на улице разбитых фонарей

×

Когда Джин просыпается — уже под вечер, — он ожидает увидеть опустевшую квартиру и совершенно никаких намеков на присутствие в ней Намджуна. Так происходило всегда, когда проводилась граница — лишние совместные моменты Джин сводил к минимуму, чтобы не создавать иллюзию привязанности и симпатии. Он знал, что это обманка мозга, простой трюк. Он знал — ни привязанности, ни симпатии на самом деле не существовало. С Намджуном все оказалось по-другому. Снова. Наверное, Джину по-хорошему уже стоило перестать удивляться, но он не мог не. Все-таки когда что-то происходит впервые и вопреки собственным ожиданиям, разрывая привычный шаблон проработанных годами будней, то не откликаться на этот зов, игнорировать и молчать — невозможно. — Что ты здесь делаешь? — растерянно бормочет Джин, уставившись прямиком в раскрытую дверь — в коридоре работал Намджун. Чуть склонившись, заделывал ту самую вмятину в стене, которую они оставили памятным следом под покровом тёмной-тёмной ночи. — Квартиру ремонтирую, — невозмутимо отзывается Намджун, даже не оборачиваясь. Окей, Джина даже на зачатки раздражения не хватает, чтобы капитана Очевидность местного разлива на место поставить. Он вздыхает, лениво выбирается из постели, нехотя тащится в душ — все вокруг кажется ужасно вязким и медленным, как растянутая пожеванная жвачка. И Намджун. Намджун странно вписывается в атмосферу недостающей деталью калейдоскопа, но одновременно с этим — режет глаз непривычно. Джин и не помнил, когда в последний раз рядом с ним кто-то проводил так много времени — даже макнэ, с которыми он виделся каждый день на работе, будто бы отходили на второй план. Но не по важности, разумеется. Когда он выходит из душа, Намджун уже заканчивает — стена замазана и выровнена, рассмотреть неоднородность краски можно только в том случае, если подойдешь вплотную. Отличная работа, как и всегда. Джин не помнит, сколько у него долговых раменов осталось, но примерно докручивает счетчик до пяти. Все остальные двадцать или тридцать он справедливо вычел после их совместной ночи. Что-то ему подсказывает, что такими темпами расплатится он не скоро. Джин вздрагивает. Даже короткий взгляд в зеркало расфокусом рисует на плече наливающийся ушиб. И даже как-то и не пиздец. Просто к детальному рассмотрению переходить не стоит. Особенно, пока они с Намджуном находятся в одном помещении. Не то чтобы Джин прямо уж против повтора, просто сейчас — это будет ошибкой. А ошибки ему не нужны, не нужны лишние мысли, которые бы сбивали с рабочего курса. Нужен — Бангладеш. Не нужен — Намджун. Джин нервно ведет плечом и плетется на кухню. Намджун уже заканчивает и собирается уходить — точно, да, а ведь он успел забыть. Надо, наверное, попрощаться. Случайный взгляд цепляет красный след от укуса на крепкой шее — квиты. Джин чувствует, как внутри него разливается по-странному приятное чувство. Почему этой мелочью он вдруг так сильно доволен? — Тебе не стоило, — замечает он и сам не знает, что конкретно имеет в виду. — Перестань, — Джун морщится, потирая кончиками пальцев виски, и сбрасывает с себя остаточную сосредоточенность. — Ты больше мне ничего не должен. Джин закатывает глаза. Благородно пиздец. — Если бы ты мне сказал, что с тобой можно рассчитаться таким методом, то мы бы переспали в первый же день, — весело врет он и почему-то даже слабо пихает Намджуна локтем. — Завтракать будем или как? — В шесть вечера? Так точно, Ваше Величество, — луч улыбки сквозит не только по губам, но еще и плещется в глазах — Намджун смотрит на Джина с какой-то едва считываемой благодарностью. Наверное, уходить не хотел все-таки, а найти толкового повода остаться подольше все никак не мог. У Джина от этого взгляда внутри что-то дергается и раскатывается клубком, проводя по груди невидимые крепкие нити. Он старается много не думать, внимание не заострять. Не усложнять. Ему просто хорошо. И спокойно. Намджун уходит все-таки, но только после десяти уже. Джин вспоминает, что так и не отдал обратно ни очки, ни футболку. Поэтому он кладет их в чемодан, который собирает за полчаса — в голове удивительно пусто и легко. Наверное, всему виной та обманка комфортом, которую они друг другу успели дать. Наверное. Но сейчас и об этом задумываться не хочется тоже — лучше уж так, чем с бессмысленными драмами, посягательствами на крупицы свободного времени и громогласными, но пустыми заявлениями на что-то серьезное. Зачем? Намджун этого не требовал, потому что и сам дать не мог. Джин во второй раз чувствовал, что за это безоговорочное понимание ему бескрайне благодарен. И неважно, что от одной только мысли, что из-за Бангладеша Джин мог потерять эту неустойчивую связь раз и навсегда, ему неприятно кололо под сердцем наступающим страхом. Это неважно. Важно, что ничего сложного между ними так и не зародилось.

×

— Джей Кей. Шуга, ну ты где? — Чонгук звучит бодрым звуковым строем в микронаушнике, а Юнги нестерпимо хочется ответить в рифму. Потому что их снова послали на смотровую крышу для отслеживания активности «Зари» на базаре. И к этому вопросов не было — пускай они и находились уже в стадии активных сборов и планирования операции на местной базе Унчипранга, но потерять бдительность сейчас и упустить из-под носа возможную деталь являлось недопустимой в их работе халатностью. Халатностью так же являлось хреновое обращение с дверьми, и вот насчет этого у Юнги имелся целый ряд вопросов к местным домоуправительским службам. Подумаешь, что район старый и бедный, выбивающий себе финансирование раз в пятилетку при удачном раскладе, но двери? Двери, блять. Казалось бы, что могло пойти не так? Ну, например, все. Чонгук пришел раньше, и с проблемами на своём пути не столкнулся, ему повезло. А вот Юнги не повезло капитально — дверь на пожарную лестницу, ведущую на крышу, заклинило намертво. Таранить и выбивать с мясом, шокируя местное население вечером выходного дня, было бы не только, мягко говоря, неэтично, но еще и совсем не по уставу — Намджун такое бы не оценил. Необдуманные поспешные действия, в которых фигурировало применение грубой силы, всегда маячили нехорошими последствиями. В их случае — грозили срывом операции. Да. Намджун не оценил совершенно точно бы. Юнги это все понимал, но... Как же сейчас просто хотелось снести эту блядскую дверь к херам, кто б узнал — моментально расплакался бы, вот настолько. Юнги не плакал, разумеется, даже близок не был, только обессиленно пинался — без толку, зато хоть какое-то высвобождение аккумулируемого внутри раздражения. Двери. Кто бы мог подумать нахуй. Из-за них они с Чонгуком оказались отрезаны друг от друга. И именно поэтому все тому же Чонгуку и его поразительной бодрости, с нетерпением поджидавшими Юнги на недостижимой ему крыше, очень хотелось ответить в рифму. — Шуга. Скинь мне трос, — Юнги вздыхает, и в этом вздохе отчетливо читается вся боль и тяжесть этого жестокого несправедливого мира. — Дверь заклинило. — Хоуп. Ты что, решил попробовать методику Ар Эма? — а Хосоку что, Хосоку смешно, ему же с земли отслеживать. Максимум — из припаркованного неподалеку гелендвагена выбраться, если уж совсем ситуация критической станет и потребует моментального вмешательства. Юнги в такие моменты Хосоку завидовал и совершенно честно его ненавидел. Удобно устроился, операторское кресло от полевых работ частенько уберегало — ноги там явно держали в тепле. Ну, ничего, у них впереди Бангладеш, там уже так не получится. Придет его время — он отыграется! Обязательно и непременно. Посмотрим, кто там злорадствовать будет. — В следующий раз попрошу Мона выбить твое окно к чертям, — огрызается Юнги после короткой паузы и к собственному удовлетворению слышит возмущенное ворчание Хосока по ту сторону: он сетует на самых кошмарных коллег во всем Сеуле и даже для достоверности от линии отключается. Чонгук сбрасывает трос. Юнги дергает на поверку, ждёт отмашку сразу же, но получает — тишину. Странно. На вечно засоряющего линию Чонгука не похоже совсем. — Шуга. Джей Кей? — он ждёт еще немного, но наушник все так же молчит. — Джей Кей, блять, ну? Заснул что ли? Ответа не следует. Становится еще страннее. Чонгук! Чонгук за такие приколы отхватит совершенно точно, нужно только до крыши долезть. Юнги снова тянет за трос — вроде бы стабильно. Он прищелкивает карабины на ремне и хватается покрепче. Обещает себе, что выскажет всем и сразу, как только появится шанс — лазать по стенам в мирное время он просто терпеть не мог. Законы всемирного тяготения и гравитации завещали быть против таких фокусов. Юнги вот тоже — против был. Против стены и бесконечно тленного вечера этой субботы.

×

— Гукки? Ты подстригся? — разливается по крыше удивленным восклицанием Тэхён. Он сюда прощаться с любимым видом пришел, а встретил — Чонгука, но не то чтобы сильно даже шокирован. Скорее так, приятный сюрприз на прощание. Для Чонгука — это тоже сюрприз. Он обмирает весь, выпуская из рук не до конца закрепленный канат. В наушнике ругается Юнги, но ему сейчас вот вообще не до этого, это — может и подождать. Тут Тэхён, а Тэхён сообразительный до жути, поэтому сразу же поймет что-нибудь, как только увидит Юнги. Оставалось надеяться, что Юнги сам догадается о причинах произошедшей заминки и никуда не полезет. Не все же у них потеряно еще, верно? — Тэ-Тэ, — выдыхает Чонгук, стремительно поворачиваясь, чтобы закрыть спиной балку, на которую цеплялся трос. — Ты… Выглядишь сегодня просто волшебно. Это сказано искренне. Вынуждено, под давлением непредсказуемых обстоятельств, но — честно. Тэхён всегда выглядел отпадно, даже уставшим и измазанным в луже. Чонгук это заметил очень давно, как только сердце допустило предательскую осечку и разразилось неподдельным восторгом в их самую первую встречу. Ему по жизни мало кто помощь предлагал не из корысти, поэтому знакомство с Тэхёном с самого начала определилось в разряд особенных. Ему хотелось доверять и довериться, хотелось рассказать все на свете, прям вот как окно нараспашку открывали, чтобы комнату проветрить — так поступить и с самим с собой, впуская свободный порыв мягкого бриза внутрь и позволяя ему встряхнуть и перемешать. Тэхён расплывается в широкой улыбке, едва ли не светится и тут же заключает в крепкие, чуть ли не удушающие объятия до хруста ребер — Чонгук только и успевает отойти немного, чтобы фокус внимания сместить. — Йа, опять меня сталкеришь? Сказал же, что в суд подам, — наигранно бурчит Тэ Чонгуку в плечо, зажмуриваясь. Ему хорошо и спокойно, ему ни уезжать никуда не хочется, ни Чонгука отпускать — у них все только начиналось, поэтому разлука на месяц казалась безумно долгой и тоскливой. Чонгук думал так же, но вместе с этим чувствовал облегчение — хорошо, что их командировки по времени совпадали. Знак судьбы, не иначе, даже оправдания придумывать не нужно. — Я просто закатом любовался, — пытается объясниться он, посмеиваясь во взъерошенную макушку под забористые матюки Юнги, назойливо жужжащие в ухе. Тэхён восторженно вздыхает. Вот оно. Первый человек, который его по-настоящему понял, а не стал возражать что-то глупое и неуместное о неблагополучии района. Вот оно. То самое, за которое можно простить все недомолвки о работе. — Это так, — тихо соглашается он, мазком губ проходясь Чонгуку по линии челюсти. — У меня, кстати, был один важный вопрос. Мы как, до моего возвращения потерпим или… Чонгук давится воздухом. — Ч-что? Он же не ослышался? Тэхён точно это имел в виду? Может, показалось? — Мне обязательно говорить вслух, чтобы ты понял? — смущенно сопит Тэхён в шею и коротко прикусывает, настойчиво сжимая руки на бедрах. Чонгук бледнеет, краснеет, снова бледнеет и честно старается дышать нормально. То есть, не через раз и не через два, а нормально. Нет, он на самом деле все понимает прекрасно, просто… Просто их сегодняшняя операция по отслеживанию грозит накрыться медным тазом, вот что. Жаль даже, что канал заглушил и его не слышит никто, так бы точно все поняли сразу. — Необязательно, — медленно начинает он, прижимая Тэхёна крепче. — Ты уверен, что сейчас — подходящее время? — О, у кого-то что, на нас серьезные планы? — Тэ отлипает от шеи, смеется звонко, но взгляда глаза в глаза избегает. От этого «нас» у Чонгука внутри все снова переворачивается, да так, что приходится шумно сглотнуть, потому что в горле ужасно першит, а в груди становится так напряженно нервно, что аж хорошо. — Да, — просто отвечает он, все-таки умудряясь поймать извечно убегающий взгляд. — Ты знаешь. Тэхён мягко прикусывает его за подбородок. — Тогда считай это заделом на будущее, — задорно шепчет он Чонгуку в самые губы и мягко поглаживает ладонями по бедрам. — Я буду скучать, Гукки. И тут же целует так, что если бы не знаменитая выработанная выдержка, усердно натренированная и построенная годами, то Чонгук бы точно наплевал вообще на весь мир, а не только на собственные принципы. Потому что в поцелуе отчетливо читается горячее желание — неприкрытое и откровенное, озорное и ужасно возбуждающее. Такое, как и сам Тэхён.

×

Чимин обладал огромным запасом терпения. Собственные планы он мог вынашивать не неделями даже, а несколькими месяцами, не теряя к ним ни капли своего драгоценного интереса. Но торчать на улице вместе с промозглым вечерним ноябрем в смиренном ожидании собравшегося Тэхёна, чтобы поехать вместе в круглосуточное кафе и по-быстрому отметить день рождения — это огромный вызов его суперспособностям. Да, Чимину привалило просто несказанно — перелет выпадал аккурат на его двадцать шестой день рождения, поэтому толком отметить у них не удавалось. Вылетали ранним утром, расположиться на точке назначения окончательно должны были только к вечеру воскресенья — вот такой вот вам подарочек, забирайте безвозмездно за бесплатно. Даже не напиться. Но все насмешки судьбы Чимин привык принимать если не с улыбкой, то хотя бы с призывом к внутреннему спокойствию. Радовало одно — рядом будут самые близкие. Даже если эти самые близкие тянули резину самым возмутительным образом. Радости не убавлялось, правда, только терпения — чуть-чуть. Чимин уже успел нарезать кругов десять по периметру, чтобы пересчитать количество окон и парадных дверей, поэтому раздумывал, на что перебросить свое внимание дальше — кусты или затюканные голуби, дремлющие на теплых люках? Со стороны помойки отчаянно орала кошка. Да, у Чимина терпения было много, целый багаж. Но где, черт побери, пропадал Тэхён, который чудесным образом свои «мне буквально на пять минут» превратил в сорок пять? Голуби или кусты? Кусты или голуби? Выбор очевиден. Чимин только принимается за голубей, но тут же сбивается на пятом — по левую руку слышится оглушительный грохот. Бам. Бам. Бам. Он в страхе поворачивает голову, и — о нет! — на углу дома с высоты третьего этажа на землю летит тело. Душа Чимина, напротив, тянется куда-то очень далеко вверх — подарков на свой день рождения в виде незапланированных суицидников, распластанных в кровавую кашу по асфальту, он не ожидал от слова совсем. Падение видится ему в замедленной съемке — три окна вниз, три долгих этажа до встречи с неизбежной смертью. Все плывет издевательски неспешно, даёт запечатлеть момент, навсегда сохранив этот ужас в своей памяти. Приземление — честно говоря, мало похожее на самоубийственный прыжок в бездну небытия — на ускоренных скоростях, чтобы догнать реальный ход времени на циферблате. Тело в полете выгибается, успевает перевернуться, чтобы спину себе не сломать при падении, и умело группируется, отпружинивая от земли. Подобно резиновому мячу — едва ли не подскакивает, снова ударяется и катится прямиком пораженному Чимину под ноги. Тот не успевает сделать ровным счетом ничего. Подхваченный сногсшибательной силой и не менее сногсшибательным зрелищем, он даже равновесие не удерживает — падает плашмя прямиком сверху, останавливая собой любые разгоны для экстренного торможения. Третий закон Ньютона. Сила действия равна силе противодействия. Провидение. — Блять, — глухо и очень выразительно ругается придавленное под ним тело подозрительно знакомым голосом. — Ебучий Джей Кей, я его нахуй, клянусь, поубиваю к чертовой матери! У Чимина в голове надломленно звенит, в ушах переливается тонкой трелью голос Небес. Может, это он умер? Может, его за компанию просто пришибло, а никто и не в курсе? — Ты ангел? — решает осторожно поинтересоваться Чимин, так и не найдя в себе сил пошевелиться. Вот так жизни и заканчивались — нежданно, негаданно, прямо накануне дней рождений. — Хуянгел, — прилетает незамедлительное в ответ. — Может слезешь с меня уже, идиот? Ладно, у Чимина были весьма романтизированные представления о потустороннем мире, стоит признаться. Наверное, всему виной было христианство с их вознесением всего божественного. Потому что если Чимин и умер, то на том свете его явно не ждали и вот вообще не церемонились. Кому расскажешь — не поверят. — Сам ты идиот, — как-то жалобно бормочет Чимин, но все-таки сползает со смертника. В ушах все так же звенит. Может, он головой ударился? Нет, ну точно ударился, хоть и не болит — потому что тем самым телом, не стесняющим себя в выражениях, оказывается не-Джехва. Не опять, а снова. По лицу — не-Джехва точно, ну вот один в один, да и с воспоминаниями совпадает тоже, только обстрижен больно коротко. — Что ты здесь делаешь? — Чимин в страхе пытается отползти подальше, но тут же сталкивается спиной с холодной кирпичной кладкой стены. Какие там молитвы существовали? Отче наш, изгони дьявола долой с глаз моих! Отче наш, прости, помилуй и благослови! Если таких и не было, то Чимин только что уверовал и придумал. Даже креститься начал, правда в другую сторону. — Окна мою, не видишь что ли? — саркастично выплевывает порядком обалдевший от демонического изгнания не-Джехва. — Вообще-то у меня к тебе тот же вопрос. У Чимина к горлу подкатывает нервный смех — это уже истерическое. Если он не умер, то знает — совсем скоро его сознание непременно отключится, не в силах перенести галлюцинации реальности. Так было всегда, так будет всегда. Кстати, нужно у Джина попросить седативки и посильнее, отличный подарок на день рождения, ему подойдет. Только бы избавиться от навязчивых видений, только бы позабыть это все, только бы отпустить… Неужели он так много просит? Его воображаемый не-Джехва, кажется, это знает. Хотя откуда бы? Но точно что-то чувствует ведь — ссутуливается, режет выжидающим взглядом, пытается собрать безразличную гримасу на лице. Чимин начинает внутренний отсчет. И пять, и четыре, и три, и дв- — Постой, — прерывает безудержный поток сознания не-Джехва тяжелым вздохом. — Давай поговорим. О, ого. Такого перед обмороками Чимин еще не слышал, поэтому приходится поднапрячься, сконцентрироваться и снова зацепиться за осколки дрожащей реальности. Поговорить? Ничего себе. — Поговорим? — он непонимающе моргает, а затем меняется в лице и фыркает. — Ну да, ты еще встречаться предложи. Настоящий не-Джехва так ни за что бы не сказал, мистер Подделка. — Чимин, — не-Джехва снова вздыхает, старательно собирая крупицы оставшегося терпения, распыленные усталостью неизбежного. — Как насчет кофе?

×

Тот факт, что Чимин все-таки не отключается, уже можно считать маленькой победой. С другой стороны, беседовать с персональной галлюцинацией и распугивать окружающих бреднями сумасшедшего — тоже перспектива так себе, на поддержание семейной репутации не тянет. Но он все равно пишет в чат Джину и Тэхёну, что ждать будет уже на месте, потому что в ледяную скульптуру превращаться не планирует. Тэхён тут же извиняется и обещает, что приедет через полчаса — его задержал внезапный Чонгук. Джин, как обычно немногословный в переписках, просто шлет палец вверх. Чимина потряхивает — то ли от холода, то ли от долгого присутствия не-Джехвы, который то и дело подхватывает его за локоть, чтобы не врезаться в фонарный столб или не вступить в лужу. Они молчат, Чимин мысленно пытается перебрать в голове все возможные варианты борьбы с депривацией сна — даже щиплет не-Джехву за ладонь и резко хлопает перед лицом, на что получает измотанный вздох и раздраженное цоканье языком. Чимин не глупый, Чимин все понимает, поэтому больше не лезет и покорно позволяет себя вести к кофейне. Раздумывает над тем, что насколько это, должно быть, странно выглядит со стороны — идущая вперед пустота и безропотно следующий за ней он. Осознание, что это все-таки не пустота, приходит к нему только тогда, когда не-Джехва заказывает им две чашки кофе в круглосуточном Старбаксе у метро. Чимину достается капучино, сам не-Джехва неизменно берет двойное эспрессо. И тогда мозги взрываются, но так и не вырубаются почему-то. Перед ним не галлюцинация, а реальный не-Джехва. Тот самый, который пил его кофе каждый день в больнице. Тот самый, которым Чимин грезил уже добрый месяц, путаясь в бредовых снах. Тот самый, в которого Чимин был окончательно и бесповоротно влюблен. Он едва не орет — сдерживается только потому, что рядом люди и, собственно, самый настоящий не-Джехва. Вот прям за столиком напротив сидит и кисло морщится. Да-да, вот он. Нет, не показалось. Боже, какой же стыд! Чимин ведь реально его изгнать пытался и даже святым распятием побогохульствовал. Матушка Тэ не оценит, не простит. Да и Чимин себя, честно говоря, тоже. — Какое же дерьмо, — не-Джехва кривится, отставляя бумажный стаканчик подальше. — Твой в тысячу раз лучше. Это… Типа комплимент? Что происходит? — Спасибо? — Чимин откровенно теряется. Нет, он слышал конечно, что мечты на дни рождения и Соллаль иногда исполнялись, но чтоб вот так? Он точно не спит? Как много вопросов — охуеть. Еще больше охуеть можно только от мига довольной короткой улыбки напротив. Чимин тянет руку вперед, чтобы в очередной раз развеять навязчивую иллюзию. Не хочет даже допускать, что это с ним и в самом деле происходит. Не-Джехва ловко перехватывает его за запястье — пальцы холодные, но держат крепко. — Прекрати уже, ну, — недовольно бормочет он, скашивая взглядом куда-то чуть выше плеча. — Люди смотрят. Чимину плевать вот вообще, пусть смотрят. Для будущего протокола сошедшего с ума и сосланного в психиатрическую больницу некогда чеболя с диагнозом шизофрении даже полезно будет. — И что? — с искрами вызова спрашивает он. Не-Джехва хмурится, но молчит. — Ладно. — Ладно, — соглашается Чимин, не торопясь высвобождать руку. — О чем ты хотел поговорить? Не-Джехва в момент серьезнеет лицом и кладет их сцепленные ладони на стол. Чимин не сопротивляется. — Каждый раз, когда ты падал в обморок при виде меня, я действительно был там, — просто говорит не-Джехва. Вот четко так, без запинки. Как будто это мелочь сущая, а не весь мир в голове по щелчку пальцев вывернуть наизнанку и воспоминания перелопатить. — Что ты сказал? — Чимин тут же отдергивает руку. Шестеренки в голове крутятся с удвоенной скоростью, аналитические способности работают на максимум, заставляя переосмыслить картину целого месяца, а не одного только дня. То есть, Чимин страдал, Чимин мучался, Чимин сходил с ума буквально, а тут оказывается… Что это все было правдой? Не может быть. — Это все очень сложно, я понимаю, — не-Джехва и сам выглядит напряженным и озадаченным, пытаясь подобрать подходящие слова. — И у тебя, наверное, очень много вопросов, на большинство из которых я не смогу ответить. Поэтому предлагаю задать три любых. На них я постараюсь ответить честно. Нет, стоп, подождите. Так сразу? Чимину нужно мир заново построить, это не за секунду делается. Он хватается за стакан с капучино и выпивает его целиком — действительно дерьмовый. Жжет горло и кислит, пережаренный до ужаса, но в качестве отрезвителя работает на ура. Чимин промаргивается — не-Джехва никуда не исчезает. — Если это действительно правда, то… — он старается вытащить хоть что-нибудь из перенапряженных мозгов. Не-Джехва терпеливо ждёт. Ну почему он всегда сталкивался с ним, когда рядом никого не было? Ни единого свидетеля вообще, который бы поверил, что это не игры разума, а существующий факт реальности? Почему Джин и Тэхён именно в эти моменты не были рядом? В сознании что-то неуклюже ворочается, а потом вспыхивает отчетливо: Хосок. Да, точно, Хосок. С этого было бы неплохо начать. — Если это все — правда, то тебя зовут Юнги? — выпаливает Чимин и почему-то чувствует себя ужасно неловко. — Хосок случайно обмолвился? Все верно, Мин Юнги, — не-Джехва, Юнги то есть, утвердительно кивает и барабанит пальцами по столу. Случайно? Ну офигеть теперь. Это что, получается, Чимину вообще рассказывать не планировали? Намеренно держали в ловушке собственных иллюзий, еще и третье лицо в заговор втянули? Подозрения неприятно горчат на языке. Чимин не хочет дальше рыть, чтобы не разочароваться в построенном воздушном замке окончательно, но спрашивает все равно. Если хочется победить отцовские хитросплетения, то собственные страхи нужно перешагивать смело и без сожалений. Пускай и режет по живому. — Почему сейчас? — голос дрожит кошмарно, вместе с ним — и сам Чимин. — Почему сейчас решил рассказать? — Дело в том, что… — Юнги запинается и прикрывает глаза, намеренно скрывая пристыженный взгляд. Его лицо транслирует ужасную усталость и почему-то — неуловимое сожаление. — Все дело в том, что моя работа не терпит вмешательств извне. И чем дальше и больше, тем становится проблематичнее. Понимаешь? Нет, этого Чимин понять не может. Юнги мог бы сказать все что угодно: начиная от страха совершить ошибку и заканчивая отсутствием какого-либо отношения к самому Чимину, но не это. Работа? Не требует вмешательств извне? Серьезно? Как будто бы Чимин специально ходит по пятам и выслеживает, чтобы чужие планы сорвать. Как будто у него у самого нет ни жизни, ни личных дел, и он только и делает, что следует на поводу одержимой влюбленности. Отчасти правдиво, что же. — Мойка окон нынче переоценена, — хмыкает Чимин на повышенных тонах и скрещивает руки на груди. — Не переживай, тебе несказанно повезло. Я завтра уезжаю, так что больше твои дела попортить не смогу. Он пытается защититься от всего на свете — и от неприятных мыслей, вертящихся в голове, и от чужого назойливого присутствия, и от самого себя. Хорошо было бы, если бы это оказалось сном. Потому что вскрытая правда била куда жестче и грязнее, чем он мог себе представить. Пиздец. Юнги что, так бы его за дурачка и держал, пудря мозги дальше, если бы не та самая дохрена важная работа? Это — обидно и несправедливо. Чимин, может быть, не самый хороший человек на свете, но такого пренебрежительного отношения к себе точно не заслуживает. — Прости, — отрывисто давит Юнги, все еще не открывая глаз — не в силах лицезреть такую жалостливую картину наверное. — Мне не хотелось, чтобы у нас так все вышло. — Знаешь что, — Чимин встает из-за стола и сжимает ладони в кулаки, проглатывая собравшийся ком в горле. — Иди-ка ты нахрен. Казалось бы, чего тут вообще ожидать? Ведь это он сам придумал какой-то образ, старательно дорисовал и вдохнул в него жизнь, наделив симпатичными ему качествами. Не-Пак не-Джехва — Мин Юнги — оказался совсем другим человеком, скрывашимся под личиной чужого имени. Зачем? Это уже неважно. Чимин любил разгадывать загадки, любил налет таинственности, но только тогда, когда это имело для него хоть какой-то смысл. Интрига с Юнги смысла не имела — рассыпалась карточным домиком сразу же, как только подул первый легкий порыв ветра и обстоятельств. Наверное, стоило разочароваться в себе — Чимин закладывал слишком много смыслов, слишком много думал и, как результат, чего-то ждал. Юнги фактически ему ничем обязан не был — ни симпатией взаимной, ни пониманием, ни уважением. Но можно же было отнестись по-человечески? Неужели он и правда так много просил, черт побери? В кармане вибрирует мобильный. Секретарь Юн. Чимину кажется, что за ним привычно следят, и он хочет на этот раз хотя бы намек на взгляд стороны поймать. Но когда оборачивается, то сквозь огромные стеклянные витрины видит, что столик пустует, даже стаканы выкинули в мусор — случайная встреча, мельком проскочившее в огромной череде дней воспоминание. Ничего необычного. Ничего серьёзного. Соберись, Чимин! Юнги ушел, так и оставшись незамеченным. Ощущение — пропало тоже. Чимин выдыхает и поднимает трубку.

×

Джин чувствует себя странно. Он как будто балансирует на грани между хорошим настроением и плохим: с одной стороны — великолепная ночь с Намджуном, с другой — отчего-то сникший Чимин и встревоженный от этого Тэхён. Чимина везде пропускают вне очереди, как какую-то серьезную шишку, стоит ему только показать свою золотую карту — ну прямо ключ в обход нудных очередей на осмотр, таможню и просветку. Его черный чемоданчик — ручную кладь — пропускают просто так, с ним в комплекте. Им же с Тэхёном приходится пыхтеть и вываливать все содержимое рюкзаков, потому что нашли что-то подозрительное. Подозрительными оказываются зиплоки с домашним клубничным вареньем, которые Тэхён незаметно распихал везде по карманам, пока они сидели в кафе и отмечали день рождения Чимина шоколадным чизкейком и бодрящими тройными порциями кофе. Чимин уже тогда был притихшим и потухшим, на разговоры о волонтерстве реагировал с куда меньшим энтузиазмом, а про ЧПвХ или другой какой гениальный план не заикнулся ни разу. Джин вот такое поведение своих тонсэнов считал подозрительным, а не пакетики с вареньем. Зиплоки, правда, пришлось безвозмездно отдать на конфискацию таможенному контролю, потому что те не имели указанный объем до ста миллилитров, а затем еще и успокаивать убитого горем Тэхёна, который по ощущениям не клубнику в сахаре потерял, а родную мать. Потом нужно было всех организовать, собрать и пересчитать по головам. Убедиться, что никого не забыли — их багаж вместе с медикаментами и оборудованием вообще ехал отдельно и обещал быть доставленным прямо к месту месячного жительства, но люди — тоже имели свойство исчезать, выпадать и откалываться от группы. Восемь человек. Они с Тэхёном от приемного отделения, два вирусолога, один иммунолог, один педиатр, один хирург-травматолог и еще — невролог. Набор так-то не самый бедственный, тем более, для волонтерской команды, но все прекрасно понимали, что в ближайший месяц им предстояло играть роли универсальные, выполняяя все и сразу — народу набрали не так много, чтобы делить на сферы по специализации. Чимин шел девятым в роли официального представителя, отвечающего за связи с общественностью. Джин, правда, сомневался, что сам Чимин в тот момент вообще даже за себя мог отвечать, но это лирика. Восемь врачей и один условный менеджер. Да, это совершенно точно не Красный Крест, способный похвастаться целым взводом добровольцев, готовых нести у себя на плечах ответственность за недуги всего мира. Они — никто из них — готовы не были. Их вообще отправляли для галочки и поддержания репутации, надавив на нужные рычаги. Но все до единого планировали выполнить свой долг от и до — не по доброте душевной, а по призванию. Это был тот момент, когда понимаешь, что на целый месяц становишься просто врачом — врачом в самом классическом понимании, даже лекарем больше, потому что лечить придется всех нуждающихся без разбора. В чужих глазах — ты медицинский специалист, надежда, а значит, знаешь все и сомневаться не должен. Протянутая рука вынужденной помощи, вытаскивающая из кошмаров бедственного положения. Джин искреннее надеялся, что им не придется потом давать интервью для городской прессы, где их непременно опишут героями. Потому что героями они никогда не были и мир пока от всех возможных катастроф не спасли. Просто — врач, стоящий на страже человеческой жизни. Просто — тот, чья работа подлатать чужое здоровье, иногда забывая о своем. В этом не было ничего сверхъестественного. Джин вообще считал себя максимально приземленным человеком, а потому собственные поступки до небес не завышал. Он считал себя настолько приземленным, что перед самым вылетом написал Намджуну. Сообщил, что тот оставил у него футболку и авиаторы, но сможет их получить только через месяц лично. Без лишних надежд и обязательств. Просто почему бы потом не повторить, если им обоим понравилось, правда? Намджун ответил, что постарается не забыть и запишет в календарь. Пожелал хорошего путешествия. Сказал, что вещи на самом деле Джин может оставить себе, если захочет. Джин назвал его придурком, который снова что-то выдумал. Намджун услужливо напомнил, что тот ему все еще должен рамен. И, видимо, напомнил прямо ну очень услужливо, иначе как объяснить этот самый феномен, что Джин подумал совсем не о еде? Поразительно, казалось бы, просто виртуальный текст, а столько смыслов и воспоминаний. Но это все неважно. Впереди ждала работа, много работы — он был уверен, что там уж абсолютно точно от Намджуна отвыкнет, подзабудет и от иллюзий привязанности избавится. Короче. Все собраны, все по местам расселись, Чимин даже махнулся своим бизнес-классом с их соседом, чтобы сидеть рядом, но это ситуацию вообще не исправило. Ранее утро. Пять часов в воздухе, заряженные тройной порцией кофеина. Поникший Чимин, так и не выпускающий свой черный чемоданчик из рук. Напряженный ситуацией Тэхён, который по третьему кругу рассказывает о сумасшедшем поцелуе с Чонгуком на крыше собственного дома. О чем думать Джину? Совершенно точно не о Намджуне. Да. Вот вообще не о нем. — Мне не очень хорошо, — сообщает Чимин сразу же, как только разрешают отстегнуть ремни безопасности. — Я отойду ненадолго. Джин запоздало кивает. Тэхён по четвертому кругу бросается в пересказ свидания экспромтом. Никто его не останавливает. — И я смотрю на него, а он остриженный и взъерошенный такой, знаешь, как подбитый воробей по весне. Смотрю на него и думаю — капец, был бы хотя бы лишний час времени в запасе, так я бы… — без умолку тараторит счастливый Тэхён, но почему-то решает резко останавиться. — Хён! Ты постоянно улыбаешься. Что случилось? — А? Что? — Джин аж вздрагивает от внезапного обращения и тут же старательно пытается стереть довольную ухмылку. — Ничего такого, замечтался просто. Ты продолжай, Тэ. — Ну уж нет, — Тэхён настроен решительно, в нем энергии докопаться до правды через край. — Вы будто с Чимом местами поменялись. Ты слишком бодрый для такой рани, я бы даже сказал окрыленный. — Перестань нести чушь, — Джин лениво отмахивается и щурится. — Просто отдохнуть успел. — Нет, это другое, — неотступно спорит Тэхён и неожиданно замирает, округляя глаза. Очень медленно и прицельно направляет указательный палец на Джинову шею. — О боже, хён, неужели… У тебя там… — Что? — Джин панически вспыхивает, прикрывая ладонью кожу. Нет, он же все проверил внимательно, он не мог допустить такой банальной ошибки. Дурацкий Намджун с дурацкими ревизиями нижних ящиков тумбочки его спальни, черт! — У тебя там… — Тэхён делает страшное лицо и прикрывает ладонью рот. — Блять, Намджун не мог, я же говорил ему быть аккуратнее, — уже вслух ругается Джин и лезет в телефон, чтобы открыть фронтальную камеру. — Чтоб я да еще хоть раз… И по интригующей натянутой тишине он тут же понимает, что проебался сам, спалив заодно и контору с потрохами — повелся на такую классическую Тэхёнову уловку, что аж самому совестно стало. М-да. Так тупо он давно уже бдительность не терял. Пора было брать себя в руки, чтобы окончательно репутацию самого разумного не потерять. — Попался, попался, теперь никуда не уйдешь! — торжествующе ликует Тэхён и довольно похехекивает. — Намджун, значит, все-таки, а столько разговоров, столько протестов… — Это было только на одну ночь, — устало выдыхает Джин, принимая поражение. — Нечего там рассказывать, все подходит под цензор девятнадцать плюс, а ты так ликуешь, как будто тебе шестнадцать. Побойся за свою психику. — Еще чего, — фыркает Тэхён и даже бровью не ведет. — Где, когда, как? И нет, подожди, не рассказывай. Сейчас я приведу утонувшего в туалете Чимина. Готовься начинать с начала. Джин даже ничего не успевает возразить. Тэ уносится вперед по салону стремительно, подобно какому-нибудь самолету-истребителю. Видит цель — не видит препятствий. И пропадает на целых десять минут. За это время Джин успевает продумать детальный план экстренной посадки с катапультированием на Луну во избежание нежелательной беседы, возненавидеть Намджуна с новой силой просто за то, что неудачно тогда под руку подвернулся, и даже спланировать террористический акт с взрывом самолета с помощью фольги, пластиковой тарелки и микроволновки. В общем, находит чем себя занять и даже не торопится на пути к уборным, когда все-таки решает проверить своих непутевых макнэ спустя еще минут пять. Удивительно даже, что стюардессы никого на уши не подняли и дверь не выломали. И куда более удивительно, что вся очередь сгруппировалась вообще посередине салона и поближе к хвосту. Приближаться к бизнес-классу и его важным пассажирам не рисковал, видимо, никто. В любых других обстоятельствах Джин тоже не рискнул бы, но сейчас ему никто даже выбора не оставил. — Эй, придурки, — он тихо барабанит по дверной панели и намеренно снижает голос до полутонов, чтобы не создавать лишнего шума. — Чим что, снова спустил в толчок свой новенький айфон? А в ответ — приглушенные звуки возни. Ни единого намека на вразумительный ответ. — Йа, Пак Чимин и Ким Тэхён, прекращайте играть в свои игры, — требовательно шипит Джин и закатывает глаза. — Откройте дверь сейчас же, если не хотите получить по бошке. Снова слышится возня, снова напряженное перешептывание — напуганное Чиминовское гораздо выше такого же напуганного, но Тэхёновского. Да что, черт возьми, успело случиться-то? Всего час же летят только. Джин только открывает рот, чтобы пойти на третий заход — самый праведно гневный, чтоб постыдились неуважению к старшим, — как тут же слышит щелчок замка. Наверное, почувствовали наступающую бурю. Наве- — Вот уж нихуя себе, — в сердцах шепчет Джин, пораженный до глубины души картиной, что озарила его затуманенный подступающим раздражением взгляд. — Блять, боже, охуеть. Он никогда в жизни так много не ругался при тонсэнах. Сегодняшний день можно было официально включать в список редких исключений, когда невозможно ни молчать, ни выражаться цензурно. А по-другому никак просто. Потому что Чимин сидел, боязно поджав под себя ноги, прямиком на унитазе, Тэхён каким-то страшным образом утрамбовался и слился с раковиной, а Джину вообще пришлось втиснуться кое-как третьим сбоку, чтобы тут же закрыть дверь до звенящего сухого щелчка. В черном чемоданчике, раскрытом у них под ногами огромным камнем свалившихся на голову проблем, стройными рядами лежали прессованные увесистые брикеты упакованного белого порошка. Что-то Джину подсказывало — Чимин перевозил не муку, Чимину на день рождения подарком привалила настоящая контрабанда героина. И это был полный пиздец.