больницу. Когда он проскальзывает следом за ними на лестницу, ему становится необъяснимо смешно. То ли дело в супер джуниоре, все еще распевавшими в уши, то ли потому, что он почувствовал себя настоящим шпионом из криминальных фильмов про плохих парней. Чимин не был плохим парнем, вы что. В мире папаши он его окрестили разочаровавшим и опозорившим весь род чеболем, в своем собственном — тонсэном Джину и лучшим другом Тэхёну. Джин никогда не вдавался в подробности, но все равно отдавал больше нужного — от него всегда шел нескончаемый поток родительской заботы и воспитания, которого им с Тэ так не хватало. Возможно, Чимину этого не хватало чуть больше даже. Короче говоря, он точно не был ни шпионом, ни плохим парнем и никакими навыками слежки не обладал. А потому — знатно так радовался, что его до сих пор почему-то не засекли. Секретарь Юн и его люди останавливаются на втором этаже и скользят вниз по пустующему коридору. Приемное отделение остается позади вместе с кишащим типичным пятничным хаосом — лучшее время, чтобы сделать свои мутные делишки незаметно и не привлечь к себе внимания. — Камеры? — раздается требовательный скрипучий голос секретаря, когда они останавливаются у двери, что ведет… О нет. — Как только мы вошли, господин, — послушно отзывается парень справа. Подождите, это что, их семейный бухгалтер? О нет, нет, нет. Кажется, Чимин теперь понимает, как исчезает морфин. Кажется, Чимин капитально охреневает, потому что да — секретарь Юн и его люди совершенно точно на его глазах вламываются в хранилище медикаментов под тихую трель магнитного замка. Какой чертовщиной занимается его папаша? Подсел на иглу с горя, что его сынуля не оправдал возложенные на него ожидания? Чимин затаивается и считает до пяти. Потому что видят боги, он впервые в такой ситуации оказался. И если ему раньше казалось, что ссоры с отцом и последующие угрозы с побоями — это худшее дерьмо, что случалось в его жизни, то ну… Он крупно так ошибался. Секретарь Юн и его люди выносят чемодан. Нет, два чемодана. Охренеть, куда вообще персонал смотрит! Почему Чимин это вот видит, а все остальные — нет? Надо срочно сообщить все в подробностях Джину и Тэхёну. Нет, сообщит в подробностях он потом, сначала надо узнать, куда они это все добро несут. Отвлекаться нельзя. Чимин, соберись! И нельзя, чтобы поймали — это теперь ясно абсолютно точно. Чимин не позволяет им уйти из поля зрения, когда они снова оказываются на парковке. Запрыгивает в собственное авто следом, втапливает педаль газа в пол и устраивает настоящую погоню, теперь без сомнений. На ходу пытается напечатать в чат Тэ и Джину, что, мол, если с утра не увидимся, то я умер. Сообщение остается непрочитанным по понятным причинам: его друзья сейчас жизни спасают, им не до посмертных Чиминовских записок. По-настоящему страшно становится только тогда, когда тачка папашиных людей паркуется у какого-то задрипанного клуба. Клуба, который вообще вот доверия не внушает и всем своим видом прикрикивает, что туда приличным людям лучше не соваться. Чимин суется. На свой страх и риск. Проскальзывает вместе с компашкой каких-то неадекватных укуренных подростков мимо бдящего охранника-бугая и на ходу пишет снова Джину и Тэ, чтоб те его вообще за все простили, если смогут. Добавляет, что любит их очень. А потом окунается в неоновый парад вспышек, табачного дыма и CHERRY BOMB от NCT 127. Отличный саундтрек, чтобы помереть здесь и сейчас. Секретарь Юн и его люди обходят заплеванный танцпол сбоку и ныряют в дверь, где отчетливо написано VIP. Чимин справедливо решает, что это его не остановит. Шанс поехать домой у него был еще тогда, на парковке, и если он начал, то надо тогда закончить. К тому же, внезапный компромат на папашу может сбавить градус родительского давления. Выгодные сделки в их семье очень любили, поэтому отказать не смогут. Если Чимин доживет до этого момента, конечно. Он для храбрости накатывает какой-то рандомный кислый шот с водкой — тот стоит осиротело на столе без присмотра, поэтому это даже кражей не считается. Необходимая мера, не больше. Дверь оказывается открытой и легко поддается. Впереди — коридор с бесконечным количеством дверей. Из-за них слышатся звуки разного характера: от взрывов совершенно истерического смеха и бренчания стаканов до кошмарно неприличных ругательств вперемешку с откровенно пошлятскими стонами. Последнее Чимина почти останавливает. Окатывает ледяной водой по затылку и приливает горящим смущением по шее. Что он, черт побери, вообще творит? Куда он влез? В герои-шпионы заделался, чтобы что? Отплатить лучшими годами своей жизни и красивым лицом? Ну уж нет. Или да — дальше по коридору слышится разговор, участником которого выступает скрипучий голос, очень похожий на секретаря Юна. Чимин двигается перебежками и вжимается в стену за поворотом. Разобрать разговор толком не успевает, потому что ну вот очень невовремя его молитвам решает отозваться Джин — в приглушенной пыльной тишине вибрация входящего звонка звучит отвратительно громко и заставляет всех замолчать и прислушаться. Он мысленно проклинает весь мир и завещает свой новенький айпад Тэхёну, а любимую кофемашину — Джину. Прощается со светлым ликом Пака Джехва заодно, потому что все, теперь все, это точно конец, прощай, амбициозная карьера баристы, до свидания, жизнь, ты была так хороша и справедлива… Его дергают за запястье так резко и грубо, что он даже не успевает понять происходящее. И не пытается, потому что скоро умрёт и лучше перед этим упасть в обморок, например. Его силком затаскивают за одну из бесчисленных дверей и прижимают к стене. Запястье болит адски. — Понежнее у вас тут не принято? — возмущается Чимин тонким подрагивающим голосом, потому что психотерапевт его учила, что лучшая защита — это нападение. Соберись, Чимин, ещё не всё потеряно! Он поднимает взгляд, чтобы продемонстрировать, что он не боится и что его просто так не сломить. Лицо спасшего (похитившего?) его человека плотно скрыто за черной маской, но эти глаза и эту челку Чимин узнает из тысячи. Ему кажется, что у него сейчас сердце остановится, потому что перед ним стоит никто иной, как Пак Джехва.