на улице разбитых фонарей

×

Проснулись они действительно с первыми лучами солнца. И не потому, что практически сразу же, как только оно коснулось своим рыжим разлапистым светом растрескавшейся земли, на всю часть затрубил незабываемый сигнальный рёв, а за окном даже издали чувствовался активный топот четырех десятков ног. И даже не потому, что эти четыре десятка ног огибали широким кругом всю территорию в качестве утренней пробежки, минуя то самое здание, отведенное под временное проживание волонтерской команды. И совсем не потому, что следом за разминочной трусцой полился нестройный ход сиплых ото сна голосов, горланящий что было духу национальный гимн. Нет, вот вообще не поэтому. А потому, что у них все еще не было занавесок, а окна выходили прямиком на Восток: полный обзор изломленной кривой линии горизонта, ровных бетонных плит плаца с прилегающими к ним административными постройками, куцых кустов где-то там на фоне прорытых холмов, и — разбитая усталость. В их комнате за ночь стало нестерпимо душно — открывать окно они не стали, чтобы Тэхёну не дуло прямо в затылок, по итогу на утро заработав по ватной голове на брата и такому же опухшему лицу в комплекте. Два по цене одного — не стесняйся, разбирай! Первый день (если его можно было таковым считать) начинался просто волшебно. И если бы не возложенная на плечи ответственность и общий обязательный план, то Джин на этом бы и закончил. Желательно — прямо домой, чтобы все нелепым кошмаром перетруженного сознания оказалось, по обстоятельствам — просто дополнительными часами сна хотя бы. Но не тут-то было. Первый день в волонтерском календаре отвели на ознакомление с окрестностями и обустройством полевого санитарного пункта — оборудование прибыло еще вчера, а настраивать и устанавливать его нормально, конечно же, никто кроме них не собирался. И да — экскурсия. Честно? Джин бы с удовольствием остался лучше здесь, на островке родной стихии, где порядки были хоть и чужды, но проговаривались на понятном языке. Тем более, в санитарном крыле те самые порядки условно заканчивались, а начинались — уже совсем привычные, собственные. Нормальные. А тащиться на экскурсию, потому что типа главный и знать все должен? Ну, хотя бы с Чимином. Тэхёна оставляли здесь, мол, не по статусу — Джин даже попробовал бы попросить и поменяться, если бы вчера не пообещал Кончолю. И кто его за язык дернул? Стресс, наверное. Все идиотские поступки были так или иначе на нем завязаны, а уж вчера — ну прямо фонтан и апогей, обиженным не ушёл никто. — Не-Джехву все-таки зовут Юнги, — под ухом доносится жужжащий бубнеж сонного Чимина. Они плетутся поближе к парковке, успев даже по дороге выловить перекус — спасибо большое остальным, кто не поленился вытащить себя из постели и сходить на нормальный завтрак. Ну, подсушенная овсянка на воде — почти то же самое, что и разжиженный злаковый фитнес-батончик. Если на жизнь смотреть позитивно и оптимистично, то есть не так, как Джин сейчас. — Стой, я где-то уже слышал такое, — Тэхён задумчиво хмурится и поправляет солнечные очки на переносице. — Ты разве не говорил об этом раньше? — Это… Это было вольное предположение, — Чимин кисло кривится, потряхивая в руках термосом с остатками заварного кофе. — Как оказалось, с воображением и психикой у меня все в порядке, спасибо, что верили в меня! Нихрена это не галлюцинации, ни одна из — все правда. Он сам подтвердил. — А он-то был настоящий? — саркастично тянет Джин. — А то, знаешь, я тут недавно Начало вспоминал, там были сны во снах. На самом деле, после вчерашнего такие вопросы немного неуместны, потому что семь килограммов героина под матрасом и за дверью, запертой на ключ, сами за себя говорили прекрасно — Джин не трогал, но видел собственными глазами. Раз уж это стало для них реальностью, то таинственный неудачный любовник Чимина — почему нет? Да, вполне себе существующий. Такое можно было легко допустить. Джин бы даже не удивился сильно, просто сейчас особо не находился в настроении, располагающем к теориям заговора. Не в полшестого утра, когда спал от силы часа четыре с половиной, а нервов умотал на ближайшие лет пять, а то и все десять. — Конечно настоящий, хён, — не понимает шутки возмущенный Чимин. — То, что вы его не видели его, не значит, что… — Стоп, — во второй раз останавливает их маленькую процессию провожающий Тэ. В глазах снова зажигается нездоровый блеск, и, о нет, только не это! Только не ЧПвХ. — Значит ли это, что мы подтвердили связь с Чонгуком и Хосоком и нашли страшного большого босса? Сам подумай, та вечеринка на Хэллоуин, ты в танцевальной студии, потом Гукки на крыше с умопомрачительным поцелуем, Юнги твой — с крыши без него… — Юнги — не мой, — сухо отрезает Чимин и откашливается. — И, кстати, он мне больше не нравится. Я еще никогда и ни с кем не чувствовал себя настолько униженным и обманутым. Блять, ну какой же говнюк, а! И все из-за работы, видите ли, нет, ну не херня ли? — Херня, — тут же соглашается невозмутимый Тэ-Тэ. — Мог бы и просто сказать так же, как Чонгук мне. Но, знаешь, от этого вопросов меньше не становится. Чем они таким связаны-то? Гукки много раз подчеркивал, что не криминал, но опасное. Если легальное, то зачем скрываться? Джин, слушающий вполуха и все еще свои мыслительные процессы подгружающий, в подробности особенно старается не вдаваться. У него сейчас и без того внутренние весы списком дилемм перегружены, чтобы в тонкости с деталями вникать — а голова, как назло, просыпаться окончательно отказывается. И все же — он мягко сжимает Чимина за плечо, потому что неосознанно чувствует, что тому требуется поддержка. Тот за последний месяц и правда здорово успел намучиться: все видения не-Джехвы-говнюка-Юнги казались совершенно нелепыми и фактом реальности никем из них всерьёз не воспринимались, а тут — все сразу. И это после изнурительного месяца жизни на грани несуществующей шизофрении, да-да. Судьба, видимо, решила их нашинковать на бульгоги да потоньше. Другого объяснения просто не находилось. — Стоп! — в третий раз буксует Тэ, перерезая раскатисто чуть ли не музыкальным звоном. — Да ну нафиг! — Айш, ну что там еще? — Джин мрачно жмурится и прочищает ухо. — Если это снова про вашу очередную конспирологическую схему… А ведь им осталось всего каких-то шагов десять до места встречи с Кончолем — его присутствие пока замечено не было, поэтому Джин наивно надеялся, что после скорого прощания с Тэ-Тэ они с Чимином смогут провести пару минут в тишине и поймать остатки хоть какого-нибудь дзена. Впрочем, когда в последний раз имели значения его желания? Лучше не пытаться ответить. — Там Пепетта, — Тэ ошарашенно таращится на окно административного корпуса и едва ли не тыкает пальцем. — Я эту курочку из тысячи узнаю! — Чего? Теперь им точно нужна остановка и пауза, потому что Джин теряется и откровенно не понимает, но послушно поворачивается в указанном направлении, чтобы присмотреться. Темный прямоугольник, обнесенный облупленной белой рамой, никаких куриц и Пепетт не показывает. Вот вообще никаких птиц, даже не близко. Вместо этого Джин видит отчего-то кажущийся знакомым широкий разлет рельефных плеч и крепкой спины, облаченный в стягивающую спортивную футболку. В голове вспыхивает ярким мазолящее память дежавю. Намджун. Джину становится жарко и одновременно с этим — неудобно до того, что аж шея нездоровыми пятнами покрывается. Это ж надо было так с ума сойти, чтобы в любой спине, необделенной выдающимся приятным визуалом, видеть именно его! Не то чтобы их секс можно было назвать самым лучшим и крышесносным на всем целом свете, нет — такую реакцию это вызывать не должно. Не должно, но вызывает почему-то. Пиздец. Наверное, вся суть пряталась в том, что до Намджуна у Джина давно никого не было, и то самое «охуеть как мне хорошо с тобой» он испытал только позавчера — перед роковым прыжком в адскую клоаку командировки в Бангладеш. Да, наверное. Все так и было. Сейчас стоящий в окне солдат обернется, Джин увидит совсем другое лицо, и его сразу же отпустит. Он сможет разрушить эту клятую иллюзию под названием Намджун! И ведь в этот раз Джин даже о нем не думал, мыслью не ускользал никак, просто оно взялось из ниоткуда и торкнуло сильным толчком под ребра. Перевернулось, дрогнуло и унеслось куда-то, а потом вернулось, чтобы забиться ещё сильнее. Что это? Свежие воспоминания? Ну не мог же Джин настолько впечатлиться, чт- — Доброе утро, доктор Ким! — бодро зовут голосом вчерашнего Кончоля со спины. — Я здесь! Джин дергается, оборачивается. Действительно — Кончоль собственной персоной, уже даже на водительское залезает и машет приветливо, подзывая к себе. — Здравствуйте, подполковник, — Джин запоздало отвечает коротким кивком и идет к внедорожнику последним, игнорируя встревоженные лица тонсэнов. Нет, он совершенно точно не готов объяснять. Не сейчас. Джин не сдерживается — напоследок бросает короткий взгляд через плечо, но в окне никого не видит. Ни куриц, ни спин, ни Намджунов. Иллюзия разваливается сама собой. Интересно, возвышенные Чиминовы мечты о взаимном и прекрасном заразны? А то Джин, кажется, подцепил немного воздушно-капельным — не заболеть бы только до расшатанных нервов. Потому что макнэ могли позволить себе влюбиться. А у Джина — хлипкая корзина, переполненная нестиранными проблемами, и работа с карьерой. Он жизни спасает, других лечит. И никогда — не влюбляется. Тем более, в Намджуна.

×

В Унчипранг они не заезжали, но мимоходом промчали мимо окраин. В столбах сухой пыли дрожали силуэты нагроможденных друг на друга палаток, истошные вопли голодных детей прорывались сквозь тонированные стекла внедорожника и очередной круг эксо — на этот раз Кончоль выбирал сам, поэтому у них играл относительно свежий LOVE SHOT. Джин старался не только не думать о Намджуне, но и не думать вообще — не цепляться вниманием на грязное тряпье, висевшее бесформенными мешками на исхудавших телах, и на клоки сваленных в грязи волос на немытых головах; не проникаться сочувствием в сожалеющих отчаянных глазах, обращенных в сторону плывущего по пересеченной местности автомобиля; не представлять все те кошмары, которые во время гонений испытали беженцы Маньямы. Главное — не терять фокуса. Не взваливать на себя больше, чем можешь сейчас потянуть — визит у них только завтра. А значит, можно и отложить. Городок, расположенный неподалеку от зашоренного крошечного аэропорта, в который они прибыли вчера, рос не вширь, а ввысь. Дома стояли друг к другу плотно, надстроенные этажи пестрели фанерами и разномастными кусками шифера; над головами на веревках, протянутых через тесные улицы, висело мокрое белье, отдававшее хлоркой и дешевым мылом. Белого здесь Джин не видел в принципе — все, что когда-то имело этот цвет, становилось неизменно выцветшим желтым. Беженцев, которым здесь были не рады, не пускали внутрь и старательно гнали — в основном, городок существовал только из-за военных баз, разбросанных неподалеку, и стоял на двух фабриках. Одна обрабатывала хлопок, вторая — занималась электричеством. Спертым воздухом дышать с каждым шагом в гору становилось все тяжелее — объемные шарфы, обмотанные вокруг шей, давили на плечи и защищали от песка, но никак не от стоящего вокруг смогового зловония. Несмотря на то, что городок прятался среди скалистых холмов, ветер здесь гулял сумасшедший. От стоявшей жары не спасали даже редкие деревья, которых здесь было так мало, что каждое из них казалось настоящим чудом. Тонкие, жилистые и иссушенные, они разительно отличались от тех красот природы, которые видел Джин, до командировки виртуально исследуя обстановку в Бангладеше. Здесь, на самом юге, казалось, боролось за выживание каждое существо — боролось с отчужденностью, с жестокостью климатических условий, с молчаливым безразличием и беспощадной неприветливостью. По улицам струился мусор: смятый пластик, сорванные бумажные вывески, пустые консервные банки — все это непременно попадалось под ноги, как бы напоминая одну простую истину: Оставаться настороже, держаться начеку. Они и оставались, держались — Чимин вот буквально цеплялся Джину за локоть, а Джин едва ли не терся боками с Кончолем. В короткие остановки на передышку делали перерыв на воду — только фильтрованную, разумеется, а лучше трижды, чтобы точно. Если многие говорили только о возможности грядущего апокалипсиса, то Джин думал, что он уже наступил. И они оказались в самом его эпицентре. Из полезного они узнали лишь то, что за закупкой дополнительных медикаментов нужно было двигаться дальше на Север — аптек здесь не существовало в принципе, жили на гуманитарной помощи. Зато в баре наливали круглосуточно, а тем, кто с погонами — вообще бесплатно. А еще — электростанцию, оказывается, держала дочерняя компания, пренадлежавшая «ТуПак групп». Таким образом они выражали свое международное сочувствие бедствующим содружественным странам. После семи килограммов героина — ну кто бы сомневался, ведь правда? — Не хотите стать нашими судьями? — Кончоля, кажется, единственного окружающая среда не напрягала — он здесь базировался уже несколько лет и попросту привык. — Что, простите? — сопящий Чимин вваливается в салон с оглушающим хлопком дверцы. Джин с облегченным полустоном наклоняется к продувающему кондиционеру. Пропотевшие и уставшие, они сейчас соображали едва — хотелось в душ и спать в прохладной постели, но все это осталось в далеком Сеуле, а до нынешнего отбоя оставалось еще целых семь часов. Семь часов. Двадцать — дней до возвращения домой, если все хорошо пойдёт. — Соревнования завтра, — услужливо подсказывает Кончоль, включая неизменный репертуар эксо, который они по дороге сюда уже успели прослушать по кругу раза три. — Мы в этом совершенно ничего не понимаем, подполковник Ли, — Чимин разводит руками и смотрит на Джина. Ждёт авторитетного мнения. — Боюсь, что завтра у нас не будет времени, — устало улыбается Джин и коротко кивает. — Первый визит в лагерь. — Для этого не нужно ничего понимать, там все просто, — начинает уговаривать Кончоль, но тут же прикусывает язык. — Ладно, неважно. Вы и правда заняты. Джин почему-то чувствует себя неловко. Он хотел бы помолчать, но в этой грузной тишине комфортной статики не ощущает, а потому старается собраться с мыслями. Связи — да. Им нужны были связи. — Что там с вашим генералом Мудаком? — выжимает он, откручивая крышку от бутылки. — Полковником. Он полковник, — тут же почему-то поправляет Кончоль, каменея лицом, но практически сразу возвращается к привычному непринужденному состоянию. — О, поднял всех ни минутой раньше восхода солнца! И настоял на том, чтобы отчетное мероприятие провели как можно быстрее. Дела, мол, срочные тут, а моим парням что! Даже не подготовиться толком. — Какой наглец, — понимающе тянет Джин. — Боитесь, что ваши проиграют, Кончоль? Тот прошивает твердым взглядом мыльный пейзаж за окном. Едкая уязвленная ухмылка, поддетая рассеченным шрамом, не сползает с его лица. — Никак нет, доктор Ким, — он качает головой и хрипло отсмеивается. — Там три этапа. Командный, индивидуальный и один на один. В первом — захват вражеской базы, во втором — каждый из четырех выбранных участников, кроме командующего, соревнуется в категориях скорости, силы и меткости. А в последнем буду я против нашего любимого начальника. — Да что вы, — Джин приподнимает брови и деланно вздыхает. — Тогда на последний мы постараемся успеть. Он когда, к вечеру? Кончоль ощутимо воодушевляется. Настолько, что поддает газу. Снова играет LOVE SHOT. Джин снова старается не думать. Он, на самом деле, терпеть не может все эти показательные шоу, в которых отчетливо читается стереотипный выпендреж и откровенное самолюбование. Но, может, это и правда хороший способ хоть ненадолго отвлечься? — Сразу после стрельбы по мишеням, — с энтузиазмом прилетает от Кончоля. — Обещаю, я покажу себя в лучшей форме. — Не стоит этого обещать мне, — отмахивается Джин, хмыкая. — Вашей команде нужнее. — Ну что вы, — тут же спорит Кончоль. — Ваше присутствие, доктор, уже стоит моей победы. Чимин на заднем сидении давится и задушенно кашляет. Старается не таращиться, потому что в зеркало заднего вида за ним наблюдают внимательные горящие глаза Кончоля. Джин только качает головой и смеется. Такой бравады он не слышал уже давно — со времен первого курса медицинского, наверное, когда бывшая клято обещала хранить ему верность, но на самом деле спала с атлетом из Сеульского Национального. И все-таки — даже на этой проженной умершей земле попадались удивительно живые люди. Кончоль казался как раз именно таким — простым, отчасти беззаботным, но живым. Избегал формальностей, жаловался на бытовые проблемы, в целом создавал впечатление нормального парня — никак не подполковника спецназа в области антитеррора, которым по званию являлся. И все-таки — Джин так и не смог выдохнуть спокойно до самого вечера. Потому что, помимо прошлых забот, у его тонсэнов появилась очередная тема для судачества — нераскрытый еще во время полета вопрос с Намджуном забыли, на горизонте теперь был Кончоль. Кончоль, который в мыслях совершенно не задерживался, подобно ветру: в одно ухо влетал, в другое — вылетал восвояси. Не цеплял совершенно, не опускался на глубину, но отвлекал. И Джина, и Чимина, и Тэхёна. И это было хорошо.

×

— Почему на беге — я? — Хосок садится не на прохудившийся диван и даже не в старенькое кресло, пристроенное напротив кабинета, за которым работал Намджун, а прямо — сбоку на стол, заставляя Чонгука мягким пинком чуть подвинуться. С другого боку пристраивается зашедший следом Юнги — наличие мебели ими всеми упорно игнорируется не потому, что брезгуют, а потому что надо поближе к Намджуну, а то вдруг подслушивают. Да, ушей и глаз здесь действительно было много. — Нет, ну если хочешь, то поменяйся с Чонгуком, — Намджун жмет плечами. — У него армрестлинг и метание снаряда. — Да вы издеваетесь, — Хосок не жалуется, но жалуется. Обидно, что их всего четверо — так бы можно было хоть какую-то опцию по смене позиций придумать, да такую, чтоб Хосок издалека координировал всех, и, нет, совершенно точно не бежал спринт по жаре. — Пришёл мой час, — замогильным голосом скрипит Юнги, чиркая для пущего устрашения зажигалкой — только почему-то попадает не в Хосока, а маячит перед глазами Намджуну. — За все то время... Месть будет сладка... Намджун глубоко вздыхает и с хлопком закрывает крышку ноутбука. Поработать сегодня нормально и по сути до послезавтра все равно не удастся, потому что до смешного — нужно распланировать стратегию по захвату Кончолевой базы. Дело особенной важности. Номер один! Детский сад. Ситуация трехлетней давности повторяется почти покадрово: в этот раз, правда, с одним небольшим изменением — у Юнги под боком устраивается Пепетта и начинает полюбовно тыкаться клювом тому в бедро. Внимания хочет, наверное. — Могу еще предложить поменяться со мной, — Намджун жмет плечами и откидывается на спинку жесткого стула, лениво прикрывая глаза. — Уверен, вы все не против надрать ему задницу. — Не-не-не, — Хосок отрицательно мотает головой. Он против Кончоля один на один? — Ни в жизни. Предоставлю эту честь тебе. — Могу прострелить ему колено, когда пойдет этап снайперки, — услужливо предлагает Юнги. — А я бросить что-нибудь потяжелее, — соглашается Чонгук. — В прошлый раз он после окончания в тебя метнул нож! Я считаю, мы имеем полное право! — Кончоль всегда был своеобразным, но мы так делать не будем, — задумчиво рассуждает Намджун и трет предплечье с внешней стороны — именно туда его и задело злополучное лезвие, оставив тонкий шрам на коже. Было неприятно. — Он любит действовать исподтишка, а потом делать вид, что не при делах и случайно! — медленно закипает Хосок, потирая затекшие ладони. — Знаешь, что он мне сказал вчера? Что доктора, прибывшие на базу парой часов раньше нас, уже на его стороне. — А ты что, надеялся на бесплатную прививку от бешенства? — поддевает неизменно саркастичный Юнги. Пепетта согласно квохтает. — Это на случай, если они кусаться будут? — вкрадчиво интересуется Чонгук и щурится, посмеиваясь. — Тогда мне тоже надо. — Ой, идите вы, — беззлобно шипит Хосок и складывает руки на груди, тупо уставившись на отклеенные обои в углу. — Просто разве не в тот раз, когда им с Джуном обещали повышение, он тоже всех, кого только можно, настроил против, поэтому я подумал… — Все будет нормально, Хоби, — Намджун мягко улыбается и похлопывает его по коленке. — Волонтеры уж точно никак не помешают. А с семьсот седьмым я уже давно оборвал связи. — Да знаю я, — Хосок вроде бы расслабляется, но все равно чувствует внутреннюю взвинченность. — Все равно такое странное ощущение почему-то. Казалось бы, ну мелочь сущая — соревнования! Но Кончоль… В прошлый раз они его здорово недооценили, он знал толк в мастерстве вставлять палки в колеса. Могло ничего не произойти. А могло — все и сразу. Сейчас, когда они стали еще лучше, чем были — в разы опытней, насмотренней, сильней — не становилось легче, а только все усложнялось и запутывалось. Тревожное предчувствие не покидало: Хосоку казалось, что внутри все будто бы сжалось от напряжения, группируясь в защитную стойку — мурашки то и дело вспыхивали на спине и сползали вниз по рукам, заставляя фокусироваться на проблеме в десять раз больше, чем она того стоила. Ну мелочь сущая — соревнования! Что вообще могло пойти не так?

×

Джин действительно освободился раньше — просто потому, что все нужные приготовления вчера они закончить не успели, поэтому ознакомительный первый визит в Унчипранг отложили еще на день. И, хвала небесам, время на этот раз пролетело настолько незаметно и неплохо, что всем им стало бы как будто бы даже полегче. В части царила относительная тишина. Относительная — все движение происходило на противоположной стороне армейской территории, где находился полигон. Джин еще там не бывал, но с самого утра слышал доносящиеся звуки глухой стрельбы, а в небе замечал столбы разноцветного дыма — опознавательные знаки команд, участвующих в групповом этапе. Команде Кончоля достался зеленый, его противникам — фиолетовый, но такой глубокий, что почти черный. Джин отлично успел рассмотреть оттенок последних: его над головой было так много, что даже в какой-то момент показалось, что он перекрыл обзор на грузные местные облака. Неужели дождь? В первом этапе Кончоль проиграл — это стало понятно уже к обеду. Не то чтобы Джин сильно интересовался, но где-то в глубине души снова словил сочувствие. Каждому хоть раз в жизни хотелось одержать победу над раздражающим мудачеством со стороны начальства. Но — мир несправедлив. Они закончили прямо под окончание второго этапа — заглянувший посыльный от Кончоля заявил, что они возились уже с меткостью, так что сейчас появился отличный шанс присоединиться. По вышколенному лицу сложно было угадать возможный исход и общий настрой, но Джину все равно удалось поймать сожалеющие нотки. Неужели… И второй этап тоже? Странно получается — Кончоль вчера буквально лучился уверенностью. Необоснованной, видимо. Ему, впрочем, до этого всего как до луны — далеко, неважно, да и не очень-то, честно говоря, хочется. Но Тэхён и Чимин уже умотали далеко вперед, поэтому идти все-таки надо. Джин успевает подойти к тому моменту, когда от индивидуального этапа остается только стрельба с километра — Тэ увлеченно показывает дальние невидимые точки на нагорье, уходящие в линию горизонта, Чимин поддакивает и тычет в сторону противоположных от них мишеней — на жестяных огромных листах вырисован круг с жирной красной точкой по центру. — Пристрелка, — командуют в рацию. — Команда А, принято, — сразу же откликаются в ответ. — Команда Б, готов, — вторят ровно следом. А Чимин почему-то замирает и закусывает губу. — Что-то не так? — Джин осторожно касается его плеча и наклоняется поближе, чтобы через возбужденный гул голосов расслышать ответ. — Голос как будто бы знакомый, — неуверенно шепчет Чимин, теряясь в гудящем шумном потоке. Забавно и неясно. С чего бы? Они, кажется, ни с кем здесь еще, кроме Кончоля, и не общались толком. — Показалось наверное! — орет Тэхён, и вместе с ним орут все остальные, потому что дают отмашку на первый пробный выстрел. Снайпер команды А лишь только задевает мишень, его противник — безбожно мажет, даже не проходясь по краю. — Отыграемся! Давай еще раз! — кричат радостно вокруг. Потому что Б — и их командующего Мудака — кажется, здесь не любит никто. — Но разве у них есть шансы? — уточняет на всякий случай Джин, стараясь не только в общую атмосферу влиться, но еще и подзависшего Чимина отвлечь. — Там вроде какой-то спорный момент был, когда они спринт бежали, — подхватывает Тэ-Тэ, ну кто ж еще — все слышит, все видит, сразу же становится в курсе событий. — К тому же, третий, вроде как, весит больше всех. Но это неточно! Снова дают отмашку. Снова ревет толпа, с замиранием сердца ожидая результата. Джин в этом реве теряется, но не тонет, а плавает просто, как будто бы растворяясь — все мысли прочь, все внимание к шоу. Первый от А отстреливает чуть ниже края второго внешнего круга. Все хлопают — отлично, так держать, красава! И они вроде хлопают даже тоже, но потом — потом понимают, что зря. Потому что пуля команды Б, преодолев звуковой барьер, как в масло прошивает центр едва ли не с геометрической точностью, хоть рулеткой по сантиметру отмеряй. Со всех сторон сыпятся возмущенные оскорбления. Небо красится в фиолетово-черный. — Позеры, — хмыкает Чимин. Джин не может не согласиться.

×

Зрители собираются в сбитый замкнутый круг, чтобы ничего не пропустить. Они оказываются в последних рядах, и потому все зрелище практически пропускают, улавливая лишь кусками, когда обзор нормальный открывается. А открывается он примерно так же, как сраные золотые снитчи из Гарри Поттера — под конец. Все происходит слишком быстро, размазанными картинками из какого-то особо бюджетного и явно остросюжетного боевика: Джину удается едва отличать фигуру Кончоля от генерала-Мудака лишь только из-за разницы в росте — Кончоль на полголовы ниже, но по телосложению чуть шире и крепче. И бьется он, надо признаться, куда жестче и отчаянней. Ну, то есть, Джин от первого прилетевшего удара в челюсть бы уже видел десятый сладкий сон так точно. Генерал-Мудак, напротив, кажется более сосредоточенным и движениями не мельтешит, а действует отточенно и с какой-то едва уловимой грацией. Его удары как будто бы острые сами по себе, он даже не использует ножа: Кончоль старается бить только им, но рассыпается, слишком себя разбрасывая и растрачивая. Генерал-Мудак напор выдерживает — спустя пару жалких минут нож из рук Кончоля парой быстрых и метких движений отлетает куда-то далеко в пыль, оставляя на вооружение только кулаки. В подрагивающем мареве Джин от любопытства даже щурится, вытягивает шею, чуть приподнимаясь на носках — и только сейчас замечает, что, как завороженный, не может отвести глаз. И не с Кончоля. В сумерках ни лиц, ни их выражений не видно совсем, и это похоже на какой-то странный диалог двух теней. Немой театр. Только та, что не Кончоль, очевидно ситуацию контролирует и ведет — это становится понятно, если не пытаться сконцентрироваться на каждом ударе ожесточенной борьбы, а посмотреть будто бы сверху, как на расклад шахматных фигур на доске или карту местности с расставленными стратегическими фигурками. Джин не знает, есть ли здесь в принципе понятие какой-нибудь харизмы, но если и есть, то это — она. Потому что он, по жизни избегающий насилия, ловит себя на мысли, что заслуженно. Что генерал-Мудак, несмотря на все описанные Кончолем ужасающие личностные и профессиональные качества, действительно достоин этой победы. И, кажется, был достоин с самого начала — с самого начала вел какую-то, ясную только ему одному, игру. Не настаивал, не красовался своей силой, дал Кончолю выступить вволю, чтобы тот вымотался, а потом — начал уверенно наступать, оттесняя к самому краю, очерченному тусклым белым. Шаг за шагом. Удар за ударом. Осечка. Твердым носком высокого ботинка под колено до рваного хруста. Будто это целая цепочка — отлаженная система, напирающая и неизменно поглощающая, сколько бы ты ни сопротивлялся. Кончоль оказывается загнанным в угол, ловушка проста до изящества: сзади, у самых пяток, жмет та самая ограждающая линия, за которую нельзя заступить; впереди и со всех сторон — неумолимой скалой нависает беспощадный противник, давящий одним своим присутствием. Снова шаг — последний. Снова удар — наотмашь в солнечное сплетение, лицом в стоптанную пыль. Снова — противный хруст. Джину становится жутко до того, что от этой картины стынет кровь в жилах, а от нервов даже неприятно перетряхивает. Потому что — настоящий тупик. Кончоль так и блистал живыми эмоциями, от начала до конца — торжественностью, непонятной обидной яростью, скопившейся агрессией, горящим желанием победить. Генерал-Мудак — нет. В нем не было ничего, кроме холодного фокуса; ни единого настроения горячего и азартного сердца, которым так и изливался Кончоль. В нем не было ни боязни, ни волнения, ни возбужденного напряжения. В нем циркуривал лишь мерный расчет, и — равнодушие. Да, это было безразличием. Наверное, считав эмоции подавленного Кончоля, что так и валили через край, захлестывая огромной волной целиком, Джин смог наконец понять, чем же так пришибло окончательно, что невольно опускались руки. Нет в жизни ничего страшнее, чем равнодушие. Когда ты понимаешь, что человек напротив не чувствует к тебе ничего, то это превращается в диалог со стеной, со стеной удручающей и будто бы надменной в своей холодности даже, потому что хочется доказать что-то, а ей — абсолютно все равно. Генерал-Мудак был таким же. Не человеком, а скорее предметом неодушевленным. Память удачливо подкидывает — все верно. Первый уровень секретности, служба правительству. И убийства. Наверное, убивал он с таким же хладнокровием и беспощадностью, как принимал победу — в полном безропотном молчании, нависшим опасной ледяной глыбой над головой. Наверное, таких людей за людей в принципе считать и не следовало — они уже ими не были. Их тренировали, натаскивали как служебных собак, чтобы без колебаний жать на курок, не задумываясь ни на секунду над тем, что они обрывают чью-то драгоценную жизнь. Потому что жизнь — любая жизнь — это и правда сокровище. Кончоль утирает разбитый нос рукавом и очень нелестно плюется оскорблениями в спину — ему обидно, Джин понимает. Ему обидно, потому что изначально они играли в эту игру на разных уровнях: Кончоль бился физически и с сердцем, а его ненавистный оппонент — атаковал психологически, мозгами, да так незаметно и искусно, что даже слов не понадобилось. Толпа не расступается, держится крепко — традиция круга почета с подоженными хлопушками светящихся искр должна соблюдаться, а проигравший — принять поражение с достоинством. — Охуеть, — выдавливает пораженный Тэхён, когда фигура генерала-Мудака подает руку униженному Кончолю, чтобы помочь ему встать. — Интересно, у него вообще изначально шансы были? — тихо интересуется Чимин, наблюдая за тем, как победившей команде раздают по праздничной хлопушке. — Не думаю, — бормочет Джин и действительно в это верит. — Он слишком много надеялся, но это все равно как-то жестоко, — Тэхён ведет плечом. — Мне даже стало… — Победитель соревнований — команда Б! — гнусавым, но громким голосом объявляет собравшийся Кончоль по центру. — Отделение двадцать три С семьсот седьмого отряда специального назначения по борьбе с международным террором рада принять даерена Ким Намджуна и его команду в своих стенах, принимая честно заслуженную и показанную делом протекцию. Полковник Ким Намджун, значит. Отлично, теперь они по имени знают, кого стоит избегать. — Ну, пойдем отсюда, — Джин хлопает все еще не отошедших от зрелища тонсэнов и пытается выскользнуть из толпы. В их же интересах лечь сегодня пораньше, потому что завтра железно — Унчипранг и никаких отговорок. Тэхён, кажется, хочет что-то возразить — выразительно приоткрывает рот даже, но: — Сила в единстве! — раздается оглушительный рокот, все вытягиваются и отдают честь. Небо разрывается яркими вспышками от хлопушек. Лица победивших заливает яркий свет, прорисовывая на подкорке Джина застывшие безразличные гримасы. Ему глаза в глаза смотрит Намджун. Трогается лёд. Растапливается, испаряясь мгновенно. А Джин, кажется, проигрывает еще хуже Кончоля — он не оступается, не заходит за край случайно и даже не держит оборону. Сердце у него разламывается и крошится в порошок по секундам, ухает с медным эхом в ноги и обратно не возвращается. Во взгляде напротив Джин считывает удивление — неподдельное и совершенно искреннее. Первая эмоция за весь третий этап. Первая — и лучше бы ее не существовало никогда. И Бангладеша всего тоже. Кажется, даже уши закладывает, стоит вокруг какой-то неприятный до противного писк, как заевшая игла на патефонном проигрывателе скрипит по винилу. — Х-хён, там Юнги, — Чимин во всех разлитых по небу тёплых искрах выглядит смертельно бледным. — Скажи, что тоже его видишь, тот, что слева и самый низкий среди них… Под горлом бьется пульс. Намджун-Намджун-Намджун. Набатом заполошно прям через барабанные перепонки в мозг. И дышать тяжело, и стоять приходится из последних сил, и держаться даже не за что. Слога два, а смыслов, все-таки к сожалению приобретенных и оформившихся уже — миллион. Нам-джун. — А рядом с Хосоком — мой Гукки, — как-то на тон выше обычного добавляет Тэхён и смеется. И вот почему-то выглядит совсем не удивленным на их общем фоне. Так, с легким налетом сюрприза разве что. А у Джина — руки трясутся. И, честно говоря, ему сейчас вот вообще похеру, какой из них самый низкий Юнги, а где — Хосок и Чонгук. Потому что Намджун. Здесь. Стоит за метров десять от него и режет без ножа прямым взглядом из-под полуопущенных век. Потому что Намджун и есть — тот самый равнодушный не-человек, а совсем не простой добродушный работяга и умелец на все руки. Потому что Намджун — тот самый Намджун, который брал Джина в его же квартире, — на самом деле убийца. Первый уровень секретности. Правительству служит. И Кончоль ведь оказывается даже прав. Потому что, ко всему прочему и многому, что сейчас взрывается у Джина в голове, никак не складываясь в цельный паззл, Намджун совершенно точно — последний мудак.