на улице разбитых фонарей

×

Эту неделю они старательно пытались делать вид, что ничего не происходило, но чем ближе надвигалась пятница, тем больше скуривалось сигарет в нервном молчании на балконе. Хосока дернуло сделать общую инвентаризацию и навести порядок в архивах — он таскал вместе с собой по гаражам Чонгука, если тот был не занят дрессировкой Пепетты. В четверг Пепетта умела не только кудахтать по команде и подавать лапу, когда просили, но еще и взлетать на метр в воздух. Квартира Хосока буквально блестела поразительной чистотой и порядком, полы намывались с завидной регулярностью, а мусорка полнилась пустыми смятыми пачками от крепких сигарет. Намджун почти никуда не уходил, только приносил новые стопки книг, которые всегда хотел прочитать, но все времени не находилось. Теперь нашлось — он читал с утра до ночи, а на белой доске неизменно рисовался маркером список вводных данных, которые они получили за три недели своего расследования. Юнги тайком просматривал материалы дела, надеясь вытащить оттуда хоть что-то новое и полезное, что помогло бы Намджуну избежать роковой встречи. Но все дороги неизменно вели в Бангладеш, не допускали дополнительных путей и прямо говорили о неизбежности грядущей пятницы. Все вместе они встречались по вечерам и тяготящее молчание заполняли пустой болтовней, резюмируя результаты своего бытового досуга. Тему грядущего старательно избегали, Намджуну в глаза не смотрели. Каждый чувствовал, что подвел и что-то упустил, раз приходилось идти на такую крайнюю меру. Присутствие Намджуна, однако, неосознанно успокаивало. Хотелось верить, что все пройдет гладко, хотя с дядюшкой такого не бывало никогда. Хотелось верить, что хотя бы на этот раз они обойдутся малыми жертвами — ситуация не позволяла отступить, не оставляла решительно никакого выбора. Хотелось верить, что Намджун сможет. Хотя бы потому, что это просто Намджун. Ночь четверга выдалась беспокойной. На холодном ноябрьском небе собрались хмурые тяжелые тучи, закрывая сбитым рваным покрывалом темный небосвод. Они разразились ледяным дождем со снегом — грязным, громким, неприятным. Юнги показалось, что где-то далеко он даже услышал внушительный раскат грома. Хлопнула балконная дверь, прошибая до мурашек неприятным сквозняком. Намджун зажег сигарету на пороге, тут же пристраиваясь к пепельнице, и вытянул длинную руку через открытое окно — под накрапывающий дождь, ловя на раскрытую ладонь грузные капли, смешанные с липкими снежинками. Юнги бросает осторожный взгляд на Намджуна и хочет было тут же отвернуться, чтобы остаться незамеченным, скрывшись в сумерках, но Намджун ловит его, резко дернув острым подбородком. — Скажи это, — с нажимом произносит он. — Я знаю, ты хочешь поговорить уже неделю. Юнги хмурится. Способность Намджуна читать и считывать не всегда играла им на руку и не всегда была удобной. Каждому из них приходилось испытывать ее на себе тоже. Он бы отмолчался и перекипел, если бы не Намджун. Если бы его не видели насквозь, как сюжет очередной книги. Иногда хотелось иметь непредсказуемый конец, просто чтобы удивить, но сейчас на кон было поставлено слишком многое, чтобы увиливать. — Я не сомневаюсь в тебе, но если он снова начнет говорить про нас или про твоего отца… Ты знаешь, — он недовольно ведет плечом. Неужели правда необходимо это произносить вслух? — Я почти уверен, что так и будет, — Намджун согласно кивает. — Но ведь сейчас дело не в том, чтобы вывести меня из себя, верно? Дядюшка никогда не желал нам зла. Юнги фыркает. Конечно, он никогда не желал им зла, он просто… — Ты прекрасно знаешь, чем чревато заключение сделок с ним. — Он наше прямое начальство, Юнги-я, — мягко напоминает Намджун, выстукивая костяшками пальцев по мокрому подоконнику в такт шумящему дождю. — Все будет в порядке. — Ты всегда так говоришь, — Юнги не хочет спорить или обвинять, но их общая нелюбовь к дядюшке имела основания, которые так просто не забывались. Они все переживали, переживали за Намджуна — тот не отступал практически никогда, и всегда — в случае просчетов расплачивался за всех разом. — Ты знаешь, что если бы не он, не было бы ни нас, ни меня самого, — сорвавшийся с кончика сигареты пепел противно шипит, искры гаснут в лужице воды. — А это — было семь лет назад. — Ты сделал это за нас, Мон-а, — взгляд Юнги плывет по серой водолазке Намджуна, под которой скрываются два десятка кошмарных шрамов. Перед глазами невольно рисуется сцена того самого проклятого дня — побелевшее вытянувшееся лицо Хоби, напуганный до лихорадочной трясучки Чонгук, и кровь. Очень много крови. И вся — Намджунова. — А он подарил мне сердце, — отбивает привычным аргументом Намджун и прикрывает глаза. — Тебе было всего двадцать, черт побери, — ругается Юнги и хватается за подоконник до побелевших ладоней. Сколько бы времени ни прошло — та самая ситуация всегда будет вызывать в нем необъяснимый прилив раздражения и потерянности. Намджуну было всего двадцать — они едва укомплектовались, проходили необходимую подготовку, учились работать в команде. Все было действительно вроде бы в порядке — ровно до того самого проклятого дня, когда кошмарная правда не вскрылась. Когда Намджун не смог спрятать ее от чужих глаз. Ровно до того самого проклятого дня, когда дядюшка дал четко им понять, к чему их так усиленно готовили. Понять, что каждое действие и решение имело свои последствия, а Намджун заслужил полное неоспоримое право зваться их лидером, потому что взял всю ответственность на себя. От начала и до конца. Юнги не считал это просто совпадением. — Это был хороший урок. Удивительный пятнадцатый год, — спустя вязкую паузу отзывается Намджун и отщелкивает сигарету в пепельницу. Его движения отточенные и четкие, как и всегда. Как и всегда — Юнги безумно трудно определить, волнуется Намджун или нет. — Кто бы мог подумать, — ядовито шипит он. — Кто бы мог, блять, подумать. Юнги не замечает, как они курят уже по третьей. Не замечает и того, что в густых сумерках на сосредоточенном лице Намджуна проплывает короткая грустная улыбка. — Займитесь сами чем-нибудь, а Гукки лучше бы отправить к Тэхёну. Если что-то пойдет не так, то я не хочу, чтобы он снова… — Я понимаю, — обрывает Юнги и жмурится. — Лучше бы в этот раз все пошло так. Намджун как всегда прав до противного скрипа на зубах — Намджун как всегда хочет их защитить, в особенности — Чонгука. Отвлечь, снять напряжение любым способом, лишь бы снова не повторять ужасную памятную сцену того проклятого дня. — Все будет хорошо, Шуки, — холодная ладонь ложится на плечо и крепко прихватывает, детское прозвище со звоном отзывается в груди. — Я обещаю. И Юнги снова верит. Потому что верил он всегда. И даже не потому что вовсе, а вопреки.

×

Чонгук заваливается в пятницу вечером без предупреждения — сюрпризом на голову, потерянным взглядом куда-то под ребра и тремя коробками горячих пеперонни на руки. Тэхён любил внезапные свидания, любил неожиданные выпады со стороны Чонгука и любил пиццу с дополнительной порцией сыра сверху. Не любил — странное ощущение спрятанной тревоги в уголках напряженных глаз напротив, которое то и дело грозило накрениться и упасть в сторону кричащего немого отчаяния. Чонгук, впрочем, старался не подавать виду и вел себя совершенно обычно. Улыбался так же широко, обляпал томатным соусом свою белую футболку и совершенно неприлично облизывал перепачканные маслом пальцы. Тэхёна последнее едва ли не сбило с толку, но он твердо тогда решил, что если Чонгук сам захочет, то сам и расскажет. Чего до человека зря докапываться — нутро подсказывало, что речь шла о проблемах на работе. А тема Чонгуковой работы с самого начала успела здорово пощекотать нервы им обоим. Тэ честно старался не лезть. — Посмотрим что-нибудь? — предлагает Чонгук, запивая третий кусок пиццы шипящей кока-колой прямо из горла трехлитровой бутылки. — О! Давай, — Тэ хлопает в ладоши и тут же загорается энтузиазмом — долго тухнуть рядом с Чонгуком у него не получалось никогда. — Мне недавно подогнали все сезоны «Друзей» на блюрее, давненько я свой видеоплеер не включал. — Друзей? — Чонгука любовь Тэхёна к ретро-старью не удивляет совершенно, хотя казалось бы. Обычно видеоплеер в двадцать втором году вызывал куда больше вопросов, чем все сезоны «Друзей». — Ну, американский ситком девяностых, — Тэ моргает в недоумении, не может поверить своим ушам. — Погоди-ка… Ты что, не смотрел?! Оказывается — Чонгук реально не смотрел. Тэхён удивлен, но куда больше польщен, что эту вселенскую несправедливость исправлять выпадает честь именно ему. Вот они, памятные моменты, о которых постоянно щебетали влюбленные! У кого-то это была первая поездка в Диснейленд, а у них — первый просмотр «Друзей». Да, теперь Тэхён понимал. Они устраиваются на диване с остатками пиццы и вырытой из закромов пачкой просроченных чипсов, Тэхён ставит на проигрыш без пауз показ первого сезона и почти не давится воздухом, когда чувствует теплую ладонь Чонгука на своем колене. В этом жесте, казалось бы, не было ничего такого особенного, но все равно мурашки предательски рассыпались аж до щиколоток — Тэхёну эта неосознанная тактильность нравилась очень, с ней он чувствовал себя совсем уж комфортно и как-то по-домашнему легко. Чонгук монотонно скользит ладонью то вверх, то вниз и почти усыпляет бдительность Тэхёна — он чуть ли не плывет от чужих ненавязчивых прикосновений и на какой-то момент забывает и о скрытой тревоге, и об ощутимой струне напряжения, которая так бросилась в глаза поначалу. Может, показалось все-таки? Не тут-то было. Тэхён замечает это на середине сезона, когда взгляд Чонгука стекленеет, а спина вытягивается так, как будто в качестве опоры кто-то подставил несгибаемую жесткую палку — ни выдохнуть нормально, ни расслабиться, ни сделать лишнего движения. — Все хорошо? — аккуратно интересуется Тэхён. Ответа он не получает. — Эй, Гукки, — зовет он требовательно, поворачиваясь корпусом в сторону Чонгука. — Гукки, я здесь! Чонгук не слышит. Все так же бездумно таращится на экран, находясь где-то глубоко внутри себя. Тэхён физически чувствует, как Чонгук утопает, зарывается глубже, опускаясь на неизведанное ему дно. Что находилось на этом дне? Что пряталось за слоями бесконечных витков мыслей? Что заставляло выпасть настолько, что даже на повышенную интонацию не последовало абсолютно никакой реакции? Становится не по себе. — Моника и Чендлер сойдутся на второй свадьбе Росса в Англии, а у Рейчел будет ребенок от Росса, — ожесточенно высекает Тэхён, чуть ли не крича, и наваливается всем своим телом на Чонгука, заслоняя экран. Для надежности еще и легкую пощечину залепляет — чтобы точно вытянуть на поверхность. — А? А! Ты чего, Тэ? — Чонгук промаргивается и смотрит на лицо напротив удивленно. Инстинктивно кладет ладони на бока, крепко сжимая Тэхёнову футболку, как будто бы боится, что тот упадет с его колен. Или исчезнет вовсе. Тэхён задушенно вздыхает. Ну что это вообще такое? Как можно вот быть таким возмутительно милым и заботливым, когда он тут пытается в чувство человека привести! — Я знаю, что это не мое дело совсем, — он начинает осторожно, старается не давить и аккуратно прощупать почву, чтобы не сделать еще хуже случайно. — Но, может, поделишься? Раз все равно не смотришь. Чонгук смущенно отводит взгляд в бок — его поймали с поличным прямо на месте преступления. Выкрутиться не получится. Да и нужно ли? — У тебя когда-нибудь было такое, что ты ничего не можешь сделать, пока твой хён… — он прикусывает губу и нерешительно смотрит на Тэхёна, скользя потерянным взглядом вверх по шее. — Пока твой хён идет на крайние меры? Воу. То есть, Чонгуков хён не самая страшная фигура в этой игре, получается? Авторитетный авторитет не такой уж авторитетный? Тэхён глубоко выдыхает. Об этом он подумает потом — сейчас Чонгук совершенно точно нуждается в поддержке, а не в расследовательском допросе о внутренней структуре его работы, или чем они вообще там были. — Джин-хён всегда помогал, — тихо начинает он, стараясь не выпускать из фокуса Чонгука, чтобы тот снова ненароком не занырнул в сбитую пургу своих гудящих мыслей. — Мы дружим со старшей школы, он вечно вытаскивал меня из передряг. Мне всегда хотелось иметь хоть немного его смелости и решительности. Уже позже, когда я пошел на курсы от медицинского колледжа, он тратил последние часы своего сна, чтобы подтянуть меня по фармакологии и анатомии, торчал во внеурочные часы в лабораториях, потому что мне нужна была помощь с практикой. А потом всегда вступался за меня перед начальством и ругался так, как будто вообще ничего не боялся. Тэхён останавливается, мягко проглаживая ладонями по напряженным плечам Чонгука. Серая тень лежит на его лице — он, кажется, старался воссоздать чужие воспоминания, чтобы собрать общую картинку образа человека, которого никогда не знал. — Мне всегда хотелось помочь ему, знаешь. Я и на медбрата сначала пошел только потому, что он учился на врача. Мне казалось это единственной формой благодарности, которой я могу отплатить в ответ на всю доброту, которую он мне дал, — Тэхён качает головой, коротко улыбаясь. — Он так горел этим всем, и я загорелся тоже. Мне понравилось самому. Чонгук старается улыбнуться в ответ и коротко кивает. Тэхён успокаивающе пробегается кончиками пальцев по шее, вырисовывая круги по обсыпанной мурашками коже. — Но это бессилие… Да. Хён из кожи вон лезет, чтобы спасти очередного пациента. Может не спать три ночи подряд, зашиваясь на работе, а меня все равно насильно выталкивать из приемной, чтобы я отдохнул, — он тяжело вздыхает и хмурится. — Иногда мне кажется, что там и помрет. То есть, он реально своим здоровьем жертвует, чтобы кто-то жил, понимаешь? Чонгук молчит, покачивая головой. Все еще собирает картинку в голове, подгоняя нужные детали на свои места. — Понимаю, — наконец отвечает он, и Тэхён с облегчением видит, как затянутый пеленой тревоги взгляд расчищается осмысленной ясностью. — Мне кажется, этим они похожи. Мой хён не отступится, пока не добьется желаемого результата, даже если… Если придется отдать за это всего себя. Он столько всего для меня сделал, а я в таких ситуациях все равно ничем не могу помочь. Не могут и другие хёны тоже. — Остальные четверти? — невольно соскакивает у Тэхёна. Он прикусывает язык. Обещал же себе, что давить не будет. — Главный хён не совсем… — Чонгук хмурится и запинается, чтобы не сказать лишнего. — Не совсем четверть. Но можно сказать и так, да. Сейчас он делает кое-что очень опасное, чтобы наша работа продвинулась. Тэхён понимающе кивает. Разумеется, в подробности он вдаваться не будет — Чонгук едва расслабился и ощутимо обмяк, сейчас его только обнимать можно, а не пытаться узнать чужую и так яро оберегаемую тайну. — К слову, о работе, — он поигрывает бровями, пытаясь напустить важной интриги. — Я послезавтра в командировку уезжаю, так что в ближайшие три недели мемов не жди. Чонгук приосанивается, с интересом подаваясь вперед. Его ладони ощущаются на талии еще крепче. — И куда? — Не скажу, — заговорщически шепчет Тэхён. — Не одному же тебе быть таким из себя загадочным, да? Чонгук тихо смеется, затягивая его в тягучий поцелуй. Бормочет, что без мемов будет скучать, а без Тэ-Тэ — особенно. Тэхён чувствует себя так, как будто наконец-то смог сбросить с них двоих придавливающую плиту тяжести. Он обещает, что будет отписываться по возможности и, если нужно, слать весточки голубями. Чонгук отвечает, что за это время натренирует Пепетту носить письма. Все становится совсем хорошо.

×

Серебристое бугатти дает по тормозам перед фешебельным рестораном в самом центре Каннама — даже не паркуется, просто глушит мотор, чтобы передать ключи персоналу на подхвате. Молодой парень с вышколенной осанкой кланяется чуть ли не до пола, обещает расположить автомобиль в гараже неизменно поближе к выезду и желает приятного времяпровождения. Намджун поправляет запонку в виде звездной вспышки на манжете рубашки, натянуто благодарит в ответ и входит внутрь. Две хостесс в обтянутых юбках-карандаш миловидно улыбаются и кланяются тоже, провожают прямиком к лифту, что ведет на самый верхний этаж. Намджун здесь бывал до этого, Намджуна здесь помнят — об этом свидетельствуют проблески узнавания в каждом, кто попадается ему на коротком пути. Последний этаж обнесен стеклянным куполом, что показывает красоты вечернего Сеула: ровный ряд подоженных светом небоскребов, кривые улицы с ползущими автомобилями, тёмные квадраты скверов и парков, покатые крыши и змеиные изгибы реки Хан. От такого вида, должно быть, у любого захватило бы дух — сердце столицы билось прямо на ладони, как игрушечный макет, вышедший из-под руки умелого механика-архитектора. Но Намджуна такой вид не впечатляет. Он здесь не за этим. — Ты не в форме, — скрипуче тянут со спины. — Дэерён Ким. Намджун оборачивается. — Генерал-майор Бан, — правая ладонь покрывает голову, вторая — отдает у виска честь. — Давно не виделись лично, сколько уже, года полтора или целых два? — лицо напротив добродушно смеется отеческим одобрением, кивает в сторону стола по центру. Там уже накрыто — ужин в огромных белых блюдах стынет, лед в стаканах с виски подтаивает. Но Намджун знает — есть они не будут. Когда они рассаживаются, а обслуга поспешно уходит, дядюшка Бан тут же лезет в карман парадного пиджака с нашитыми погонами на плечах, чтобы выудить оттуда футляр с сигарой. Поджигает ее, несмотря на общий запрет в закрытых публичных помещениях курить. Намджун берет в руки стакан с виски и подносит его ближе, чтобы сигару могли туда обмакнуть. Даже не кривится, когда первое кольцо густого дыма оцарапывает ему подбородок. — Как поживает твоя Монофаза? — генерал-майор внимательно смотрит из-под круглых очков, по-доброму щурится, невольно располагая к себе. Он всегда был таким. Бан Шихёк имел совершенно невзрачное лицо и нескладное телосложение — низкий, кругловатый, простоватый и обтекаемый. Он частенько ставил незнакомцев в ступор наличием двух армейских звезд, при этом обладая непринужденным и мягким нравом — почти всегда подавал себя с открытой добродушной стороны, любил подшутить над собственными недостатками и относился к подчиненным как к равным, направляя твердой рукой в нужное русло. Поговаривал, что такая его чуткая забота обусловлена тем, что в системе молодые люди зачастую терялись, а потому он давал незыблемую отеческую опору, в которой многие отчаянно нуждались. Одним из многих когда-то был и сам Намджун. Дядюшка Бан оказался в нужное время тогда, когда, казалось, от него отвернулся весь мир и никто не хотел протянуть руку помощи. Генерал-майор взял на себя опеку с тех самых ненавистных Намджуновых пятнадцати, когда тот потерял отца. Он подарил ему сердце, а потом — согласие на Юнги, Хосока и Чонгука. Намджун бы слукавил, если бы стал отрицать, что не был дядюшке благодарен за все, что он для него сделал. Но и соврал бы, если бы умолчал, что это все не имело определенной цены. — Все живы, спасибо, — он выжидающе крутит стакан в руках. Генерал-майор никогда не начинал, пока не выкуривал хотя бы половины, а сигара сама по себе имела чудесное свойство тлеть ужасно медленно, нагоняя не только едкого дыма, но еще и излишнего беспокойства. — Я читал твой рапорт, — говорит задумчиво Шихёк, прокатывая на языке грохочущие согласные. — Бангладеш можно устроить запросто, но ты ведь чего-то хочешь еще, раз твой так настаивал на срочной встрече, не так ли? — Так точно, дядюшка-ним, — Намджун почтительно наклоняет голову вперед, пробегаясь взглядом по остывающему стейку с кровью. — Пакет полных полномочий. Генерал-майор присвистывает. — Мальчик мой, твои амбиции никогда не перестанут меня удивлять, — он кряхтит и посмеивается, выпуская очередное кольцо сизого дыма изо рта. — Ты же понимаешь, что если мы дадим полные полномочия тебе, то не сможем координировать извне? Намджун прикрывает глаза. Он это понимает. Он этого и добивается. — Согласование действий с главным штабом на таком расстоянии может пагубно повлиять на исход операции, — чеканит он отчетливо и уверенно, поднимая решительный взгляд со скатерти прямиком на лицо напротив. — Вы это знаете сами. — Тем не менее, если твое командование не даст нужных плодов — пострадают все, — отбивает генерал-майор, не моргая. Такие взгляды на него не действовали никогда. Намджун знал и это. — Я готов взять на себя всю ответственность. Шихёк хмыкает. — Где-то я уже подобное слышал, — он небрежно тушит сигару в стакан с Намджуновым виски. — Но так ли это на самом деле? — Вы прекрасно осведомлены, что это так. Дядюшка покачивает головой. Предоставленный рапорт докладывал о вскрывшихся подробностях расследования детально, описывал каждый шаг — все было выполнено чуть ли не идеально, как по учебнику инструктажа. От Намджуна меньшего не ожидалось, но все-таки… — Клуб. Почему ты вмешался? Раут. Почему ты вмешался снова? — отрезает он поэтапно, шаг за шагом обрубая канаты. — В этом не было нужды. — Так потребовали обстоятельства, — Намджун не колеблется. Этого вопроса он ожидал. — В обоих случаях Юнги нужна была моя помощь. — Не так уж они и хороши, как любят заявлять, да? — Шихёк выразительно цокает языком. — Ничего без тебя не могут. — Для этого у них и есть я, — невозмутимо парирует Намджун. Не стоило забывать, что ему уже не двадцать — на такую простую уловку он точно не попадется. — Ладно, — притворно сдается генерал-майор. — Что ты предлагаешь? — Давайте сыграем. Шихёк переплетает пальцы на животе и хмыкает. Намджун знал, как добиться своего — шел излюбленными выученными путями, снова рисковал и снова — оступался. Казалось бы, двадцать семь уже. Казалось бы, стоило понять, что такие сделки никогда не играли ему на руку. Но Намджун был отчаянным и упертым, и это ему нравилось с самого начала. И еще больше дядюшке нравилось, когда оно разворачивалось тотальной ошибкой. — Ну, хорошо. Я хожу белыми. Намджун послушно кивает и тут же замирает. Хлопает себя по карманам, будто бы что-то ища, а затем резко дергает галстук — прямиком на стейк летит едва заметная капля микрофона. Хоби. И Юнги? Шихёк заливается долгим смехом. Намджун выуживает устройство из тарелки и сдавливает двумя пальцами, превращая в комок сломанных запчастей. Игра началась.

×

— Блять! — ругается Хосок и со всей силы стучит по приборной панели припаркованного через улицу черного гелендвагена. — Он обрубил связь. — А чего ты ожидал? — недовольно тянет Юнги, вальяжно откинувшись назад. — Нужно было лучше прятать. — Нужно было незаметнее за ним вести хвост, — возвращает возмущенно Хосок, потому что уверен — раскрыли их именно из-за того, что они с самого начала держались слишком близко. — Я не думаю, что Мон так просто исключил факт того, что мы решим за ним проследить, — Юнги сдавленно выдыхает, стараясь сосредоточиться. Теперь у них не оставалось ничего, кроме ожидания — напряженного и натянутого, от которого незаметно подрагивали беспокойные ладони. — А что, если с ним действительно что-то произойдет? — Хосок качает головой и нервно поглаживает пристроившуюся сбоку всполошенную Пепетту. Ее снова разбудили, нарушив спокойную дрему, и теперь она тоже не находила себе места. Удивительная в своей уникальности птица. — Значит, мы будем рядом, — Юнги жмет плечами. Он ненавидит эти бессилие и бездействие сильнее всех, но все равно знает, что ничем не может помочь. — Черные всегда в проигрышной позиции, когда дело касается Шихёка, — Хосок захлопывает ноутбук и пялится на стекло. Снова накрапывает холодный дождь. — Поэтому он всегда играет против нас белыми, — соглашается Юнги и прикрывает глаза ладонью. — Блять, лучше бы Мону выиграть. Хосок поджимает губы. Пепетта тревожно кудахтает. — Он не может проиграть.

×

— Слишком самонадеянно было жертвовать королевой в середине партии, сынок, — дядюшка Бан нависает над доской, скептично рассматривая бедственное положение чёрных — Намджун отдал ему слонов и ладью, пока он — всего-то распрощался со всеми пешками. Намджун молчит. Намджуну сказать нечего. Он ходит оставшейся ладьей и снова просчитывается — белый ферзь безжалостно съедает и её. — Так хочешь себе звезду и кабинет, дэерён Ким? — Шихёк смеётся. — Вы же знаете, что дело не в этом, — чёрная пешка невозмутимо двигается вперёд в обход коня. — Твой отец гордился бы тобой, — Шихёк кривит губы в добродушной улыбке, отступая назад. Намджун молчит снова. Нельзя позволить себе осечку сейчас. Нельзя позволить себе думать ни о чем другом, кроме шахматной партии, иначе его продавят оглушительным проигрышем. Иначе... Нет. Ни о каких иначе речи и не шло.

×

— Вы обесцениваете пешки, — говорит спокойно Намджун спустя несколько ходов, когда целых две чёрные достигают противополножного края доски. — Шах. Шихёк одобрительно присвистывает. Надо же, он и не заметил, как в погоне за чужим королём и азартной охотой за старшими фигурами, упустил стремительное продвижение выживших пешек. Теперь его король оказался в ловушке — королева слишком далеко и в блоке, чтобы спасать положение. Это означало одно — любой из возможных ходов будет преследоваться неизменным шахом от Намджуна. Мальчишка его перехитрил. Мальчишка впервые — одержал победу. Пухлая ладонь опускается на доску, чтобы принять поражение. Поверженный король падает боком, сообщая об окончании партии. Намджун не храбится, не показывает напускную браваду, не торжествует ликующе, хотя следовало бы. Держит все эмоции при себе. Восхищает полным контролем. Тем самым контролем, который от него всегда требовался. Возможно, на этот раз он и правда готов? — Значит, полный пакет полномочий, — Шихёк ухмыляется и покачивает головой. — Не забывай оперативно докладывать. — Так точно, генерал-майор, — Намджун встаёт из-за стола, чтобы попрощаться. — Мы вышлем список всего необходимого. — Позволь дать тебе один совет напоследок, — волевой голос дядюшки Бана невесомо останавливает, заставляя безвольно замереть в моменте. — Как бы ты бешеных псов ни дрессировал и ни откармливал, они все равно сорвутся, потому что руку хотят откусить куда сильнее, чем тебе кажется. Намджун качает головой. И только сейчас позволяет себе короткую улыбку, выдавливая её из последних сил. — Этого не будет. Потому что они никогда бешеными псами не были. Бан Шихёк кривится — на несколько секунд с него спадает маска простоватого добряка, обнажая искреннее недовольство. Монофаза... Она всегда доставляла ему проблемы. Хотя бы потому, что с самого начала авторитетом выбрала не его, а Намджуна. Поразительная лояльность, удивительный пример для подражания, хоть на выставках демонстрируй. И все же — они были слишком своенравными, непокорными, в систему никогда не вписывались, хоть и изначально — идеально подходили для налаживания связей в его грандиозном проекте. Намджун их усмирял и строил, отдавал буквально все, чтобы защитить и не дать рассыпаться на начальных этапах. Шихёк это знал. Но еще он знал и то, что больше одиночества Намджун боялся всего лишь одной вещи. Это было предательство.

×

— Ну что так долго? — нетерпеливо взрывается Хосок спустя сорок минут ожидания. — Неужели он... — Нет, — категорично отрезает Юнги. — И думать не смей. Его не забрали. Хосок собирается что-то возразить, но тут же замолкает — дверца автомобиля хлопает, на заднее сидение приземляется Намджун. — Что, успели похоронить? Юнги тут же облегчённо выдыхает, даже не скрывая этого. — Блять, слава богу, — говорит он, поворачивая голову назад. — Ты в порядке? Намджуна мелко трясёт — потому что на улице гребанный ноябрь, потому что он шёл к ним сквозь противно моросящий дождь, потому что костюм, хоть и выглядит представительно и дорого, но от холодов ничерта не спасает. А ещё его трясёт потому, что только сейчас он позволил себе отпустить. Бешеные псы, как же. Бешеные псы никогда бы не делали и грамма того, что делала для него его команда. — Что он сказал? — Хосок поворачивается тоже, тревожным взглядом сканируя серое, как грязный талый снег, напряженное лицо Намджуна. — Ничего нового, — давит приглушенно Намджун и сжимает руки в кулаки. — Ничего, сука, нового. Поверх тут же приземляются две разные ладони — Юнги и Хосок не сговариваются, действуют интуитивно, как делали и в прошлый, и в позапрошлый, и в десятки разов до этого. Обычно рядом ещё крутился Чонгук, который не отлипал с назойливыми объятиями, но на этот раз его рядом не было. — Мы рядом, Мон-а, — тихо говорит Юнги, успокаивающе поглаживая Намджуна по каменным запястьям. — Мы никуда не уйдём, — соглашается Хосок, осторожно распрямляя чужие сжатые ладони. — Я знаю, — едва слышно доносится со стороны Намджуна. Он прячет лицо в воротнике мокрого пиджака, дышит загнанно и рвано — приступы паники его отпускают так же резко, как и нападают, схлынивая огромной волной обратно в невидимые моря. Эти моря почти позабылись и показывались теперь так редко, что били каждый раз все сильнее. И больнее тоже. Намджун честно старался держать себя в руках. Не ради себя, ради других. — Мы будем рядом, — Юнги переглядывается с Хосоком и, не выпуская чужих запястий, неуклюже перелезает на заднее сидение через массивный бардачок. Хосок втискивается следом, устраиваясь слева, пока Юнги прижимается к Намджуну с противополножной стороны. — Ты же помнишь, что мы пообещали тебе в тот день, да? — Хосок осторожно кладет голову Намджуну на грудь. Вслушивается в бешеное биение натруженного сердца. — Вы сказали, что мы... — тот запинается и жмурится, подрагивая всем телом. Он не хочет, он не должен быть таким слабым. — Ну же, Джун-а, — Юнги кладет одну из ладоней Намджуну на щеку, заставляя сконцентрироваться. — Что мы тогда тебе пообещали? — Что вы моя новая семья, — хрипло выдыхает Намджун. — Да. Что вы моя новая семья. — Мы когда-нибудь говорили тебе об обратном? — почти ласково продолжает Хосок. Намджун мотает головой. — Мы когда-нибудь делали что-то, что заставило бы тебя в этом усомниться? — Нет, — твёрдым выговором. — Никогда. Это была абсолютная правда. Сомнения крошатся, превращаясь в труху. Они никогда его не бросали. Они никогда даже не заикались о том, что хотели бы разделить пути. Они никогда не ставили под вопрос его решения, и всегда — были рядом. О том, что они семья, упоминалось нечасто — это казалось очевидным фактом, который всплывал только при необходимости. Бросать слова на ветер не любил никто, никто не любил — горделиво выпячивать их общее прошлое, чтобы покрасоваться перед чужаками. Но все они знали. Знали, что это данное обещание было той самой нерушимой опорой, которая позволила им стать сильнее. — Наступит момент, когда я самолично пристрелю этого ублюдка, — без стеснений ругается Юнги, как только Намджуну становится ощутимо лучше. — А я тебе в этом помогу, — соглашается Хосок, поднимая голову с чужой груди. — Полегче, парни, он все ещё наш начальник, — Намджун благодарно хлопает их по плечам. — И он мне дал полномочия. — Не он тебе дал, а ты их выиграл, — метко поправляет Хосок. — И насчёт начальника я бы поспорил тоже, — емко вставляет Юнги, ядовито хмыкая. — И тем не менее, — Намджун, кажется, окончательно возвращается в норму, прорезая своим оживленным взглядом чужую очевидную неприязнь. — Нам нужно составить список покупок. С переднего сидения согласно квохчет Пепетта.

×

Намджун не писал уже целую неделю, и это было даже хорошо. Потому что если бы писал, то Джин бы точно не знал, как ему следовало реагировать. Как себя вообще вести? Делать вид, что ничего не произошло? Наоборот продолжать в том же ключе, чтобы в этот раз довести до точки? Оба варианта казались кошмарно неподходящими. Что за несуразный абсурд. Джин и так едва сжился с мыслью, что Намджуна поцеловать действительно хотелось. К своему стыду, признавал, что тогда, в тот самый момент, он был бы не против и продолжения тоже. То есть, допускал это. В абсолютно трезвом, ничем не замутненном и совершенно разумном состоянии. Наверное, сказывался тот факт, что у него давно никого не было, поэтому он так просто и повелся — рефлексы, инстинкты, природа, все дела. И, казалось бы, просто один небольшой спонтанный момент, что в этом такого! А то, что помогала теперь только постоянная занятость на работе, чтобы ненароком не проснуться в холодном липком поту от очередного занимательного видения. Джин снова перерабатывал, но совершенно об этом не жалел. Пускать всю скопившуюся энергию в продуктивное русло было отличным решением, особенно перед самым волонтерством. Ответственный шаг, желаемое повышение, отдел кардиохирургии — прекрасные и ясные приоритеты, ради которых стоило стараться. Послезавтра. Они улетали в Бангладеш уже послезавтра. Завтра, точнее — Джин и не заметил, как суматошная пятница превратилась в спокойную ночь субботы. Получается, что Намджун ему не писал уже ровно неделю. И это было хорошо, да. Это было хо-ро-шо. — Хён, тебе нужно отдохнуть, — Чимин с нескрываемым недовольством делает Джину пятую чашку капучино. — Тебя схватит инфаркт от передоза кофеином раньше, чем мы долетим до Бангладеша. — Я не могу, Тэ, — Джин отхлебывает сразу два глотка и только потом понимает, что перепутал макнэ по именам. — То есть, прости, Чимин. — Я вообще не понимаю, как ты в таком состоянии можешь работать, — Чимин осуждающе качает головой. — Вам же дали целых два выходных, а ты все ещё тут. Почему? — Оно само, — Джин невинно пожимает плечами. У него совсем не невинно дергается глаз. — Хён, иди домой, проспись хотя бы, — настаивает Чимин и угрожающе выдвигается из-за стойки. Он настроен серьёзно. Если нужно — и до вольво под ручку доведёт, и у дверей караулить будет, чтобы обратно не впустить. Даже подраться может, только у хёна на это вряд ли хватит сил. — Чимин, — настороженно начинает в тон ему Джин, но тут же резко замолкает. Ему кажется, что он слышит тихий колокольчик. Звук пришедшего уведомления. Намджун? В списке сообщений обновлений нет, с Джином решает поговорить мобильное приложение банка, рекламируя ипотеку. А Намджун... Намджун все так же молчит. Намджун все так же не пишет. И это — все так же хорошо. — Так нахуй, — Чимин умелым движением выбивает смартфон из ослабленных рук и тут же начинает что-то набирать в первом открытом окошке диалога. — Йа, что за манеры? — вяло возмущается Джин, слабо отмахиваясь. — Откуда в тебе такое неуважение к старшим? На самом деле, ему сейчас все равно. И, если уж быть совсем честным, он даже не против пообщаться с Намджуном. Пускай даже и с подачи Чимина. Потому что у него осталось каких-то два жалких дня, покой даже не снился, а что будет в Бангладеше... Это, пожалуй, оставалось предметом для обсуждения даже более загадочным, чем теории Тэ и ЧПвХ.

сокджин оконный король: мой долг что, списан? намджун пять покемонов заебал: ты пишешь с маленькой буквы что случилось?

— Бля, — тут же ругается Джин на Чимина, который возвращает ему телефон. Намджун ответил практически мгновенно, как будто специально ждал. — Я всегда использую заглавные буквы. — Я что, знаю что ли? — оправдывается Чимин, незаметно подталкивая хёна к выходу. Пускай лучше займётся разборками по поводу правописания в переписке, чем работой. Не полноценный отдых, конечно, но уже что-то. Джин даже не сопротивляется.

сокджин оконный король: У меня просто мультиварка сломалась, это я от неожиданности.

— Ладно, — сдается он, сажаясь за руль своего вольво. — До завтра? — До завтра, хён. Отдохни хорошо! Джин устало прикрывает глаза и смотрит на переписку. Последнее сообщение оставлено без ответа. Отдохнешь тут, как же.