на улице разбитых фонарей

×

Чимин относился к этой блестящей затее крайне скептически. Он был прекрасно осведомлен, что физические нагрузки первоклассно снимали стресс, но чтоб от нездоровых грез неслучившейся большой любви избавлять — это явно что-то новенькое. Быстрый поиск по интернету предлагал гадания по натальным картам, привороты на таро, сеансы с психотерапевтом на крайний случай, но никак не танцы. Но Тэхёну он доверял — тот занимался танцами чуть ли не с окончания старшей школы, а значит что-то в этом определенно было. Что-то определенно было и в том, что знакомый Тэ согласился составить Чимину компанию чуть ли не в ночи — четверг свалился внезапной инвентаризацией, поэтому на работе пришлось задержаться аж до десяти вечера, дорога заняла ещё час, и вот — на часах одиннадцать, Чимин поправляет треники от найки из последней коллекции под заводных герлз дженерейшен на фоне и пялится в зеркало на разминающегося Хосока (кажется, его звали именно так). Пока что все ощущалось… Крайне нелепо. Они даже познакомиться не успели толком, только поприветствовали друг друга неловким кивком, и вперед, в мир динамичной музыки, бодрого «и три, и два, и раз», огромных зеркал в пол и отчетливого запаха мокрых от пота футболок. Честно говоря, Чимину с головой уже и разминки хватило. Он не то чтобы был прям неспортивным, в тонусе себя держал, лишних килограммов не наедал, но как-то совсем не ожидал, что все начнется вот прямо сразу, здесь и сейчас. Без всяких там привычных расшаркиваний, короткой вежливой беседы ради видимого приличия, ну и, обсуждения того, что они собирались делать. То есть, собирались-то они танцевать — это очевидно, но, черт побери, без какого-либо плана… Чимин не привык слепо следовать за кем-то в дебри неизвестности, а устанавливать рамки личных предпочтений с незнакомцами в первую встречу было как-то грубовато. Поэтому треники с него спадали, пульс методично давил барабанной дробью у горла, дыхание аритмично сбивалось, герлз дженерейшен продолжали хит-парад, Хосок впечатлял своими красочными примочками, а Чимин… Чимин честно пытался. И совсем не думал о не-Джехве и своих грезах, которые намертво слились с реальностью. Впереди маячил Бангладеш, ответственная командировка в роли представителя отцовской компании и менеджера по связям с общественностью, просевший на этапе разработки великий план по избавлению от папаниных контролирующих клешней — и все это казалось таким же размытым и неясным, как и ход их танцевальной тренировки. Чимин чувствовал себя потерянным и совершенно точно не отвлеченным, но Тэ все равно доверял. Лучший друг фигни не посоветует, а если посоветует, то точно не со зла, поэтому что имели. А имели мы барахтающегося в герлз дженерейшен Чимина, пытавшегося ухватиться за общее настроение. Не балет — уже отлично! Главное — не выдавать своего внутреннего разлада и делать вид, что все идет как надо, вот и ключ к успеху. А в этом за свои двадцать пять он преуспел на отлично. — Хотел посмотреть, как ты двигаешься, — раздается голос Хосока сквозь ревущую музыку. Чимин останавливается, едва не путаясь в собственных ногах, и пытается собрать мысли в кучу. А, то есть, так и было задумано, это не он придурок? Ну, уже хоть что-то. — Ты слишком погружен в себя, поэтому сбиваешься, — выносит свой профессиональный вердикт Хосок, собирая вымокшую шевелюру пятерней к затылку. — Но в целом неплохо, у тебя отличные данные и есть потенциал. Понимаешь, музыку нужно принимать открыто. И тогда она откликнется в ответ. Чимин не может сдержать саркастичного смешка и закатывает глаза. Конечно он сбивается. Ожидаемо, что отсутствие инструкций не приведет ни к чему хорошему — ожидаемо, что движения выйдут нелепыми, а музыка совершенно точно не будет откликаться. На что вообще можно было надеяться? — Да, мне было бы неплохо отвлечься, — признает он после короткой паузы и протяжно вздыхает. — Если бы это было так просто устроить… — Не переживай, устроим, — Хосок заправляет торчащие локоны смоляных волос себе за уши. На открывшемся участке бледной кожи мелькает черный треугольник налипшей грязи. — Ты же не против, если к нам заглянет мой друг? Юнги принесет жареные крылышки и не будет вмешиваться, честное слово! Вот это сюрприз. Чимину очень хочется возразить и возмутиться, потому что на наблюдателей своего позора он совершенно точно не подписывался и в условия занятия это не входило. Но мозг услужливо стучит напоминанием, что правила дома устанавливают хозяева, а Чимин здесь — всего лишь гость. Приходится прикусить язык и коротко кивнуть. И забыть об этом до той поры, пока этот самый Юнги не придет, а там уже на ходу что-то придумывать. В конце концов он больше никогда сюда не собирался, так чего переживать? Подумаешь, короткие десять минут стыда, как будто впервые. — У тебя там у уха, — Чимин пытается выровнять дыхание и не звучать беспардонно, — что-то прилипло, кажется. — О, да? Спасибо, — Хосок проходится пальцами по коже, чтобы соскрести грязь, а потом заливается внезапной вспышкой хохота, одаривая Чимина яркой улыбкой. — А, это не грязь, это татуировка. Ничего себе у тебя зрение, ну ты даешь, прям орлиный глаз! Чимин щурится, опуская взгляд. В груди что-то колет, загнанное сердце стучит пульсом теперь в уши. Нет, он не краснеет, ему не стыдно, оно само. — Я Чимин, кстати. Что за тату? — Чимин? — лицо Хосока выдает короткий намек на узнавание, но тут же его умело прячет. — Какое… Красивое и необычное имя. Я Хосок, а это — моя третья четверть, знакомься, — он указывает на татуировку у уха и снова смеется — в этот раз короче и ощутимо напряженней. Пока Чимин пытается разобраться в том, что с его именем не так, раз оно впервые вызвало такую неоднозначную реакцию, и почему третья четверть неизменно отсылает его к заговору Тэхёна про Чонгука и синдикаты, герлз дженерейшен выдает свое знаменитое GEE из колонок, а дверь в зал распахивается и в нос ударяет запах жареной курицы в чесночной панировке. Сюрприз? — Листен бой, май ферст лав стори, — с претензией манерно пропевает пакет из закусочной, закрывающий лицо Хосокова друга. Сюрприз. Чимин сначала бледнеет, потом краснеет, а потом сереет. Голос. Этот голос он узнает с одних только первых слогов. О господи, только не снова. Ему нужно вернуться обратно, к точке, где у него все еще имелся контроль над собой. Подумать только, в этот раз срез в сторону сюрреалистичных грез произошел так стремительно, так незаметно, что… Что, наверное, пора было все-таки посетить психотерапевта и подсесть на успокоительные. Или заплатить за приворот на таро. — О, да ты прям в хорошем настроении, я посмотрю, — Хосок срывается с места и подбегает к дверям, чтобы забрать огромный пакет из рук вошедшего. — И гораздо раньше, чем ожидалось. Чимин обмирает. Лицо того самого друга-Хосока-Юнги больше не скрывается за красным лого закусочной, а его галлюцинация, кажется, становится групповой и распространяется не только на его поджаренное влюбленностью сознание, но еще и на бедного Хосока. Приехали, блять, дальше-то что? Сразу в дурку? Папаня не оценит, Джин точно не одобрит, а Тэ… Впрочем, неважно. Важно то, что перед ним стоит настоящий не-Джехва, и его привычно спокойное лицо сейчас демонстрирует целый спектр эмоций. Лидирует ахуй, тут бесспорно, тут даже Чимин в бреду определит. Он ничего не понимает. Вот вообще ничего. Пульс с каждым мощным подходом к припеву опасно скачет, уши до боли закладывает, а в груди что-то опасно дрожит и падает на пол. — Пиздец, — только и успевает выдать сам Чимин перед тем, как отправиться на пол следом. Потому что нервы у него и так ни к черту, а мозг уже давно выработал от стресса средство куда эффективнее. Обмороки. Они помогали всегда, работали безотказно и давали поплывшему сознанию прийти в норму. Хотя бы на время.

×

— Блять, серьезно? — шипит разозленный неприятным курьезом Юнги. — Ты мог бы предупредить. — Я узнал это за минуту до, — в тон отвечает Хосок и тупо смотрит на тело отключившегося Чимина. — Ты, знаешь ли, фотогалерею не предоставлял, Джун самолично распорядился не копать, а в уравнении рассказов Джин-Тэхён третьей переменной не наблюдалось. — Джин-Тэхён? Блять, — снова ругается Юнги и сжимает переносицу. Это все, конечно, просто замечательно, чудесно и волшебно, но какого хрена? То есть, в этот раз он вот точно не причастен, даже не пытался, не лез никуда. Просто мимо проходил. — Что делать-то теперь? Звоним Джуну? — Хосок все еще сжимает пакет с курицей и даже двинуться ближе боится. Потому что Юнги, может, с обморочным феноменом и сталкивался, но у Хосока такое впервые. Как и многое, что случалось на работе и вне её за последние несколько недель. — Мон будет просто в восторге, — фыркает Юнги, покачивая головой. — Нет, в этом нет нужды. Он подходит к Чимину и наклоняется, чтобы осторожно подхватить его на руки. Хосоку очень хочется шутить про Ромео и Джульетту, потому что сцена прям шекспировская, хоть сонеты вслух зачитывай. — И что ты предлагаешь? — Как что? Я уйду в подсобку, ты разбудишь. Сделаем вид, что ничего не было, — Юнги упрямо смотрит вперед, нарочито избегая вольных взглядов в сторону Чимина. У них такая константа сложилась уже давно, нарушать ее не имело никакого смысла. Юнги сомневался, что мог бы хоть что-то объяснить, при этом не вдаваясь в подробности. А в подробности вдаваться было не просто запрещено, но еще и опасно. — Бро, какой это раз уже? Третий? Он так с ума сойти может, — Хосок запускает руку в пакет за картошкой фри и неодобрительно качает головой. Не дело это — играть с чужим воображением, так и до нервного тика с паранойей недалеко. — Четвертый вообще-то. Это происходит каждый раз, когда мы пересекаемся. С тех пор, как я выписался, — Юнги тоже не в восторге, но какие у них есть варианты? С ролью молчаливо следующей по пятам тени он сжился, это амплуа ему было привычно и понятно. А менять правила игры — зачем, ради чего? Не то чтобы у них с Чимином что-то могло получиться, хотя тот поцелуй… — Воу, стоп, поцелуй? — Хосок даже жевать перестает, с трудом прикрывая распахнувшийся от удивления рот. — Ну да, тот поцелуй, когда он надрался, — машинально поясняет Юнги само собой разумеющееся, заботливо укладывая Чимина на кушетку. Понимает, что безнадежно проебался, только когда выпрямляется и сталкивается с вопросительными бровями Хосока. — Бля, короче это неважно, забудь. Окей? — Нихуя себе забудь! Я тебе не Чимин, со мной этот трюк не прокатит, — Хосок обтирает пальцы о футболку, хитро прищуривая глаза. — Значит, ты преуспел больше всех? Я думал, у нас Джун лидирует. Чимин на кушетке начинает беспокойно ворочаться. Юнги замирает и спешно выхватывает пакет с крылышками из рук Хосока. — Заткнись, — шепчет он, тихо отчаливая в сторону двери. — Давай, как ты умеешь. — Это вообще не моя проблема, — Хосок хмурится и снова напоминает себе попросить надбавку к зарплате. Потому что всякие Чимины в его контракт не входили и потому что это действительно не его проблема. То есть, это было не его проблемой, но теперь стало — потому что Юнги бесстыдно скрылся за дверьми, а пудрить мозги несчастному Чимину теперь предстояло именно ему. Ну точно Ромео и Джульетта. Тайны, интриги и... — Пиздец, — Чимин выдыхает и облизывает пересохшие губы. Мутный взгляд рисует белый потолок, яркое освещение бьёт по глазам. — Что произошло? Я снова в больнице? Хён? — Э-э-э, допустим, хён, — отвечает совсем не по-Джиновски напряженный голос у него сбоку. — Ты отключился во время тренировки, перестарался видимо. Чимин поворачивает голову. Прямо перед ним на коленях стоит Хосок, за спиной разливается приглушенная трель герлз дженерейшен. В памяти всплывает сцена с пакетом из закусочной, бодрое «листен бой, май ферст лав стори» голосом не-Джехвы, сам не-Джехва собственной персоной. И, о да, он снова хлопнулся без чувств от собственных галлюцинаций. Прямо на глазах у едва знакомого человека. Так держать, Чимин, повышаем ставки. Но почему ему до сих пор кажется, что в воздухе стойко ощущается запах чесночной панировки? — Это самое… Твой друг приходил? — Чимин чувствует, как покрывается холодными мурашками по спине, горячие пятна смущения пляшут по щекам. Господи, какой же это позор. — Друг? Какой друг? — Хосок то ли придуривается, то ли серьезно. Он пихает бутылку воды в руки и помогает сесть. — А, Юнги? Нет-нет, он будет позже. — Понятно, — невразумительно мычит Чимин и тянется к телефону. На часах двенадцать ночи, и ему на самом деле непонятно нихрена вообще. Ноги ватные, его всего едва ли не трясет, а голова разрывается в полном хаосе: третья чертверть, оп-оп, заговоры Тэхёна, май саншайн, музыка отзывается в ответ… Какая же чертовщина с ним творится, кому расскажешь — не поверят. Но этот запах жареной курочки, блин! Не может же его подводить и нюх теперь тоже. Не может же, верно? — Тебе, наверное, нужно отоспаться дома. Ты отлично поработал, не забудь пить больше воды, — щебечет заботливо Хосок, и Чимин этой суетой невольно заряжается. Не сидеть же в потерянности вечность, неприлично у человека просто так время отнимать. Тем более, когда согласились позаниматься по связям. Хосок даже денег не берет, снова энергично хвалит за хорошую работу и обещает обязательно встретиться снова. Но Чимин для себя решает, что с так и не начавшейся танцевальной карьерой у него покончено — раз и навсегда.

×

мастер капучино: Тэ, ты говорил про тату, помнишь? у Хосока тоже четверть за ухом брат за брата: о_О ??? ЧЕГООООООО ТЫ УВЕРЕН???? мастер капучино: да, кажется, да. может такая мода? честно, я уже ни в чем не уверен брат за брата: ... Не говори что ты опять грохнулся в обморок мастер капучино: хаха, типа того, но это не так важно брата за брата: омг Чим КОНЕЧНО это важно Ты заедешь? Может тебе витаминную капельницу? мастер капучино: не, все в порядке, лучше отосплюсь дома брат за брата: Точно??? Если что мы всегда готовы помочь, мы с хеном переживаем!!! мастер капучино: у меня все хорошо! просто лёгкое недомогание саранхэээо, удачной вам смены брат за брата: Береги себя <3

— Йа, что ты делаешь? Прекрати уже! — Джин крепкой рукой отвешивает Тэ тумак, пытаясь одним ударом выбить из него всю скопившуюся дурь. — Если так жмет, то просто поговорите. Тэхён не может не признать — за дело. Он честно не хотел, потому что у хёна сутки, кондиционер дома сломался, а четверг плавуче перетекает в суматошную пятницу и вообще никаким отдыхом не светит, но, блин, Чонгук! Чонгук молчал на него уже часов десять, хотя Тэ успел скинуть ему два самых уморительных мема последнего десятилетия и сверху добил спустя внушительную паузу третьим. После такого не молчали, такое должно было подрывать безостановочным смехом, даже Джин согласился. А Чонгук — не отвечал. Теперь еще новости от Чимина прилетели, и если ему не показалось, то четверти сходились. Тэ чувствовал, как невидимая рука водила его за нос, играла с ним, издевалась — давила и появлялась только тогда, когда хотелось ей. И от этого становилось только хуже. Чонгук был интересным, ему хотелось доверять, и с ним зависать тоже хотелось. Чего только стоили базарные разборки с погоней! Или покупка костюмов от армани! Или… В принципе что угодно, что они сделали вместе, хотя успели они не то чтобы прямо много. Но все равно. Держать в себе внутреннее возмущение не получалось, Тэ тух и вял, старался бодриться в переписках с Чимином, но не мог найти себе места. Из работы выпадал перманентно, едва не вколол аллергику на пенициллин антибиотик, который предназначался его соседу, и с третьего раза только попал в вену для забора крови. Джину приходилось постоянно караулить за спиной, терпеливо выслушивать жалобы пациентов, потом жалобы самого Тэ, собирать терпение по крупицам и крайней мерой раздавать крепкие тумаки. Не пациентам, разумеется, а самому макнэ. Это был третий за последний час, если подсчет велся правильно. — Так, пошел сюда, — распоряжается Джин и хватает Тэ за воротник формы, чтобы саморучно оттащить к стене. Тот не сопротивляется, он и сам понимает — безбожно косячит, твердая рука сбивается, в рабочий ритм влиться не удается вообще. А ему вообще-то надо показывать сейчас себя с лучшей стороны, чтобы успехи отметили и оценили, если он хочет и дальше работать с хёном. Тэ-то хочет, очень хочет, но честно вот сейчас — не может. Потому что в голове дурацкий Чонгук, его холодное молчание на мемы, татуировки четвертей за ухом и, блять, пора признать, что это проблема. Да, Тэхён пообещал себе не делать поспешных выводов и не привязываться, не тянуться больше положенного и не увлекаться, но все установки при встрече с Чонгуком благополучно помахали ручкой и сказали ариведерчи. — Он хоть раз лично тебе сделал что-то плохое? — Джин хмурит брови, сложив руки на груди. — Он тебя ранил? Нагрубил? Задел? В чем проблема? — Он не… Но... — Тэ пялится на халат Джина, измазанный в каких-то пятнах, — пялится и не может сказать ни слова. — Прекрасно, значит ничего, — хён выглядит строго и излучает ту самую волевую ауру старшего брата, которому приходится отчитывать и строить всех подряд, чтобы воззвать к мировому порядку. — Тогда ты звонишь ему прямо сейчас и идешь с ним говорить. Хотя бы восемь часов перерыва, раньше возвращаться даже не думай. — Но тебе же тоже нужно отдохнуть, — Тэ сейчас звучит очень жалостливо, он это сам понимает и даже не скрывает. Пытается ухватиться за отговорку, за возможность избежать, только бы не встречаться лицом к лицу со своей проблемой — и куда делась вся его привычная смелость? Испарилась от молчания над тремя мемами? Нет, ну правда, целых три. Самых смешных. Один с плачущим котом. Это возмутительно. — У меня дома сраная адская жара, что хоть котлы кипяти, а от тебя здесь все равно никакого толку, — беспощадно отрезает Джин тоном, не допускающим возражений. — Давай, Тэ-Тэ. Я вижу, что для тебя это важно, даже если ты сам говоришь об обратном. Тэхёну ничего не остается, кроме как просто обнять и уткнуться лицом в плечо. Джин был тем, кто всегда понимал глубже и больше, подцепляясь к самой поверхности, чтобы усмотреть закопанную на дне суть. Тэ часто казалось, что они с Чимином не заслуживали такой вот простой житейской мудрости и доброты — им слишком повезло, потому что сами они бы точно не справились. Джин был рядом. Всегда. Он поддерживал, подставлял плечо и если нужно — самого себя целиком, даже когда об этом не просили; сквозил тонким пониманием вещей и совершенно ничего не просил взамен. Джин уже давно перешел из разряда лучших друзей в тот самый близкий круг, который с гордостью можно было бы назвать семьей. Тэхён это знал и был благодарен. Знал он и то, что ему не оставляли выбора. И за это тоже — Джину бесконечное спасибо.

×

— Что случилось? — Чонгук звучит встревоженно, когда они буквально сталкиваются нос к носу у парадной Тэхёнова дома. — Ты в порядке? Они решили встретиться на крыше — точнее, так решил Тэхён, потому что там ему всегда было спокойнее. Но до точки назначения они не дошли, застали друг друга врасплох, и теперь оставалось только нервно сжимать края Чонгуковой куртки — чтобы удержать равновесие, конечно, а не потому, что внутри все подобралось и тревожно замерло от одного только звука чужого голоса. Они виделись буквально позавчера, но Тэхёну скучалось. За эти чувства он винил три оставленных без ответа мема и одного плачущего кота. — Это у тебя нужно спросить, — он звучит слишком взвинчено, как сжатая в тисках пружина, и почти таковой и является: сзади разливается лужа, сбоку подпирает стенная панель, впереди и сразу — Чонгук. — Почему ты не отвечаешь? Что у тебя с Хосоком? Как дела у Пепетты? Что значат ваши четверти за ухом? Мои мемы больше не смешные? Что случилось? От такого фонтана вопросов Чонгук ощутимо теряется — еще бы! — и осторожно кладет свои теплые ладони поверх Тэхёновых рук. То ли машинально, то ли специально пробегается пальцами по чужим костяшкам, вырисовывая круги. Тэхён напрягается еще больше и думает отступить — только некуда, потому что мочить ноги в луже не хочется совсем. Плавали, знаем, оценка опыта на одну пару измаранных штанов из десяти. — У Пепетты все хорошо, — говорит Чонгук неспешно после долгой паузы. — А мемы я еще не читал. Прости, был занят. И… Всё? То есть, из всего — это вот серьезно только это? Не то чтобы Тэхён ожидал многого, но получить хотя бы хоть что-то информативное было бы неплохо. Он снова чувствует себя обманутым и подавленным. На что вообще можно было надеяться, связываясь с тем, кто даже внятно о своей работе рассказать не может, пускай и харизматичен ужасно, красив просто жесть и возмутительно придурочен — но все-таки! Все-таки! — Отлично, ты опять ничего не можешь рассказать, — голос Тэ подрагивает вместе с ним самим, но ему откровенно плевать. — Тогда мы закончили. Ему плевать, что разводит драму на пустом месте, плевать, что вести себя так ему совершенно несвойственно, просто плевать на все. Сейчас он уберет руки от Чонгука, развернется на сто восемьдесят, достанет ключи от квартиры, гордо войдет в парадную и больше никогда не пересечется ни с Чонгуком, ни с его странностями, ни с утягивающим на дно взглядом, а при Хосоке вообще даже ничего не будет упоминать. Удалит и заблокирует номер, вычеркнет из жизни, а эти клятые одиннадцать-или-сколько-там-часов холодного молчания забудет раз и навсегда — как неприятный момент, который не нес за собой ничего такого космически важного. Чонгук руки убрать не дает, сжимает только крепче. В его глазах плещется сожаление и молчаливая мольба вместе с каким-то ощутимым привкусом настоящего испуга. Как будто для него это все имеет хоть какое-то значение. Как будто он и правда не хочет Тэхёна отпускать. — Это татуировки моей семьи, — отчаянно выпаливает он и начинает нескладно тараторить. — Помнишь, Хосок мне помогал со сдачей выпускных, мы рассказывали? Это правда, он тогда меня здорово выручил, потому что меня выперли из школы за неуспеваемость, я связался с не очень хорошей компанией, родители отказались, а Хосок помог доучиться, чтобы я потом поступил в универ. Прости, я правда виноват, что я не могу тебе рассказать всего, мне хочется быть с тобой честным, ведь ты мне очень понравился, но я не всегда могу делиться, потому что это очень опасно и… Тэхён жмурится и не слушает. На самом деле, из всего этого словесного потока он выхватил только это правда, ты мне очень понравился, и от этого у него так скрутилось все внутри, что он едва устоял на ногах — безвольно покачнулся, навалился на Чонгука, прижимаясь к нему крепче, а дальше получилось все как-то само. Тускло светит фонарь у парадной, они глупо сталкиваются носами, целуются как сумасшедшие, у Тэхёна капитально едет крыша, потому что ладони Чонгука крепко держат его за бока, не позволяя упасть, и даже сквозь слой синтепоновой куртки можно почувствовать обжигающее рвущее тепло. Он прикусывает Чонгука за кончик языка, и ему совершенно не стыдно; накрывает губами колечко пирсинга, чуть оттягивая на себя; ловит вибрации чужого смеха, которые отдаются приятным эхом по щекам, а внутри взрывается абсолютный хаос, и ему плевать, плевать, совершенно плевать, ведь Чонгук ему тоже очень понравился. Он просто боялся, что это молчание, эта невозможность говорить, эта стена вынужденных тайн — все это станет непробиваемым. Потому что о Чонгуке он знал целое ничего, а столько всего хотелось спросить, прямо до банального — какой цвет тебе нравится, а когда первую татуху набил? Твой богатый авторитетный хён реально такой страшный и, кстати, рамён с каким вкусом у тебя самый любимый? Посмотрим стендап вместе, а давай ты покажешь мне свой плейлист? Чонгука хотелось собирать по деталям, как огромный пазл в десять тысяч фрагментов, Чонгука хотелось рассмотреть под лупой до каждой родинки, вогнать себе под кожу и не отпускать совершенно, ввязываясь вместе в отблески отцветающей юности — той самой, что у Тэхёна пропала, потому что учился он в медицинском, пускай и на ассистирующий персонал. Той самой отцветающей юности, что несла в себе жадные поцелуи у парадной, разделенную банку дешевого пива на двоих и десять пар носков на базаре. Той самой, от которой сжималось сердце. — Только попробуй после этого игнорировать мои мемы, — угрожающе шипит Тэхён, когда Чонгук подается снова вперед, чтобы его поцеловать. — Больше никогда в жизни, — искренне обещает ему Чонгук, и Тэхёну в это почему-то очень хочется верить.

×

Джина сменили достаточно быстро, но от этого легче не стало. Он прикрывал Тэхёна, дорабатывая остаток часов за них двоих, а следующая смена маячила практически сразу же после, разбиваясь на какие-то жалкие шесть часов. Домой ехать было бессмысленно, если только не хотелось провариться до состояния амебы на жаре — кондиционер сломался еще с утра, решив, видимо, подготовить Джина к экстремальному климату Бангладеша. Путь до квартиры Тэхёна занимал больше времени, чем возможный сон, поэтому толкового выбора не оставалось — либо окончательно погрузиться в работу на ближайшие восемнадцать часов, либо попробовать вздремнуть в комнате отдыха. Вздремнуть не получилось. Беспокойства Тэхёна, мутные обморочные приключения Чимина и шумная ночь пятницы высосали из Джина остатки жалкого баланса, заражая внутренней тревогой. Он бы хотел просто отключиться и позабыть обо всем хотя бы на пару часов, предоставив вымотанному телу и уставшему мозгу крупицы долгожданного отдыха, но дрема рассыпалась карточным домиком, стоило ему только закрыть глаза. В голову лезла всякая чертовщина, связанная с проблемами макнэ, и Джин вновь пытался сложить в уме дважды два, чтобы рассортировать все по полочкам. Или хотя бы попытаться — надо же было хоть как-то помочь. Ничего не выходило. Приходилось вставать и снова возвращаться в приемную, механически принимать каталки неотложки, проводить осмотр, зашивать чужие раны, направлять на срочные операции, диагностировать пневмонию, алкогольную интоксикацию, воспаление поджелудочной железы и прочее, прочее, прочее… — Доктор Ким, к вам посетитель, — симпатичная медсестра из регистратуры аккуратно касается рукава Джинова халата. Осторожно — чтобы не запачкаться кровью, блевотой и еще черт пойми чем. Последним пациентом оказался упившийся в слюни на офисном корпоративе бухгалтер, решивший порадовать публику своим мастерством обладания ножом. Нож в итоге оказался в плече, сам бухгалтер с этим ножом в плече — блюющий в неотложке, а затем и прямо на Джина. Словом, ничего нового, типичные пятницы. — У меня сейчас нет на это времени, — огрызается Джин, даже не оборачиваясь. Кого там нахер вообще принесло к нему посреди ночи? — Он настаивает, — медсестра настаивает тоже, подключая в игру карту с миловидной улыбкой. Джин на подобные наживки не клюет, но решает, что сегодня просто день такой — разбираться с чужими проблемами прописал ему гороскоп в утренней газете, когда обещал, что влияние Венеры для Стрельцов обернется советчиком и спасательным кругом. Видимо, не для Джина — Джин спасательный круг сам по себе, только бы не сдуться в самый неподходящий момент. Он не сдувается, держится из последних сил. Стягивает перчатки с рук и идет к стойке регистрации. Мысленно считает до пяти, натягивает дежурную улыбку и готовится к вежливой и неприятной беседе о том, что отвлекать врачей от исполнения их долга — это святотатство и великий грех, за который Небеса не прощают. Но потом он видит Намджуна. А Намджун, как оказывается, помимо бремени разнорабочего и обладания авиаторами от прада несёт за собой еще и философию атеизма. — Так я и думал, — невозмутимо говорит он, стоит ему только бросить один короткий взгляд на вымотанное лицо напротив. — Выглядишь впечатляюще. Чай, кофе, по рамену? — У меня правда нет на это времени, — отнекивается Джин, но все равно снимает с себя измазанный халат и выбрасывает его в урну — все равно бы не отстирался. — Я знаю, — говорит Намджун и добродушно подмигивает подошедшей медсестре. Та от его улыбки почему-то заливается очаровательной краской и прямо млеет, а Джину от этой всей картины хочется возмутиться еще больше. Он бы и возмутился, правда, но сил нет. — Мы идем или нет? — недовольно фыркает он, нетерпеливо дергая плечом. Придётся оповестить коллег, что отлучается на перерыв, потому что отвязаться от Намджуна — попытка, заранее заговоренная на провал. Те одобрительно кивают, мол, пять часов у тебя осталось, отдохни давай, пора бы уже. Но Джин-то знает, что отдохнуть у него не получится. Сдохнуть? Ну, может быть, если только Намджун вовремя не заметит.

×

Они сидят прямо на ступеньках у черного входа в больницу — в округе открыт только круглосуточный супермаркет на углу, где Намджун покупает им заварной рамен, дешевый растворимый кофе и пачку сигарет. Не густо, но два пункта из трех выполнены, а чай можно отложить и на потом. Они молчат, потому что говорить не о чем — Джину очень бы хотелось вот сейчас пожаловаться и на пациентов, и на пятницу в целом, и на Тэхёна с его проблемными не-проблемами, и на обмороки влюбленного Чимина, но они никогда о таком не разговаривали. Намджун не делился подробностями тягот своей работы, а Джину в одиночку страдать нытьем вот вообще не улыбалось. Потому что они не близки. Они не друзья. И все же — это второй раз, когда именно Намджун вытягивает его с работы едва ли не насильно. И все же — это первый, когда он осторожно спрашивает: — Не поделишься? Джин жмет плечами и протягивает пластиковую плошку с остатками стылого рамена. — Если ты так хочешь объедки, то пожалуйста, — едко подмечает он и тут же затыкается. Срываться на Намджуне — неправильно и совсем уж эгоистично. Лучше молчать и дальше, чтобы ненароком не разнесло. — Я про твой дерьмовый день, — поясняет Намджун, даже бровью не дернув, и откидывается чуть назад, расслабленно поджигая сигарету. Джину от одного только вида такого незыблемого спокойствия становится самую малость легче. Как будто сам Намджун отстегивает режущий ремень безопасности, позволяя перешагнуть скованность и поделиться чем-то личным. Он приглашает, делает первый шаг сам, призывая выдохнуть. Предлагает сигарету. Джин нервно крутит в пальцах нераскуренную папиросу, придавливая рыжий фильтр. С чего люди начинали такие рассказы? Он не помнил, когда в последний раз хоть кому-то досаждал своим нытьем. Родители были далеко и давно уже выходили на связь только по праздникам — ничего катастрофически плохого, просто так сложилось. Тэхён и Чимин всегда, наоборот, были очень близко, на расстоянии вытянутой руки, но ответственность за них на такие вольности идти не позволяла. Когда последний раз Джин хоть кому-то жаловался? С бывшей он расстался лет семь назад, отношения не выдержали той занятости, которой требовал медицинский. Потом был Гюнсун — чудесный парень во времена ординатуры, с которым ему время от времени удавалось делить постель, отсутствие обязательств и развернувшуюся драму о невзаимной любви. Дальше все переросло в короткие встречи на одну ночь — просто чтобы снять стресс и на стену не лезть, и уж там-то вообще ни о чем личном речи идти не могло. Да, Джин не помнил. И, наверное, поэтому он так устал. — Мне бы хотелось, чтобы все было просто, знаешь? — Джин горько хмыкает и позволяет Намджуну подкурить его сигарету, потому что у него самого руки вообще не слушаются. — У одного — черт разбери какая влюбленность, у второго — тоже влюбленность, только невзаимная, мир интриг и стремного родительского абьюза. Тут час от часу не легче, а еще когда шило в жопе и буйная кровь, так целые теории заговоров. Ни остановить, ни помочь толком, — Джин стряхивает сизый пепел себе прямо на белые носки кед и даже не морщится. Только тянется, чтобы запить горечь табака дерьмовым кофе. Намджун молчит и смотрит пристально, изучающе. Джин от такого пронзительного взгляда не напрягается и не прячется — это не он предложил, он собирался молчать до последнего. А теперь уже поздно. — Увидели не то, сунулись не туда, а кондиционер дома вообще решил устроить жаровню, находиться там невозможно. Какой-то идиот нажрался и сам себя пырнул ножом, второй обожрался меда и едва не скончался от аллергии, третий случайно себе в задницу засунул… Короче, да. Хотелось бы, чтобы все было просто, — Джин вздыхает и перехватывает чужой взгляд. Хочет прочитать там хоть что-нибудь, только бы не сожаление, но его там и не находит. Видит только спокойное море почему-то. А еще — безоговорочное понимание. — Да, — хриплым эхом отзывается Намджун на полутонах. — Мне иногда особенно этого бы хотелось тоже. Или чтобы кто-нибудь все решил за тебя, пришел такой дохуя важный, измарал руки, а ты сидишь довольный и смотришь, потому что самому лезть не надо. Похвалил себя, сам себе руку пожал и вообще никаких проблем, все просто. Я понимаю. Джин невольно задумывается, что вообще не знает, как Намджун живет. Может, у него были больные родители, которым нужно было отдавать последние воны? Может, его дома ждал голодный ребенок? А может, Намджун и сам — этим голодным ребенком и являлся? Он никогда не рассказывал. Джину было неинтересно, вот и не спрашивал. Но сейчас это понимание и эта внезапная поддержка выбила его из привычной колеи, потому что он и правда не ожидал — до последнего был уверен, что их максимум — это бесконечные саркастичные подъебы. И это… Опять непредсказуемо, опять странно, опять не так, как должно было быть. Разговоры по душам в перечень не входили и снова сворачивали куда-то, куда заходить не хотелось. Потому что узнавать друг друга дальше шуток — это усложнять тоже. — Как твоя рука? — Джин тушит сигарету о ступеньку и тянется к чужому запястью. Джун реагирует незамедлительно, в хитром круговом движении избегая ловушки. Нет, второй раз он не поведется. — Все в порядке. Но Джин-то не слепой, Джин даже в темноте видит прекрасно, что на белом бинте коричневыми пятнами отсвечивала засохшая кровь. Это значило одно — шов все-таки разошелся. — Нихрена подобного. Ты что, перенапрягал руку? Намджун отворачивается. — Это моя ведущая. Была работа. — С такими нагрузками эта работа может ее тебя лишить вообще, неужели ты не понимаешь? — Джин недовольно хмурится. Невозможно же работать наизнос, ну. Пускай он и сам такой же. Джун качает головой. Еще как понимает, понимает получше Джина. Такие раны — это правда мелочи. — Заживет, — он небрежно отщелкивает окурок в противный раменный бульон, который они единогласно пить не стали — та еще гадость, с Джиновым фирменным вообще не сравнится. — И почему ты не сказал про кондиционер раньше? Джун спрашивает так, как будто Джин должен был. И правда, чего это он тут не сообщил сразу же, у него же пакет «очумелые ручки — все включено». Какой же это нелепый бред. — Не хотел, чтобы ты заявился с ревизией нижней полки прикроватной тумбочки, — отмахиваясь, недовольно бурчит Джин, но внимательного взгляда с руки не сводит. — Тогда поехали сейчас? Ну а что делать — поехали. Осталось четыре часа, самое время для починки сошедших с ума кондиционеров. Без пробок долетят так вообще минут за тридцать. Только при условии, что Джин зашьет рану. Снова. Потому что свою работу он выполнял блестяще. Потому что вот это и домашняя еда — единственное, чем он мог отплатить Намджуну за такую доброту и за такое понимание. Доброту и понимание, которые, в общем-то, от него никто никогда не требовал и не просил.