×
— Хён, а мы можем попросить БТР? — Чонгук нетерпеливо нарезает пятый круг по комнате, за ним неизменно по пятам следует радостная Пепетта.
Его забрал Хосок на Намджуновом бугатти часом ранее, чем крайне впечатлил провожающего Тэхёна. То есть, одно дело — нескончаемая наличка в кошельке, абсолютно другое — когда за твоим парнем заезжают на настоящем (!) новеньком спорткаре, с ревом продвигаясь по богом забытому району, где максимум из обновок — новая вывеска в продуктовом, и то рядом с метро.
Короче, Тэхён впечатлился настолько капитально, что позабыл обо всем на свете и случайно пригласил Хосока на чай. Хосок так же капитально ошалел в ответ и вежливо отказался. Чонгук наградил Тэхёна кусачим поцелуем на прощание и едва ли не взорвался от фонтана накативших эмоций.
Теперь все это, умножившись на остаточное волнение касательно встречи с дядюшкой, бесконечно аккумулировало по квартире Хосока и мешало Юнги подстричь Намджуна.
Машинка с жужжанием проехалась над ухом, забирая глубже положенного — дугообразная выбритая линия теперь красовалась белой полосой среди темных коротких волос.
Юнги вздохнул.
— Будешь у нас самым стильным, — резюмировал он, для баланса добавляя еще две. — Меня не благодари, благодари Гука.
Намджун вздохнул в ответ.
Каждый раз, когда его команда командировалась в часть, они планово избавлялись от отросшей за гражданское время шевелюры. Раньше полосы на висках они носили все, но это было так давно и такой неправдой, что в это не хотелось верить.
Что ж, приходилось, потому что отражения в зеркале врать не умели, транслируя налет прошедших лет.
— Нахрена нам БТР? — отзывается наблюдающий за всей этой чудесной картиной Хосок, которому выпала удача стричься следующим. — Меня, пожалуйста, попроще, без этого налета моды семнадцатого года.
— Как это
нахрена? — Чонгук даже останавливается, едва не спотыкаясь о протянутые провода, но все равно не перестаёт активно жестикулировать. — В следующем году обещали выход новых моделей, нам абсолютно точно нужно испробовать их первыми!
— Чонгук, я клянусь, сейчас Мон останется без волос, — предупреждающе отзывается Юнги, угрожающе занося жужжащую машинку над выбритым на половину затылком.
Намджун снова вздыхает. В мастерстве стрижек от Юнги он не сомневался никогда, но и практически под ноль ему ходить пришлось бы не в первый раз, хотя он честно всегда заказывал свою излюбленную пятерочку.
— Допустим, — невозмутимо продолжает Хосок. — Как ты планируешь его перевозить?
— Ну, если самолет грузовой и с большим брюхом, то туда и танк спокойно упаковать можно…
— Обычного транспортировочного хватит, — строго отрезает Намджун. — Довольно.
— Знаете, что было бы неплохо попросить? — мечтательно отзывается Хосок. —
Новую базу, чтобы вы у меня не жили на постоянке.
— Мне напомнить, что случилось с прошлой? — вкрадчиво доносится со стороны Намджуна.
— А при чем тут я? Это Чонгук вообще-то решил попробовать гранатомет в закрытом помещении.
— Эй, мы же выяснили, что она сгорела из-за того, что ты перезагрузил напряжение на трансформаторе во время испытаний нового оборудования! — возмущенно возражает Чонгук, складывая руки на груди. Ну да, инцидент с гранатометом был, но он тут не один с грехами.
— А Юнги стрелял из новой модели снайперки по голубям через пуленепробиваемое окно, и что теперь, его во всем винить? — с честью и достоинством отбивается Хосок.
— Только не начинайте про голубей, винтовка реально того стоила, — огрызается Юнги, заканчивая измученную стрижку Намджуна. — Хосок, давай сюда.
— В любом случае, для новой базы нужно время, — философски рассуждает Намджун с налетом вселенской усталости. — Поговорим после того, как закроем дело.
Наступает минута тяжелой тишины, Юнги даже машинку приглушает. Они все знают, что сейчас находятся на грани невозврата — когда работа переходила на территорию горячих точек, то вероятность неудачного исхода утраивалась моментально. И к этому, вроде бы, пора бы уже привыкнуть, но все-таки.
Думать об окончании, даже не занырнув в бурлящую клоаку событий, было немного напряжно всегда.
— С нами обязательно поедет Пепетта! — встревает Чонгук, решительно разбивая тревожное молчание.
— Ни в коем случае, — протестует сбитый хор голосов.
— Ее не на кого оставить, Тэхён тоже в командировке будет, — Чонгук сдаваться не собирается. Не разрешили БТР, так пусть хотя бы Пепетту одобрят.
— Я ее нам на суп прирежу, — клятвенно обещает Хосок.
— А я помогу, — несерьезно соглашается Юнги.
—
За что мне это все, — в очередной раз вздыхает Намджун, проводя пальцами по выбритым линиям на висках. — Ладно.
Чонгук разражается диким торжествующим воплем. Он всегда знал, что у него самый лучший и добрый хён на этой планете.
×
Джин не любит ночи, но пять утра находит занимательными. В это время пока еще висит темнота, но неизменно наступает утро — на далекой линии горизонта небо чуть светлеет, рисуясь грязно-серым, первые фонари на окраинах выключаются, а Сеул становится подозрительно тихим, набираясь сил для нового дня.
В пять утра совершенно спокойно, как будто тебя опускают в пузырь с вакуумом, и ты в нем крутишься, наблюдая со своего места за лениво текущим миром вокруг.
Никаких забот, никаких тревог.
Намджун. Бангладеш.
Джин жмурится.
Он попытался даже собрать чемодан, но потерялся еще где-то в начале, зависнув над гугл поиском прогноза погоды на ближайший месяц. Проверять входящие сообщения было бессмысленно, но он на всякий случай пробежался по ним все равно — доставлено, прочитано, но не отвечено.
Может, с Намджуном что-то случилось? Его внезапно вызвали на работу? Он всегда отвечал, отвечал так, чтобы даже в конце диалога за ним оставалось последнее слово, а сейчас — молчание.
Об этом, на самом деле, не следовало бы даже задумываться. Каких-то недели две назад Джин внимания бы не обратил и, возможно, даже спокойно выдохнул, потому что наконец-то удалось отвязаться и от раздражающего долга, и от компании не менее раздражающего Намджуна.
Но сейчас это кололо острыми иголками незавершенности по кончикам пальцев, заставляло пролистывать диалог, перечитывать сообщения и задумываться над тем, что можно было бы написать что-то еще.
Почему?
Джин не знал. Это ощущение он испытывал впервые, и не мог найти ни толкового ответа, ни вразумительных причин.
Почему, черт побери?
Он чувствовал себя самым настоящим Тэхёном в ту самую ночь неделю назад, когда тот бесился, что Чонгук не отвечал ему десять часов на три мема. Тогда это казалось пустяковым делом, нелепым и даже смешным происшествием, но сейчас, пойманный в идентичную ловушку, Джин чувствовал себя почему-то раздраженным и расстроенным.
В конце концов неужели было так сложно придумать хоть какую-то отписку в ответ? Ну типа там,
прости, неудобно говорить, отвечу позже. Но тогда зачем было отвечать практически сразу же?
Джин мотает головой.
Это ненормально. Он сходит с ума — заразился от мечтательного Чимина и перевозбужденного Тэхёна, и теперь сам придумывает себе всякое.
Это просто сообщения. Просто переписка.
Просто Намджун.
Перед глазами снова вспыхивает нежелательная сцена: просто полураздетый Намджун, просто скатывающаяся капля с подбородка, просто зашитая рана на руке, просто едва ли не настоящий поцелуй, просто противная трель нокиа, просто смазанное прощание…
Почему с каждым новым проигрыванием в голове возникало только больше вопросов, но не выдавалось никаких ответов?
Их общение с Намджуном складывалось тоже — ненормально. Наверное, если бы не последовательность странных обстоятельств, то они бы не сошлись вовсе — Джин таких кадров не переносил до противной чесотки под ребрами, но Намджун оказался хорошим.
То есть, реально
хорошим — он всегда без вопросов помогал, а его работа, наверное, стоила уже несколько сотен тысяч вон в общем чеке, но от Джина по факту ничего не требовали взамен.
Только домашний ужин время от времени и, собственно, его самого.
Его общество.
Не его самого.
Дурацкий Ким Намджун, как можно было так попутать все карты?
Джин не хотел ничего серьезного, не хотел дружить, не хотел вообще никаких новых знакомств, потому что на привязанности у него не было ни сил, ни энергии.
Но с Намджуном началось легко, с Намджуном началось просто — Джин заглотил наживку едва ли не с радостью, даже не подозревая о последствиях.
А сейчас?.. Сейчас он обессилено пинает пустой чемодан. Чемодан протяжно вздыхает, со скрипом прокатывается на пластмассовых колесиках по паркету и отлетает обратно в шкаф — туда, где ему и место.
Джин устал, Джину бы отдохнуть нормально и выспаться, потому что завтра полет в Бангладеш на точку гуманитарной медицинской помощи, а потом три недели без связи и нормальной цивилизации, но думает он почему-то не об этом всем, а о дебильной переписке с Намджуном.
Может, накатить хорошенько? Так нет, голова же будет болеть, а в безвозвратно пьяном состоянии ещё и существовала высокая вероятность того, что он все-таки напишет что-нибудь идиотское Намджуну — что-нибудь, о чем потом будет обязательно жалеть.
И самым глупым здесь все ещё оставалось то, что вся эта расстерянность Джину была совершенно чужда — ему совсем скоро исполнялось двадцать девять, а свои драгоценные часы свободного от работы времени он тратил черт пойми на что.
От резкого звонка в дверь он аж подскакивает. На всякий случай сверяется с часами — почти шесть утра. Кого вообще в это время могло принести, черт побери? Неужели Чимин решил убедиться, что Джин реально до дома доехал, а не потерялся по дороге?
Да ну нет, это уже и правда даже не смешно.
Не смешно совсем становится тогда, когда вместо Чимина на пороге обнаруживается Намджун.
Джин подвисает.
Нет,
он не скучал, ему совершенно нормально жилось без Намджуна в этой его огромной бесформенной серой толстовке. Нет, он точно его не ждал и точно не хотел, чтобы он каким-нибудь чудесным образом случайно проходил мимо.
Никогда в жизни такого не было, и вот опять.
Ему бы хватило одного сообщения в ответ. Честное слово.
— Ты пришёл, — наконец облегчённо выдавливает из себя Джин спустя минуту испытаний пристальным взглядом.
Намджун смотрит открыто, уперто, глаза в глаза, как будто дыру пытается просверлить в нем самом, а не в стенах, которые мутузит на работе.
— Ты позвал, — отвечает он на той же волне, ухмыляясь уголками губ.
Окей, справедливо. Возможно — звал. Возможно — написал про сломанную мультиварку специально, в глубине души надеясь, что Намджун свободен и сможет приехать.
Возможно. Но это неточно.
Капюшон толстовки падает на плечи. Джин продолжает цепочку констатации фактов, потому что ну вот это не заметить невозможно. Это же не только он видит? Скажите, что нет, а то на седативки придётся подсаживаться совсем не Чимину.
— Ты подстригся.
У Намджуна на голове — короткий ёжик с выбритыми полосами по вискам, что затачивают его грубоватые черты лица ещё сильнее, подчеркивая и без того выразительную линию скул и острый подбородок. Его словно рисовали углем, жирными набросками обводили овал лица и сильную шею, чуть задетую краями татуировок, а дальше отвлеклись, закутывая в растянутую толстовку и такие же огромные джинсы.
Джину нестерпимо хочется дотронуться. Почувствовать кончиками пальцев покалывающие короткие волосы, пересчитать количество мелких и едва заметных родинок на лице, скользнуть за ухом вниз по шее и-
— Мы так будем и дальше продолжать? У тебя, кажется, мультиварка сломалась, — Намджун хрипловато смеется, отзвуки эхом долетают приятной вибрацией прямо по ушам.
Джин вдыхает, выдыхает, а потом резко вспоминает, что свою мультиварку он отдал Тэхёну два месяца назад, потому что тот жаловался, что рис в кастрюле у него готовить не получается, мол, подгорает вечно.
А Намджун-то об этом не знал. Он уже разулся и неторопливо плывет по коридору. Проходит дверь в спальню. Перешагивает за порог…
Джин зажмуривается и готовится к тотальной мировой катастрофе, стремительно залетая на кухню следом. Времени на толковый план нет, да ни на что его нет. Тут только действовать, а думать — потом.
Он поспешно бросается к плите и раковине, заслоняя обзор на столешницу, и складывает руки в останавливающем жесте, едва ли не врезаясь выставленными вперед ладонями в грудь Намджуну.
— Слушай, дело в том, что…
Намджун не дает договорить.
— Знаешь, иногда мне кажется, что
ты специально, — задумчиво говорит он, обжигая вызывающим взглядом в упор. — У тебя ведь нет мультиварки. И микроволновки тоже нет.
Намджун делает настойчивый шаг вперед.
— Блять, — сдавленно ругается Джин. — Ты...
Между ними остается только расстояние в его согнутые в локтях руки — и все. Назад отступать некуда — чуть ниже поясницы режет покатый край столешницы.
— У меня хорошая память, — спокойно продолжает Намджун, как будто не замечая явного замешательства напротив. — Ты придумываешь причины, чтобы я пришел. Я об этом знаю, но все равно почему-то прихожу.
Что мы делаем, Джин-а?
Как будто бы существовал на это вразумительный ответ.
Как будто бы у него сейчас в голове вообще имелось хоть что-то вразумительное, кроме жалких остатков нервных клеток, вопящих об опасной близости — они разрывались между решением снова оттолкнуть и позволить подойти к себе вплотную.
Как будто бы…
— Я не знаю, — шумно выдыхает побежденный Джин, окончательно позволяя Намджуну шагнуть еще раз — последний. — Что ты, черт побери, хочешь от меня услышать?
Намджун прав,
Намджун раздражает — своим невозможным спокойствием и невозмутимостью, своей деланной серьезностью, своей способностью трезво рассуждать вот в таких критических ситуациях, когда все вокруг сигнализирует о настоящей катастрофе.
Он говорит прямо и в лоб, обнажая факты. Джин тоже — чувствует себя с ним обнаженным, слишком открытым, разоблаченным.
— Окей, хорошо, — просто отзывается Намджун и обманчиво непринужденно пожимает плечами. — Попробуем по-другому.
Сердце пропускает удар.
Широкие ладони Намджуна решительно ложатся на Джина, уверенно приподнимая его наверх за талию; усесться на столешницу нормально не получается — она слишком узкая, неудобная и высоко расположена к подвешенным к стене ящикам, поэтому Джин тут же больно стукается о полку затылком, выбивая себе серебристую роспись искр перед глазами.
— Айщ, посуду побереги, — ему, в целом, на нее плевать совершенно, только бы сковородки не трогали, но Намджуну об этом знать необязательно.
— Я куплю тебе новую, — обещает Намджун, утыкаясь лицом куда-то в живот.
Внутри все подбирается и переворачивается, Джин заходится нервным задушенным смехом, а на задворках памяти все ещё рябит актуальный вопрос.
Что они делают?
— Лучше почини, — тихо отзывается он, располагая беспокойные руки прямо у Намджуна на голове — ухватиться даже толком не за что теперь, только вдавливать ладони в короткий колючий ежик.
— Сначала рамен, — непоколебимо настаивает Намджун, а Джин, в общем-то, даже и не собирается спорить.
— Ты свою сраную нокиа выключил? — между делом интересуется он, потому что еще одного такого раза не переживет ни его измотанное терпение, ни он сам.
— Ещё до того, как позвонил в дверь, — послушно отчитывается Намджун, а Джин плывет окончательно, плывет так, что затыкает тот самый горящий красным вопрос до лучших времен.
Что они делают?
Насрать в общем-то. Главное, что обоим нравится.
Намджун целует его где-то в районе ребер через футболку, тонкая ткань жжется и пристает мокрыми пятнами к коже, Джин ссутуливается и пригибается ниже, чтобы снова не вмазаться в чёртову полку.
Дурацкая полка. Дурацкий Ким Намджун.
— Ты меня бесишь, — сообщает для проформы Джин, нервно прикусывая губы, потому что ладони у Намджуна холодные, а успели уже забраться под футболку и теперь оставляли свои ледяные следы отпечатками рассыпчатых мурашек.
— Я знаю, — Намджун, хвала Небесам, решает отвлечься, но не надолго — просто чтобы сдернуть Джина со столешницы и дойти до порога в гостиную. — Ревизию тумбочки отложим или как?
— Сходи-ка нахер, — раздраженно огрызается Джин и больно прикусывает в шею.
Но Намджун даже это принимает за ответ, крепче вдавливая пальцы в кожу. Джин шипит и толкается — они опасно раскачиваются в тесном пространстве прохода и окончательно припечатываются о дверной косяк плечами, отмечаясь нехилой такой вмятиной сбоку в стене.
М-да. Как бы всю квартиру потом не пришлось чинить.
Нормально целуются они только тогда, когда им все-таки удаётся всеми правдами и неправдами добраться до спальни: Джин снова оказывается зажатым между Намджуном и — на этот раз — стеной.
Намджун целует смято и нетерпеливо, Джин прикусывает его за кончик языка, отдавая распирающий грудь жар целиком обратно — он закидывает ногу Намджуну на бедро, и от короткого толчка навстречу становится так хорошо, что Джин аж давится сухим покашливанием.
Господи, как же давно у него никого не было.
Кстати, об этом неплохо бы сообщить Намджуну, чтобы на грандиозное шоу в трех актах с антрактами на фуршет не надеялся.
—
У меня тоже, — прилетает незамедлительно в ответ вместе с загнанным дыханием.
От такой неприкрытой честности Джин впервые позволяет себе протяжный облегченный стон.
Это почему-то заводит куда больше, чем бравые обещания о том, что все будет идеально хорошо — Намджун этого не говорит, потому что
знает, что идеально хорошо не получится, потому что с самого начала все возникло от нелепой спонтанности, а теперь разворачивалось в склочный и непонятный комок стремительно растущего напряжения.
Руки не слушаются, в темноте не видно нихрена, металлическая бляшка ремня поддается только с третьего раза — Джин почти взрывается, когда ему все-таки удается стянуть с Намджуна чертовы джинсы до середины бедер.
— Йа, если ты знал об этом с самого начала, то не мог бы одеться попроще? — недовольно жалуется он, пробегаясь пальцами по чернеющему рисунку татуировки на ноге. —
И это что вообще, дракон? Попсовее еще ничего не видел.
— Прости, только с работы, — Намджун насмешливо выгибает пробитую пирсингом бровь и колет жалящим укусом куда-то в плечо. — И это — динозавр.
— Не ври мне, от тебя за метр разит гелем для душа, — тут же смело отбивает Джин, поспешно проходясь по резинке трусов.
Приехали. Келвин Кляйн. Очень смешно.
— Они тоже настоящие? — Джин почти срывается на ехидный хохот, путаясь в собственной футболке и пытаясь из неё выбраться.
— А то, что под ними, еще лучше, — многообещающе интригует Намджун и тут же за это получает мягкий удар кулаком по центру груди.
— Напомни, почему ты такой придурок?
Намджун напоминает требовательной парой размашистых толчков в раскрытые бедра. Окей, тут даже Джин с таким аргументом не может не согласиться.
Его натурально трясет. Ладно, не очень-то и натурально, потому что он под Намджуном все-таки, но от этого легче не становится, потому что да — все еще трясет.
Джин почти не может складно говорить и формулировать сбитые в вязкую кашу мысли, потому что руки Намджуна заняты весьма неприличным и очень приятным досугом где-то внизу, выплясывая удивительные пируэты, от которых приходится то и дело хвататься то за смятое одеяло, заботливо подложенное под ноющую поясницу, то за самого Намджуна.
Джину больно, Джину так плохо, что хочется кричать, но при этом — так хорошо, что хочется кричать еще сильнее.
— Аккуратнее, я тебе, блять, не Джульетта, — Джин заезжает острым коленом Намджуну под ребра, потому что, алло, на ревизию тумбочки он, может быть, и согласился, но давайте-ка сбавим скоростей. Иначе несчастное неподготовленное сознание не выдержит и отключится, разрываясь от перманентной боли и кошмарного удовольствия — одновременно.
— Вас понял, Ваше Величество, — насмешливо салютует Намджун, прогибаясь в спине от неожиданного удара, и…
О нет. Наклоняется ещё ближе, чтобы опустить голову вниз.
Джин думает, что, с одной стороны, это даже хорошо — болтовни будет меньше, дела больше, любоваться крепко сложенным телом с выступающим рельефом мышц на животе не придется, охреневать от этого — тоже, но… Но не он ли хотел притормозить какой-то минутой ранее?
О да — руки Намджуна, бесспорно, на вес золота и достойны всех возможных наград в сфере знатоков своего дела, но рот… Рот, оказывается, способен не только дебильные шутки отпускать, что удивительно.
Или не удивительно совсем, сейчас же только проверяли.
Он стонет. Стонет так, что мог бы дать фору всяким сайтам по заказному порно — он это знает, потому что Намджун в какой-то момент поднимает на него взгляд, полный восхищения, обожания и поджаривающего до костей тугого возбуждения.
И Джину практически не стыдно.
Перед глазами рассыпаются разноцветные пятна, сквозь которые пробиваются очертания Намджуна — он двигается неспешно, но ритмично, не слишком глубоко, чтобы не сделать совсем уж больно, балансируя где-то на грани золотой середины.
Достаточно.
Джину с Намджуном — достаточно.
—
Ты, блять, просто невозможный, — он произносит эту мысль впервые вслух, хотя сидит она в нем уже давно — чуть ли не с самого начала их знакомства. — Пиздец.
— Ты себя в зеркало видел вообще? — Намджун громко дышит через нос, цедит сквозь сжатые от напряжения зубы, и — ускоряется.
— Если бы ты знал, как я тебя ненавижу, ты бы расплакался, — задушенно хрипит Джин, потому что Намджунова ладонь тут же оказывается на шее и беспардонно придавливает, и от этого хочется улететь не то что на другой континент, а сразу пойти добровольцем в астронавты, чтобы занырнуть на космический корабль и окунуться с головой в новую, неизведанную никем галактику.
—
Кто бы говорил.
Новая вселенная образуется у Джина в спальне: Сверхновая не взрывается, конечно, да и конец света не наступает, но вот у Джина внутри клокочет оглушительно рокотом и доходит до той точки невозврата, когда держаться больше невозможно.
Да и не нужно — Намджун догоняет следом, наваливаясь горячим тяжелым пластом, жжет распаленным дыханием по вспотевшим вискам, но никуда не отпускает.
— Это все новая стрижка, — безбожно врет Джин, потому что не припоминает, чтоб на Библии клялся, только — Гиппократу.
А тут, само собой, богом и не пахло, да простят его все верующие католики. Пахло разбитым пузырем натужного ожидания, мировым щекочущим облегчением, Намджуновым гелем для душа, спертым дыханием и дичайшим выбросом адреналина.
Словом, ничего святого.
— Надо было сделать ее раньше, — сбито отзывается Намджун — он все ещё восстанавливает дыхание — и лениво перебирается Джину под бок.
Их ноги запутаны в странный узел, остывающие простыни натирают раздраженную кожу, и это кажется почти нормальным.
Почти нормальным кажется и то, что руки Намджуна — длинные, сильные, — несмотря на чужие слабые пинки протестного возмущения, прижимают Джина ближе к себе.
Джину жарко, Джину душно, липко и мокро, ему хочется в душ, но он все равно остается лежать рядом.
И сам не знает почему.
Потом думает, что знает — Намджуна снова хочется до нового всплеска необъяснимого раздражения, и отказывать себе в этом было бы совсем уж смешно, нелепо и глупо.
В голове дребезжит и трескается подстерый вопрос, на который у Джина так и не находится достойного ответа.
×
Что они делают?
К Джину возвращаются остатки здравого смысла только тогда, когда он обнаруживает, что часы показывают уже восемь утра, а он пальцами пересчитывает шрамы на Намджуновой широкой спине.
Намджуна от этих прикосновений чуть потряхивает, но он не отдергивается — позволяет прикоснуться, дотронуться до историй своих падений и проигрышей. И совсем ничего о них не рассказывает.
Джин это понимает. Он так и не смог пересилить себя и прикоснуться к страшному росчерку от операции у Намджуна на груди, хотя ему и правда — очень хотелось.
Факт — они недостаточно близки для такого абсолютного доверия, поэтому Джин и не просил слишком многого. А не просил он потому, что и сам пообещать ничего не мог.
Ладонь ведет вверх, к выступающим позвонкам на шее, забирается за ухо. Нащупывает там странные выдавленные маленькие овалы, как будто кто-то Намджуна поклеймил двумя нулями. Джин даже голову приподнимает, с любопытством вглядываясь в кожу сквозь сонную утреннюю пелену наступившего рассвета.
Двух нулей он не находит — вместо этого там красуется залитый плотным черным небольшой круг, сделанный, вероятно, для того, чтобы скрыть лежащие под ним странные шрамы хотя бы визуально.
Пальцы останавливаются, мягко проглаживая по уязвимой точке.
— Что это?
—
Монофаза, — тихо отзывается Намджун и тут же поворачивается лицом к Джину, осторожно вылавливая замершую в воздухе ладонь своей. Она наощупь — жестковатая и мазолистая, фактурная, как и весь Намджун целиком. — Я тебе расскажу. Как-нибудь потом.
Джин прикрывает глаза. Это
потом больно режет осознанием. У него завтра Бангладеш, а после него… Он и не знает.
Не знает, каким он вернется, не знает, когда конкретно вернется и что будет вообще — и от этого
потом становилось только хуже.
— Джун-а, — осторожно зовет он, постыдно пряча взгляд в чужой шее. — Я завтра уезжаю, там вряд ли будет связь вообще. Наверное, на месяц. Не знаю. Наши графики…
— Не совпадают, — спокойно отзывается Намджун, но Джин знает, Джин чувствует — в этом ответе скребется сталь. — Я в курсе.
— Мне просто не хотелось бы давать нам ложных надежд, — Джин шумно сглатывает, припадая еще ближе. — Прости.
И как бы он ни храбрится, как бы ни старается, внутри все равно стучит понимание, что такого Намджуна — оголенного, раскрытого, иллюзорно близкого — не хочется отпускать совсем.
— Все нормально, Джин-а, — Намджун, сквозящий отчужденной тоской, мягко запускает ладонь в чужие спутанные волосы. — Ты так говоришь, как будто единственный находишься в этой ситуации. Я понимаю и ничего не прошу.
Джин тихо вздыхает. Легче почему-то не становится — хотя раньше, когда он прочерчивал эту грань отсутствия обязательств, всегда становилось.
Ему просто хотелось бы продлить этот момент, обмануть себя же, замереть во времени и избавиться от вечного груза самого взрослого, самого старшего, самого ответственного — перед работой, перед макнэ, перед самим собой, да и перед всем миром в целом.
К сожалению, он знал, что это невозможно. Знал об этом и Намджун.
Они заснули тогда, когда стало совсем светло.
Джин спал спокойно — ему не смог помешать разлившийся по спальне назойливый и яркий дневной свет. Намджун дремал тоже, впервые за долгое время оказавшись в абсолютной тишине.
Не шумел даже дождь.
