на улице разбитых фонарей

×

За свой многолетний опыт обучения в медицинском, а также работы ординатором и врачом в отделении первой неотложной помощи, Сокджин научился спать где угодно и как угодно. Он мог спать стоя, мог спать с открытыми глазами, мог обманывать свое подсознание хитрыми трюками дробного сна, мог работать в течение нескольких суток на ногах, если того требовала ситуация — в общем, буквально: в познании преисполнился и стал настоящим экспертом. Без шуток и показушных прикрас. Но одному Сокджин так и не научился — засыпать в общественном транспорте и в машинах с незнакомцами. Такси он пользовался редко, потому что водил сам; автобусы и метро предпочитал брать лишь тогда, когда уровень усталости пробивал все показатели настолько, что он едва держался на ногах. С Намджуном вышло по-другому. Как только они занырнули из холодной мороси в прогретый салон трака, Джин тут же почувствовал, как в груди разлилась теплая тяжесть. Она потекла на плечи, нежно окутывая, подобралась к коленкам и растянулась по всему телу практически сразу же, утягивая в приятную дрему. Намджун ничего не говорил и даже не включал магнитолу, вел плавно и аккуратно. Они пересекали улицы размеренно и неспешно, скользя по ленте безвременья. Сквозь стекло пробивались едва различимые звуки крутящихся шин, проезжающих по мокрому асфальту, барабанил дождь. Сокджин прислушался. Намджун, вопреки всем противоречивым показателям, которые буквально орали о том, что он замешан в какой-то подозрительной и едва ли легальной мути, излучал мягкое доверие. На краю сознания промелькнула мысль, что так, должно быть, маньяки и заманивали несчастных жертв в свои логова — настойчиво притупляли бдительность, создавая вокруг себя комфортную обстановку. Но и это Сокджина совсем не испугало. Он прикрыл глаза, зевнул раз, два — и провалился с головой в приятный ватный сон. На губах застыла короткая улыбка. Наверное, стоило бы уже привыкнуть, что с момента первого появления Намджуна, его привычная жизнь шла не совсем так, как изначально планировалась. Наверное. Когда-нибудь обязательно. Но не сегодня.

×

Просыпается Сокджин от мягкого толчка в плечо. Выбираться из объятий теплой дремы оказывается тяжело — приходится поворочаться и зажмуривать глаза. Слишком хорошо и спокойно, почему этому нужно так быстро заканчиваться? Джину очень, очень хочется поспать еще немного — окунуться в полупрозрачный мир без тревог, где не существует ни времени, ни мира вокруг, ни его самого. Еще хотя бы полчасика, ну пожалуйста, он что, о многом просит что ли... Снова толчок в плечо. Снова попытка вырвать его обратно в жестокую реальность, где нужно идти через семь часов на работу, держать руку на пульсе, чтобы если что спасать от непутевых приключений Чимина, следить за сном Тэхёна и возвращаться в никуда — к сломанному хлопающему окну в промерзлой квартире. Вот же черт. С явным нежеланием он приоткрывает один глаз, тут же сталкиваясь с повернувшимся к нему вполоборота Намджуном. Широкая мозолистая ладонь осторожно сжимает его плечо и едва ощутимо потряхивает, насильно выталкивая из грез. Сокджин хмурится. Спросонья он не любит, когда его касаются в принципе — мозги едва соображают, а задремавшей энергии требуется разгон хотя бы в минут двадцать с одной чашкой кофе сверху. Сейчас у него нет ни двадцати минут, ни чашки кофе — только ладонь Намджуна на плече и остывающий салон автомобиля, в котором он имел глупость заснуть. Не его автомобиля даже. — Ай, прекрати уже, — ворчит Джин охрипшим ото сна голосом и раздраженно дергает плечом. — Перестань трогать меня, говорю! Намджун послушно убирает руку и коротко ухмыляется, дернув бровью. Сокджин тупым замыленным взглядом отслеживает выверенный скачок стального шарика от пирсинга вверх и мрачно вздыхает. Привычка, которая не имеет под собой ничего такого уж катастрофического, сейчас тоже подбешивает. Говоря начистоту, его сейчас подбешивает весь мир, а Намджун просто оказался ближе всех — вот уж незадача. Впрочем, сам Намджун этого либо не замечает, либо игнорирует намеренно, либо ему абсолютно ровно. Потому что он возвращает обратно свою широкую ладонь Джину на плечо и толкает. Снова. Как будто бы специально нарывается. — О, прошу простить меня, Ваше Высочество, но мне стоит сообщить, что карета доставила вас по назначению. Может, соизволите пошевелить своей королевской задницей и провести нас в покои для ремонта? — буднично поддразнивает он и, невозмутимо перегнувшись через Джина всем своим телом, дергает дверь, открывая ее нараспашку. В теплый салон тут же врывается ледяной порыв ветра вместе с запахами улицы — гнилые листья, жареная курица из кафе по соседству и горьковатый привкус табака. Отвратительно. Джин, не успевший возмутиться, что его личное пространство не только нарушили самым наглым из возможных способов или что его вообще-то придавили без спросу, а еще, мало того, окрестили королевскими титулами, едва сдерживается, чтобы не завопить и не проклясть Намджуна и его род до седьмого поколения. Добродушный работяга, ну конечно. Кто так, блять, делает вообще? — Ты совсем охренел? — риторически вопрошает он в пустое пространство, потому что Намджун уже стоит на улице и вряд ли его слышит. Выбора не остается — приходится вылезать следом. — Ненавижу тебя. Пока они идут до парадной, Джин приходит к двум выводам. Первое — в его персональном списке вещей, которые он терпеть не мог, теперь появляется пункт с Намджуном и его оригинальным способом побудки. Второе — видимо, долгое молчание делает их общение еще более невыносимым, а значит, что от этого общения в принципе стоит избавиться. Он делает себе пометку никогда больше не позволять себе засыпать в машинах с незнакомцами. Особенно, если этими незнакомцами совершенно случайно являются всякие Намджуны. Усталость, тем не менее, тут же возвращается, стоит Джину набрать код от замка и впустить Намджуна в квартиру. Он-то наивно думал, что выспался и уже достаточно бодр, но часа сна оказалось совсем недостаточно. Удивительно. С его-то недосыпом. Приземлившись на диван в куртке, он обещает себе, что посидит всего немного, а потом возьмется за готовку, потому что его должки, в конце концов, никто не отменял и поблажек не давал. У них был честный трудовой обмен. Намджун, будучи способным разнорабочим, помогал Джину с его оконной катастрофой, а Джин в ответ поставлял домашнюю еду. Сил, однако, нет вообще. Как и настроения — здесь можно сказать спасибо большое самому Намджуну, который о своей вине, похоже, даже и не догадывается: гремит себе и шуршит инструментом в спальне, заменяя ручку с замочным механизмом на новую. Джин, готовый послать Намджуна всего каких-то пять минут назад, сейчас чувствует себя ужасно благодарным. Потому что если бы не эта его дебильная настойчивость, то окно бы починилось примерно никогда. Не до его отъезда на волонтерскую практику уж точно. И все равно одно оставалось не совсем понятным: почему Намджун так старался? Они познакомились благодаря самым идиотским случайностям, они едва ли общались, а когда общались, то говорили только об окне. Дружить Джин не планирует. Джун, кажется, тоже напрямую такими намерениями не делился. Наверное, он просто был одинок и так зарылся в работе, что подсознательно стремится к хоть какому-то подобию социального контакта?.. Джин зевает. Ну что за бред. Не зря он в психиатрию не пошел — с такими выводами его бы выперли оттуда в первые же недели. И все-таки, ко всем прочим личностным противоречиям, к Намджуну теперь прибавляется еще одно. Интересно, список когда-нибудь кончится? Джин бы подумал над этим еще, честно, если бы мысли так сильно не путались: усталость накативает новой волной, сшибая с ног окончательно и отправляя в глубокий сон. Теперь уже не в чужих автомобилях, а в собственной квартире. И не на час, а прямиком до будильника. А рамен и рис… Это все потом. Да, естественно. Как-нибудь потом.

×

Тонкая пронзительная трель могла разбудить даже мертвого. Джин совершенно точно мёртвым не был и, соответственно, ни под какие исключения из правил не попадал. Просыпается он ровно точно к сроку, когда надо выходить из дома, чтобы успеть на смену, и в спешке даже сначала не понимает двух простых вещей: а) находится он в собственной кровати в спальне; б) на нем нет куртки и рабочего халата. А ещё — кто-то накрыл его одеялом. Ну и в довесочек: на улице беспощадно хлещет ливень, но при этом не заливает подоконник. Дома — тепло и сухо. Плотно закрытое окно не громыхает рамой, а сломанный механизм не вылетает с кошмарным клацаньем, пропуская осень в квартиру. Окей, хорошо. Намджун починил окно. Намджуна нигде нет. Джин проверяет телефон. Ни сообщения, ни записки — как будто Намджуна в его жизни не существует и вовсе, как будто бы он не ругался на него каких-то шесть часов назад за нагловатое поведение и не менее нагловатую ухмылку. И пирсинг в брови. Да, точно, такую деталь нельзя было опускать. На самом деле, ему предоставили отличный шанс забыть и отпустить, как какое-то временное неприятное недоразумение, но совесть очень услужливо и очень вовремя решает напомнить, что они все ещё не сравняли счёт. Вот же блять. Блять же вот. — Эй, — он хрипит в трубку, как только вместо долгих гудков слышит короткое «слушаю?». — Ты что, переложил меня с дивана на кровать и раздел? Язвить вместо благодарностей и приветствий вошло уже в неизменную привычку. Как и вести абсолютно бессмысленные идиотские разговоры, безусловно. — Мне показалось, что на диване Вашему Высочеству было неудобно, — раздается глухой насмешкой после долгих секунд задумчивого молчания. — Как окно? Джин закатывает глаза. Как же раздражает, господи. — Извращенец, — бормочет он сквозь непрошеную улыбку и пытается включить телевизор, чтобы прослушать короткую сводку новостей с прогнозом погоды. — Я на тебя в суд подам. На том конце провода заливаются хриплым смехом. Джин почти видит даже, как на Намджуновом лице появляются ямочки на щеках, а пирсинг в брови вновь подскакивает — почти видит, а потому тут же пытается отогнать эту странную картину из головы. И когда это только Намджун успел стать таким запоминающимся? — Спасибо, в общем, — неуклюже отзывается он и хочет уже вешать трубку. Разговор, как и всегда, нормально не складывается. К этому Джин тоже — стал привыкать. — С тебя четыре рамена, — отзываются вместо прощания. — И пятый за моральную компенсацию. Джин вновь не успевает возмутиться такой поразительной математике, потому что Намджун вешает трубку. Телевизор ярко вспыхивает, крякает и тут же гаснет, проходясь странной фиолетовой волной помех. Чудно. Сначала окно, теперь это. Ну, ничего — не то чтобы он смотрел кабельное постоянно, чтобы без него не жить. Между судьбой пожизненного должника Намджуна в кухонном рабстве и отсутствием новостей на большом экране, Джин, не раздумывая, выбирает второе. Потому что не хочет, чтобы пять раменов магическим образом превратились в двадцать пять. Он собирается на работу и даже не опаздывает. Странная мысль приходит ему в голову — настолько странная, что заставляет замереть перед поворотом в кафетерий. Джин не помнит, когда в последний раз чувствовал себя настолько отдохнувшим и почему-то по-легкому счастливым.

×

Чимин нервничал. Вообще-то он нервничал каждый раз, когда ему приходилось пересекаться с отцом и разговаривать с ним о чем-то, что было серьезнее прогноза погоды или смены очередной горничной, спать с которой отцу надоедало примерно на третью неделю. Потому что другие темы всегда приобретали нестерпимо деловой характер и соскальзывали в сторону того, что Чимин уродился неблагополучным и неблагодарным позором всея Паков, и что он характером пошел в распутницу-мать и что как его вообще земля носит, раз до сих пор не принял блистательную судьбу благородного чеболя? Такие разговоры всегда заканчивались плохо. В лучшем случае — криками отца, леденящим до глубины души презрительным взглядом и летящим в стену предметом, что первым попадался под руку. В худшем — этот предмет летел в Чимина, а затем и сам папаня не смущался приложить свою фамильную роспись к новым синякам. Это было больно, но он уже давно привык. И все-таки — нервничал ужасно. Этот разговор отличался от всех остальных хотя бы тем, что Чимин шел на него добровольно, потому что, о да, леди и джентельмены, внимание — у него был план. С самого детства Чимин вырос в постоянных упреках и давлении, в реках собственных слез и мыслях о том, что, наверное, рождаться ему и вовсе не следовало, а если и следовало, то определенно не в это время и совершенно точно не в этой семье. Но он смирился и терпел. Вырос с этим, встретил Тэхёна и Джина, переступил и понял, что от сдавливающих грудь оков папаниного контроля пора было избавляться. Любыми возможными и невозможными способами, потому что борьба за свободу — за настоящую свободу без страха получить очередной раз хлесткую пощечину в лицо и пару осуждающих реплик следом — это то, что можно было теперь назвать его первостепенной целью в жизни. Чимин гнался за шансами и грезил невероятными идеями. Он жил мечтой, что однажды переступит через порог родительского дома и исчезнет, упорхнет, без возможности быть схваченным — раз и навсегда. Нынешние обстоятельства не могли сложиться лучше (не считая непредвиденного передоза, конечно), и потому Чимин старался убедить себя, что на этот раз все точно получится. Нет, даже не так. Оно было просто обязано получиться. Если не сейчас, то никогда, так ведь? Когда Чимин нервничал, то уровень подозрения в крови у него автоматически повышался. И потому ему казалось, что с момента выхода из больницы, вот прям с той самой парковки, за ним следят. Но это не было каким-то тревожным и ужасающим чувством — что-то сродни внезапного невидимого щита окутывало его, молчаливо говоря, что все обязательно сложится. Безусловно, это все от взвинченности. Никто за ним не следит, ну это прям сумасшествие настоящее! А если бы и следили, то явно не для его собственной безопасности, и не потому, что хотели уж его-то сберечь. Он помнил на себе приклеенные взгляды людей отца, что были приставлены к нему каждый раз после крупных ссор — папаша бдительно контролировал, чтобы его любимый сынок в расстроенных чувствах не пытался никуда улизнуть. Тогда было совсем по-другому. Тогда было неприятно, мерзко и как-то страшновато, тогда отвлекало только присутствие Тэ или Джина рядом, а сейчас — спокойно. Несмотря на ощущение чужого постоянного присутствия — да. Это было спокойно. Очень некстати вспомнился тот разговор с Джехвой. Тогда у них вышел тотальный конфуз и непередаваемая игра тупизма — и сейчас особенно Чимин не мог выкинуть это из головы. Не то чтобы он на что-то надеялся, но если бы Джехва вдруг действительно оказался к этому причастен, то это было бы очень приятно. Несбыточные мечты отвлекали на пять с плюсом, но реальность неумолимо выдергивала с головой. Дверь отцовского кабинета маячила перед глазами болезненными воспоминаниями, назойливо зудела под ребрами страхом провала. Пришлось выдохнуть еще несколько раз. Соберись, Чимин, сейчас не время для страданий! Руки в кулаки сжал и вперед, в бой! Он уверенно дергает дверную ручку в отцовский кабинет и не опускает взгляд. Смотрит прямиком на очерченную фигуру в чёрном пиджаке и мысленно напоминает себе о том, что Джин у него на быстром наборе, а у Тэ вообще выходной, так что тот примчится сразу же, стоило только свистнуть. Чимин не свистит пока что. Чимин терпеливо выжидает, когда на его жалкое присутствие обратят внимание. — Зачем пришёл? — грубый отцовский голос резонирует эхом от стен и бьёт по ушам сверху. — Денег не дам. — Я... — он осекается и зажмуривается, делая шаг вперёд. Была не была, терять ему нечего. — Я долго думал над вашим предложением, отец. Я был глуп, что отказался от него, даже не попробовав. Прошу меня извинить, — Чимин глубоко кланяется, уставившись в пол на начищенные носки своих лучших туфель. Отец резко поворачивается и одаривает его тяжёлым проницательным взглядом. От такого взгляда внутри разворачивается буря и все поджимается — Чимину требуются все усилия, чтобы не вздрогнуть. — Да что ты? — отец лающе посмеивается. — Ты уверен, что это не потому, что у тебя отобрали мои кредитки? Чимин жмурится и сдерживается. Какой же папаня — подонок все-таки! Ему пре-крас-но жилось на зарплату сотрудника больничного кафетерия, между прочим, и он вполне самостоятельный, чтобы себя содержать без этих подачек. — Нет, не поэтому, — тихо возражает он, наконец выпрямившись и принимая взгляд глаза в глаза. — Мне просто хотелось бы попробовать. — Попробовать? Это не игрушки, мальчишка, — папаня осуждающе цокает языком и шипит. — Если ты согласишься, то обратной дороги уже не будет. — Да, разумеется, — послушным эхом вторит Чимин. — Вы правы, отец. Пак Кенду поднимается и медленно обходит стол по периметру. Приближается практически вплотную, щурит глаза в щелки и по-животному скалится, резко хватая сына за волосы. — Судьба дарит такой подарок лишь однажды. Обманешь судьбу — и она тебя накажет, это понятно? Чимин пытается унять отчаянный панический вопль в груди. Он держит лицо и концентруется на широком зажравшемся лице отца. Главное — не думать о стальной хватке и боли на затылке. Главное — не отступать. — Да, — говорит он удивительно отчетливо и громко. — Это понятно. Папаня снова смеётся ему прямо в лицо, слюна каплями разбрызгивается по щекам. Чимин не морщится и даже не моргает. Чимин не сдаётся просто так. — Ну, тогда я рад, — он отталкивает сына от себя с брезгливой гримасой. — Оставайся там, где работаешь пока что. У нас скоро будет один важный вечер, секретарь Юн передаст тебе все указания. Возражения есть? Чимин отрицательно качает головой и внутреннее аплодирует себе и собственной выдержке. Никак нет, папенька, что ты! Спасибо, что научил первоклассно притворяться и мастерски играть на публику, такой урок он не забудет. В этот раз обошлось без рукоприкладства.

×

— Да не пойду я туда, это бред! — Джин протестующе вскидывает руки и зажмуривается, отрицательно покачивая головой. Чимин смотрит так умоляюще и просяще, что сердце разрывается ему отказывать, но Джиновы принципы просто так не победить. Наверное. — Ну хён, ну это всего лишь один вечер, — Чимин уперто пытается всучить красивую карточку с посеребренной тесьмой Джину в руки. — Ну ради меня хотя бы? — Слушай, ну это действительно вариант неплохой, — Тэхён как всегда выступает на стороне лучшего друга, громко отхлебывая капучино из пол-литровой чашки. — То есть, что плохого-то? Сходите, повеселитесь. Тем более, так мы точно будем уверены, что с Чимином ничего не произойдет. Джин закатывает глаза и мысленно считает до трех. Его не отпускает. Он считает до десяти, и снова — оглушительный провал. Черт его дернул связываться с тонсэнами, можно же было выбрать кого-то поспокойнее и попроще! — Я не могу, — он отбивается из последних сил, но его оборона значительно слабеет и прогибается под таким инициативным напором. — Я работаю. Какой мне Хэллоуин? У меня даже костюма нет для этих ваших светских вечеринок. — Так это не проблема, хён! — Тэ энергично стучит костяшкой большого пальца по столу. — Мы тебе подберём, а Чим если что покроет траты. Ведь правда же? Хорошо Тэхёну сидеть и подталкивать друзей на авантюры — он-то в этом не замешан, будет исполнять роль водителя. Чимин загорается моментально. — Конечно! Тем более, если тебя внесут в список гостей как подающего надежды врача нового поколения под нашим спонсорством, то, может, и на волонтёрство ехать и не придется. А если придется, то твою кандидатуру точно одобрят… — Чимину все-таки удается всучить это дурацкое приглашение. Он довольно размазывается по стойке, добивая безотказным выражением лица, украшенной хитрой улыбкой. Джин тяжело вздыхает. В этом, собственно, и есть проблема, как они понять не могут? Почему продвижение по карьерной лестнице в самых престижных больницах Сеула не осуществлялось нормальным, человеческим способом? Почему ценились не упорный труд и рвение работать до кровавого пота, а походы на светские вечеринки, организованные попечительским советом и крупнейшими спонсорами в сфере корейской медицины? — Я не хочу подлизывать начальству. Это лицемерно. Учитывая, что мы теперь знаем… — Джин нерешительно прикусывает нижнюю губу и нервно крутит пригласительное письмо в руках. Эта затея ему не просто не нравится, эта затея ему не нравится очень. Решающим пунктом остается Чимин, кто бы мог подумать иначе — если бы не он, то Джин бы этот вариант не рассматривал, отказался бы сразу, даже не взглянув. Купаться среди ханжества и толстосумов в золотых клетках — это не тот путь, который он выбрал. Он хотел получить место в отделе кардиохирургии честным путем, чёрт побери! Тем более, с него, может, и снимут обязательное волонтерство, а с Тэхёна-то нет — ну и куда его отпускать одного во всякие Индии и Индонезии? — Хён, мы всего-то на часок, для галочки! Иначе папаня не поверит, что мне это реально надо. Ну пожалуйста? — Чимин едва ли намертво к нему не прилипает, еще и Тэхёна подначивает. Что бы там кто ни говорил, а добиваться желаемого он умел всегда. — Ладно. Но! — Джин строго останавливает победные вопли волевым взмахом руки, требующим вернуть все внимание к себе обратно. — Только на час. Нам с Тэ еще работать тридцатого нужно, это понятно? — Конечно! — хором отзываются Чимин и Тэ, суетливо заключая Джина в крепкие объятия. — Ты лучший, хён! А хён что? А хён уже в который раз жалеет о всех своих жизненно важных решениях, потому что по поводу этой вечеринки у него зарождается нехорошее предчувствие. Предчувствие того, что проблем они отхватят постфактум куда больше, чем выгоды. Хотя до этого еще дожить надо — тридцатое октября было воскресеньем, а сейчас стоял день холодного понедельника. За неделю все планы могли смениться несколько раз, и Джин искренне надеется, что это тот самый случай. Впрочем, зря.

×

— Это исключено, — Хосоку даже от экрана монитора отрываться не нужно, чтобы сразу же отфутболить отказом предложение Чонгука. Он еще не совсем из ума выжил, чтобы второй раз соглашаться на походы втроем с Тэхёном — прошлый раз все еще свеж в памяти самым неловким позором в его жизни, из которого пришлось выкручиваться всеми правдами и неправдами. — Давай вы сами разберетесь без моей помощи? — Он откажется, — Чонгук отчаянно дергает ручку Хосокова кресла и стукается лбом об стол. Не то чтобы он тоже горит желанием снова собраться незабываемой тройкой вместе, но Тэ настаивал. А как можно спорить с Тэхёном, вы его видели вообще? Он же такой, ну такой… — Не мои проблемы, — непреклонно хмыкает Хосок, вырывая Чонгука из феерического полета мысли, и продолжает что-то печатать в коде открытого окна терминала. Чонгук побежденно стонет. Тот ужин с раменом, безусловно, был самым худшим в его жизни, и эти воспоминания вернулись вьетнамскими вертолётами с новой силой, как только Тэ предложил снова погулять всем вместе. Хосоку тогда раз пять пришлось спасать положение, подсовывая на ходу полуправду — диалог не клеился, Тэхён явно что-то заметил и начал подозревать, когда не получил никакой толковой информации, кроме парочки забавных историй о том, как Чонгук сдавал выпускные. Из всех возможных путей они пошли по самой скользкой дорожке. Намджун бы не одобрил. — Что, Джей Кея на свидание собрать не можем? — Юнги рисуется на пороге Хосоковой квартиры, гремя пакетами с быстрорастворимой лапшой. Сам хозяин квартиры мысленно задается вопросом, когда его дом превратился в точку общего сбора, но ответа как всегда не находит. — Хён! — возмущается Чонгук и идет ставить чайник. — У меня все схвачено вообще-то! — Ну-ну, — подначивает Юнги, лениво распаковывая рамен по тарелкам. — Вперед, герой-любовник, болеем всей семьёй. Хлопает балконная дверь. Слышится лязг сбрасываемых креплений и расстегивающихся карабинов, а затем басистое: — Сам-то не лучше. Когда Намджун научится входить через двери, как это делали все нормальные люди, а? В другой жизни? И о чем вообще идёт разговор? Хосок ничего не понимает. Хосок старается не вникать, он почти привык к творящемуся у них сумбуру, но почему — его квартира? Потому что он отказался сегодня выходить из дома? Н-да, Намджун умел мстить очень оригинально, десять очков Когтеврану и его дьявольской изобретательности. — Хоби, ты говорил, что есть новости, — голос Намджуна за какие-то считанные моменты меняется с дружественно-ироничного на деловито-серьезный. Ужасающий самоконтроль. Хосок не хотел бы оказаться хоть раз по ту сторону — испытывать Намджуна и его терпение казалось не просто чем-то непозволительным, а являлось фактически сущим покушением на собственную жизнь. Он так не рисковал, он очень жизнь любил, а потому тут же повернулся в кресле и поднялся на ноги. Бросил короткий взгляд на Юнги и Чонгука — те только его и ждали, чтобы отдать заслуженный глубокий поклон. Намджун закатил глаза. — Прекратите, это даже не смешно. Мы ведь не на работе. — Но мы будем говорить о работе, — веско возражает Чонгук, разливая кипяток по тарелкам. — И, скорее всего, работать, — добавляет между прочим Юнги, насыпая в лапшу специи. — Абсолютно точно работать, — убито заключает Хосок и тащится к столу за своей порцией и бутылкой соджу. Весь его гениальный план отсидеться сегодня дома в гордом одиночестве с треском провалился. Ну что ж, не в первый раз, не в последний — с него станется еще.

×

— Ну так? — Намджун склоняется под кухонной вытяжкой и закуривает. Рядом пристраивается Юнги, Чонгук залезает задницей прямо на столешницу. Хосок на такие мелочи уже не обращает внимания и несёт папку с планшетом для демонстрации. — Я подумал, что если по привычным факторам пропавших отсортировать не удалось, то стоит взглянуть на каждого по отдельности, — Хосок открывает файл на планшете с составленной картой из пересеченных графиков — его персональная гордость — и поворачивает экраном так, чтобы все могли его разглядеть. — Пришлось порыться, конечно, прям капитально, но кое-что я все-таки нашел. Никто из них не связан с «Зарей», к сожалению, даже косвенно, но все они имели дела с «ТуПак групп». Вот, посмотрите, — он долистывает до сравнительного общего отчета и передает планшет Намджуну в руки. — Ой блять, — тихо ругается Юнги, прижимаясь щекой к Намджунову плечу. — Только не они. Намджун косит многозначительный взгляд, но снова возвращается к исследованию Хосока, внимательно вчитываясь в строчки. Это, безусловно, может быть простым совпадением — «ТуПак групп» являлись одной из самых масштабных компаний в спонсорском бизнесе. Они специализировались на медицинской среде, однако выдавали квоты и для промышленного, и для строительного бизнеса; поддерживали разные политические кампании и активно участвовали в развитии экономической среды. Короче, были не только очень влиятельными и авторитетными, но еще и жутко популярными — не компания, а настоящий бизнес-конгломерат, который совался везде, где только можно было нажиться на выгоде при любом удобном случае. Неудивительно, что с ними хоть как-то пересекался каждый третий в Сеуле: будь то вложения в акции, стажировка под их началом, участие в благотворительных программах, организация концертов в сотрудничестве с мэрией или просто банальный протестный марш в поддержку строительства экологически безопасных объектов. «ТуПак групп» были повсюду, но за ними, в общем-то, никогда не замечалось ничего страшно криминального — плотная сделка с законом позволяла им продержаться на бирже так высоко и так долго, что необходимость крайних мер отпадала сама собой. В общем, это действительно могло быть совпадением. Однако… — Мы с Юнги и Гуком недавно наблюдали странный обмен, в котором участвовал секретарь одного из представителей средней руки, — Намджунов взгляд снова скользит в сторону Юнги. — Были замешаны морфиновые наркотики. Тот сосредоточенно молчит и докуривает сигарету. Чонгук молчит тоже. — Дерьмо, — резутальтивно подводит итог Хосок. — И с «Зарей» — ничего? — Ничего, — Намджун качает головой и поджигает вторую сигарету под монотонное гудение вытяжки. Это не первый раз, когда они оказывались в тупике, но все-таки такие моменты никто не любил. Каждый ждал какого-то озарения, внезапной идеи, щелчка в голове — обычно мозговым центром выступали Джун или Хоби, но сейчас они оба молчали, собираясь с мыслями. Первым, на удивление, подает голос Чонгук: — Слушайте, так ведь скоро Хэллоуин? Все в момент оживляются. — Точно! — Хосок с энтузиазмом бросается ковыряться в планшете, а Юнги выжидающе посматривает на Намджуна. И, о, как же Намджун хотел бы возразить. Как же бы он хотел — не передать словами! На самом деле, он об этом всем помнил, но оставлял самым последним вариантом на скамейке запасных. Потому что предпочитал работать незаметно и в тени, а не рисковать чужими жизнями на глазах у лоска всего высшего общества. И это, пожалуй, он ненавидел еще больше, чем поклоны. Впрочем, не зря.