на улице разбитых фонарей

×

У Юнги на сегодняшний остаток вечера были свои планы. Первым делом обязательно следовало проверить лодыжку Хоби — практически у самого финиша ему под ноги кто-то пнул камень, о который тот имел неудачу споткнуться: в отчаянном желании первым пересечь долгожданную черту, он здорово навернулся и коснулся полоски вытянутой ладонью, что вызвало целый шквал вопросов и возмущений со стороны команды Кончоля. И этот инцидент мог еще показаться простым совпадением наравне со спутанными координатами местоположения их собственной базы во время командного этапа, безусловно. Но следующий, с расшатанной половиной стола со стороны Чонгука во время армрестлинга, который больно наподдал ему прямо под локоть и оформился внушительным синяком, уже не вызывал никаких сомнений. Кончоль пошел по пути хитрых уловок — таких скользких, что их все можно было списать на банальные обстоятельства. Даже косвенных улик не имелось толковых, только абсолютная уверенность — это дело рук проигрывающей команды. Молот, хвала небесам, не сорвался, зато — Юнги поставили такой неисправный прицел, что его даже откалибровать было нереально. Хорошо, что следуя на поводу своей верной осмотрительности, он взял с собой собственный, и контрольный прошел ровно в цель. К тому моменту Кончолю уже очень сильно хотелось врезать, еще больше — перемыть косточки за бутылкой виски после окончания этой абсурдной феерии. Юнги откровенно не понимал, почему проигрыш не могли принять с честью, почему решали марать руки в грязи, когда они и так — измазаны уже по самые плечи. Короче, жаловаться на жизнь и утомительные обязательные соревнования, которые, само собой, даже после победы обещали обернуться огромной свалкой проблем на их и без того занятые задницы — пункт первый, мастхэв в его планах на остаток изнурительного дня. Был. Ровно до того самого момента, как разметавшиеся по небу искры громких хлопушек не озарили лица, спрятавшиеся под густыми ночными сумерками. И вот они стоят слева направо: Чонгуков чудесный бойфренд Тэхён, от восхищений о котором у них уши уже не просто вяли, а в трубочку сворачивались; Джин — тот самый Джин, имевший честь и неслыханную удачу перепутать пути с их Намджуном; и — Чимин. Блять? Блять. Блять! В том, что за десять шагов от него находился самый настоящий Чимин, которого он отшил в захолустном Старбаксе на одной из богом забытых окраин Сеула, Юнги даже не сомневался. Пришествие святой троицы, сука. Приехали нахуй. И вот они стоят слева направо: на самом краю света все до единого очень четко понимают, что либо Кончоль — злобный гений тысячелетия (что маловероятно, ему бы на такое попросту не хватило бы ни мозгов, ни ресурсов), либо судьба охренела капитально и решила им парочку препятствий подкинуть дополнительно. Так, чтобы не скучали во время командировки в попытках выполнить операцию успешно. Этого еще не хватало. За возможность получить полномочия они и без того распрощались с парочкой десятков нервных клеток Намджуна, а тут — непредвиденные перипетии, мать его, жизни. — Клянусь, я после отставки уйду к буддистам, — нервно пытается отшутиться всеми силами Юнги, чтобы хоть как-то обстановку разрядить. Чувствует же, что еще немного — и рванет точно. Если не уже. — Я с тобой, брат, вдруг доживем, — начертательной эпитафией проникновенно оглашает Хосок и отражает сногсшибательной лучистой улыбкой. Которая, может, в любой другой ситуации и сработала бы, но не сейчас. — Тэ-Тэ говорил про командировку, — Чонгук как всегда быстр на выводы и, пускай и здорово удивлен, но решать абсурдные загадки любит явно больше. — Значит, это он про эту самую команду волонтеров говорил. Вот это совпадение, офигеть! Он даже тянет руку, чтобы помахать, но тут же останавливается, придавленный неподъемным взглядом Намджуна. Так было всегда. Их вытренировали — они знали друг друга настолько, что зачастую хватало одного лишь незначительного знака, чтобы понять посланный мысленно приказ. Намджун молчит. Его взглядом можно забивать гвозди, просверливать дыры в бетоне и гнуть арматуру. С таким Намджуном не спорят никогда — шутки здесь плохи и неуместны. Такого Намджуна — режущего сталь одним только небрежным движением острого подбородка — стоило опасаться больше всего. Они не опасались, но где-то в глубине груди все равно что-то почтительно замирало каждый раз. Как будто ты задерживал дыхание, погружаясь по макушку под непробиваемую звуком толщу воды, и выплывал на поверхность только тогда, когда разрешат. Глотал воздух отчаянно потом, потому что аж горло пережимало, но все равно — подчинялся. Безоговорочно доверял. Намджун срывается с места первым: решительно прорубается сквозь шепчущуюся склочную толпу, обгладывающую по куску «незаслуженную победу нежеланных гостей с далекой родины». Идет надвигающейся грузной тучей прямиком к остолбеневшему Джину. — Кухня. Через двадцать минут, — чеканит, не мигая, он всем сразу и проходит мимо с выправленной до скрипящих зубов идеальной осанкой. Юнги коротко кивает, Хосок вроде бы все ещё вежливо улыбается, а Чонгук все-таки позволяет себе показать Тэхёну большой палец вверх. И, о боже, за это Юнги готов Чонгука самолично пригвоздить к ближайшей стене. Потому что здесь хорошего? Ладно, даже не так — что здесь может быть нормального? Очередная головная боль, да такая, где рабочее пересекается с личным — о да, это буквально худший исход из возможных. И здесь не было никакой надуманной драматичности. Даже Хосок, не имевший толком никаких причастных к ситуации дел, всю бедственность их положения понимал прекрасно. — И что мы будем делать? — осторожно интересуется он, готовый в любой момент отступить, чтобы не продавливать насильно. Они отошли уже на достаточное расстояние, чтобы задавать вопросы. Они отошли уже на достаточное расстояние. Физически. Впечатление, однако, создавалось такое, что они только еще больше оттягивали резинку, которая от напряжения либо не выдержит и окончательно порвется, либо отцепится от крючка и вдарит хорошенько по лицу. И даже не в качестве профилактики и отрезвляющего эффекта. — Мы поговорим, — уверенно отзывается Намджун, контрастом утопая в затянутой ночной мгле. — Джина я возьму на себя. — А что рассказать-то можно, хён? — Чонгук, кажется, воодушевляется — такая ситуация у них вообще впервые, а Тэхёну, небось, выложить хотелось с того самого дня, когда у них все началось. Юнги даже завидует, но совсем немного. Потому что он вот вообще не представляет, чего стоит ожидать — Чимин вряд ли захочет его слушать, в разговоре один на один уж точно. Проходили, пробовали, больше повторять нежелательно в ближайшие лет десять. Это не Юнги решил сам, это здравый смысл так прописал. Честное слово. Молчание обсыпается ледяной крошкой. С неба накрапывает липкая морось. Сезон дождей в этом году то ли пришел раньше, то ли задерживался, поэтому по прогнозам синоптиков ничего большего ожидать не следовало. Здорово было бы, если бы эти самые синоптики не только погоду умели предсказывать, но и предстоящий разговор. Так было бы спокойнее. — Никакой конкретики о деталях дела, — наконец отвечает Намджун будто бы из другого времени и пространства, пробиваясь сквозь общее оцепенение. — Минимум конфиденциальной информации, максимум сути. Обрисуйте кратко, в подробности по возможности не вдавайтесь. Постарайтесь ограничить поток вопросов… — Намджун медлит, — если их будет слишком много. Никаких четких инструкций или плана действий у них для таких ситуаций предусмотрено не было. Потому что эти самые ситуации до этого ни с кем и не случались. Можно наизусть знать модель поведения при захвате в плен или установленные нормы для допроса в экстремальных условиях, но такое — никогда. — Они так любят ссылаться на ебучий протокол, что самое время подавать петицию на его расширение, — шипит Юнги, и ему очень, ну очень хочется дотронуться до Намджуна, чтобы хоть как-то оказать поддержку. Но он понимает — рано. Еще очень рано. Да и толку не будет: он сам, как натянутая до предела гитарная струна расстроенного в щепки инструмента, и Намджун это обязательно почувствует тоже. А у него и так забот по горло. — И попросить включить возможность иметь личную жизнь и транспортировать в командировки домашних животных, — абсолютно не в тему поддакивает взволнованный Чонгук, за что тут же получает заслуженный тумак от Хосока. — В рапорт, я так понимаю, мы это не включаем? — учтиво говорит очевидное он, лишь бы не молчать только. На горизонте разворачивается бесконечный плац, мерцают огни административных зданий. — Нет, — Намджун покачивает головой, свет фонаря прошивает пронизанное моросью напряженное лицо. — Наш приоритет — операция. Это ясно? — Так точно, сонбэнним Ридер, — вылетает разлаженным пузырем прохладного пара и тут же лопается, теряясь в темноте. Юнги прикрывает глаза. Кто бы мог подумать еще какой-то час назад, что это могло произойти с ними? — Кончоль — мудила, — кое-как выплывает он, косясь на прихрамывающего Хосока. — Хорошая работа, Мон. — Он получил по заслугам, — согласно кивает Чонгук, потирая ушибленный локоть. — Мы рядом, Джун-а, — Хосок больше не улыбается, но искрится необъяснимой решительностью. И Хосок-то бесспорно прав. Потому что главное здесь, вот сама суть кроется в том, что любой пиздец они проходили вместе. Они выживали там, откуда не возвращался никто. Уж с этим они обязаны справиться. Намджун молчит, сощуривая глаза. Принимает факт за данность существующей реальности. Накрапывает дождь. Юнги впервые не уверен не в конечном результате, а в самом процессе.

×

Почему они согласились? Точнее, не так — почему никто из них не возразил? Даже слова против не успели вставить, немо склеив рты, как рыбы, выброшенные на сушу и бьющиеся в предсмертных конвульсиях. На чужеродной территории, где с трудом удавалось дышать из-за загрязненного воздуха под таким количеством незримого давления, оставалось только безропотно хлопать плавниками и слепо идти на деревянных ногах в никуда. На кухню, то есть. Чтобы что? Как будто бы им дадут вразумительное объяснение. Как будто бы Намджун… Джин жмурится и сглатывает. Внутри все предательски дрожит ветками опавшей вишни на холодном осеннем ветру — порывы беспощадно хлещут о тонкие ветви, заставляя прогибаться и ломаться. До сухого противного хруста. Нет, так не пойдет. Не пойдет вообще — он честно до последнего надеялся свернуть в сторону волонтерского комплекса, но Тэхён шел уверенно напрямую, Чимин следовал за ним, находясь в состоянии подавленного шока, а Джин… Джин просто не смог бы их бросить. Сил на переубедить, поспорить, сделать хоть что-нибудь, чтобы неизбежное избежать, у него все равно не осталось. И все же — почему они шли? Неужели Намджун — да, он самый, поуверенней с собой давай, Джин, не жалей, — расскажет им, что это все на самом деле являлось кошмаром перегревшегося в духоте воображения, и магическим образом повернет время вспять, не забыв подчистую стереть память? Честно? Джин бы даже не удивился, если бы Намджун, ко всему прочему, оказался волшебником. Только не тем, что из доброй сказки про эльфов и фей, а другим — питавшимся за счет чужого горя, например. Да, это было бы даже неплохо. Стер себе память и живешь спокойно. Позволяешь беспокойной мысли проскочить то тут, то там, подкидывая дурные картинки спокойного последнего утра в Сеуле, когда все было до беспечного хорошо, а весь мир будто бы затаился и перестал налегать тяжестью на плечи. О, Джин бы отдал многое, чтобы откатиться хотя бы туда. А еще лучше — до момента второй встречи с Намджуном, когда дернул черт его за язык предложить починить окно. Вот тогда бы он сам на себя наорал, потому что, сука, нужно внимательнее слушать свою интуицию, Джин-а. Не наградила жизнь деньгами и гениальными мозгами, так предчувствий-то не лишила — слушай, слушай и услышь. Но — поздно. Потому что с хлопком двери они все-таки оказываются на злополучной кухне. За рубленным деревянным столом, вытянувшись по струнке, сидят трое: Юнги, Хосок и Чонгук, кто из них кто — Джин до конца не разобрался. Но его это сейчас особо и не интересует, потому что объект его сегодняшней трагедии в трех актах (увы) стоит перед раскрытым нараспашку окном и тут же оборачивается, стоит им только нарисоваться на пороге. Это похоже на сцену из какой-то дешевой сопливой мелодрамы. Секунды молчания песком текут сквозь пальцы, обжигают, заставляют внутренне поджаться и нестерпимо хотеть ускользнуть. — Выйдем? — ему кивают в сторону коридора обратно на улицу. Намджун снова режет, режет взглядом насквозь. Напряженные скулы остро выступают на овале лица, подрагивают перекатывающиеся желваки — и вместе с ними бесконтрольно начинают дрожать и руки у Джина. Хотя, казалось бы, чего переживать-то? Не должно быть ему похрен вообще? После такой-то мерзости, которую он имел счастье засвидетельствовать собственными глазами. — Да пожалуйста, — Джин кисло морщится, отчетливо транслируя пренебрежение. Дверь за их спинами снова глухо хлопает. Беспокойно мечущийся взгляд успевает выцепить порывающегося последовать за ними Чимина, которого тут же на полпути останавливает оперативно вскочивший с места самый низкий из Намджуновой троицы — Юнги. Он качает головой и бормочет что-то, мол, личное дело, сами разберутся. Очень смешно. Личное дело. Когда оно вообще стало личным? Джину вот, например, совсем нечего скрывать. Не сейчас. Не теперь. — Ну? — когда они оказываются на крыльце, он вздергивает бровь, беспокойными руками пытаясь найти себе место — опирается на расхлябанные перила лестницы. Намджун молчит. Прислоняется к стене с противоположной стороны дверного косяка. Его плечо заливает электрический свет открытого нараспашку кухонного окна, мешаясь в причудливую игру рассеянных серых теней. Моросит дождь. Противно. Он зажимает губами влажную сигарету, протягивает полупустую мятую пачку. Джин очень хочет отказаться, но почему-то не может. — Я не знаю, говорил ли тебе что-то Кончоль про нас, — отрывисто начинает Намджун, блуждая потерянным взглядом по горизонту. — Но мы одна из команд быстрого реагирования, спроектированная для поддержания системы национальной безопасности. Джину вот вообще до пизды, если честно. Ему абсолютно все равно, и он все-таки дошел до этой идиотской кухни точно не для того, чтобы ему здесь лекции читали про структуру войск специального назначения. Джину по-хре-ну, это все и так уже было понятно сразу же. И Кончоля сюда приплетать совсем ни к чему. — Когда ты планировал мне сообщить? — не выдерживает он после нестерпимой вязкой паузы, тучно нависшей над головой. — Блять, вообще не планировал, да? Где-то в глубине души и так скребется ответ на вопрос. Нет — Намджун не планировал, это просто Джин наивный. — Мы не можем открыто распространяться о нашей профессии, чтобы не ставить под удар гражданских, — прилетает кошмарно холодное почти сразу же. Если там, в буйном кругу неотпетой агрессии, Джину казалось, что ледники плавились, то сейчас — они с катастрофической скоростью возрастали снова. Кто бы сомневался, тогда ведь не только его застали врасплох. Наверное, даже такие люди, как Намджун, позволяли себе секундные слабости. Но только секундные — первоклассная выдержка никуда не уходила, приобретая еще более беспощадную форму во время разговоров о личном. Личном, сука. Унизительная насмешка в лицо это, а не личное. — Какая же это хуевая ложь, — выплевывает Джин, стараясь держать себя в руках. — Ты, блять, мог бы хоть что-то сказать, знаешь ли. Горький осадок раскатывается по языку. Разочарование плесенью разъедает осколки когда-то теплых воспоминаний — Намджун казался беспечным, добрым, искренним, хорошим. Хорошим. Вот он, настоящий эталон заблуждения. Браво, полковник Ким, заберите медаль в коллекцию трофеев, вы же за этим сюда пришли. — А когда мне нужно было упомянуть? — Намджун звонко цокает языком и резко поворачивает голову, прошивая взглядом Джинов профиль. — Когда я тебе окно починил или электричество? Или когда мы с тобой сидели на ступеньках у твоей чертовой больницы, а ты был едва живой? А может, когда у тебя кондиционер сломался? Да, знаешь, Джин-а, я тут, кстати, даерён местного пошиба. Привет, давай знакомиться, футболку можно постирать? Джин прикрывает глаза. Намджун будто бы специально издевается, увиливает. Это снова — ложь. Неудобных моментов не существовало, существовало нежелание и недоверие. Намджун ему — врал тогда, врет до сих пор, прикрываясь какими-то невразумительными отмазками. Намджун ему — вообще-то доверять не обязан, но это все равно почему-то отзывается гулкой тупой болью. Как же Джин жалок. — Ты мог сказать об этом всегда. Зачем этот наглый обман, черт побери! — голос закручивается и рвется, он выдыхает через нос. Мысленно отсчитывает до трех, чтобы развернуться и уйти. Раз. Два. — Ты никогда не спрашивал, — с нотками обжигающего льда отзывается Намджун, пуская третий контрольный под дых. — Даже в то утро ты сказал, что не стоит ничему придавать значения. К горлу подступает сваленный ком. Скребется когтями загоняющее в хитрую клетку понимание. Отступать — некуда. Джин это прекрасно знает. Знает, что ни к чему не обязывал — и себя, и Намджуна. Знает, что месяц знакомства с единичным случаем близости таких сцен не стоит совершенно. О да, знает ведь еще как, но все равно — не останавливается, потому что внутри все крошится и мнется, выворачиваясь наизнанку; обдает с головы до ног кипятком до ошпаренных ушей и мертвенно холодных щек. Знает он и то, что на самом деле сам Намджуна еще в начале зарекомендовал в категорию добродушных работяг-простачков. Знает, что не интересовался, хотя в моментах очень хотел — останавливался на полуслове практически насильно, потому что не планировал привязываться, не планировал устанавливать хоть какие-то намеки на взаимную связь. Большинство времени, что они общались, он желал от Намджуна избавиться поскорее, избавиться от надуманного долга, выйти сухим из воды и больше с ним не пересекаться — так советовала ему интуиция. Теперь Джин был уверен: она никогда не ошибалась. — То, чем ты занимаешься — это ненормально, — сдавленно шепчет он, проглатывая внутреннее сожаление в попытках защититься. — Это дико, это просто… Сумасшествие. — Не все в этом мире спасают, — Намджун вздыхает, жестоко вскрывая старательно игнорируемый гнойник. — Чтобы содержать порядок, некоторым нужно испачкать руки. — Неправда! — Джин мотает головой и снова жмурится. Голос соскакивает, рвется загнанным ревом изнутри, и плевать, что их на кухне теперь прекрасно слышно. Теперь — какая разница? Да без разницы. Может, когда-то и казалось, что за показательным безразличием стало виться в нервной судороге что-то еще, но и то было — когда-то. В прошлой жизни, в отрезке «до», в моменте; до событий гротескного уродливого настоящего. И почему это должен быть обязательно Намджун? Почему из всех людей на планете — именно он? Почти детская обида плещется внутри, захлестывая с головой. Джин понимает, что ведет себя сейчас ужасно эгоистично и глупо, но — разве он виноват? — Такие люди будут нужны всегда, — Намджун вздыхает, голос отчетливо выдает тяжесть и — сожаление. О нет, чужих жалостливых подачек ему не нужно. Но разве Джин виноват, что с ним это вот все происходит? Разве он виноват, что на него вылился целый таз таких отборных помоев, что тут не только рот с мылом вымывать, а с кожей разве что сдирать, чтобы отлипло? Он ведь ничего не хотел плохого. Джин хотел — чтобы просто, без лишних надежд и налета никому не нужной романтики. — Ты мог сказать раньше, — обвиняюще продавливает он все равно, потому от разочарования, разросшегося плотным ковром по груди, никуда не денешься, даже если и не прав вовсе. — Ты мог признаться мне сам, что ты настоящий… Джин запинается. Нет, он не может, у него язык не поворачивается. Да, Намджун — безусловный мудак, Намджун врал напропалую, играл в удобную им двоим маску, притворялся бессовестно, но все равно — Джин так не может. — Скажи это, — Намджун звучит тихо, но беспощадно. Как будто бы и сам сейчас пытается оборвать невидимую больную связь, которую они сами себе надумали. — Давай же, блять. Джин задыхается. — Ты мог мне сам признаться в том, что ты настоящий, — он шумно давится воздухом, образовавшимся внутри гигантской пустотой. — Что ты настоящий убийца. Лицо Намджуна искажается так, как будто ему дали со всего маха горячую колючую пощечину. На какой-то момент он выглядит уязвленным, беззащитным совсем, и Джин почему-то сразу же жалеет о том, что он все же это из себя с корнем вырвал. — Отлично, — Намджун звучит пугающе спокойно. — Думаю, здесь мы и закончим. Потушенный окурок мешается с грязью под подошвами тяжелых ботинок. Силуэт Намджуна — ссутулившийся и сгорбленный, продавленный — исчезает в моросящей темноте. У Джина в руке тлеет недокуренная сигарета. По щеке все же скатывается тихая одинокая слеза, а внутри все почему-то перекручено так, как будто вместо смятой пачки с раскрошенным табаком в кулаке — он сам.

×

Юнги проследил длинным взглядом за Джином, вернувшимся обратно под предлогом выпить стакан воды. От влажности воздуха, что повисла на улице мокрой паутиной, волосы у него спутались и начали причудливо виться, а лицо, катастрофически побледневшее, обзавелось нездоровыми розовыми пятнами. Намджун ушел — Юнги даже подозревал куда именно, но отправляться следом за ним не спешил. В такие моменты стоило оставить его наедине с собой — он очень редко терял контроль, выпуская неприкрытую голую эмоцию наружу. Очень редко, а поэтому — всегда тяжело. Но почему — сейчас? Юнги так до конца и не понял, какие взаимоотношения у Намджуна выстроились с Джином, но разбираться даже мысленно не пытался. У него были другие проблемы. — Так вы за плохих или за хороших? — прерывает затянувшееся молчание оживший Тэхён, до этого затаившийся и замерший, как и все они — пойманные в качестве свидетелей и слышащие от начала до конца неприятный разговор на крыльце. Юнги мысленно выдыхает с облегчением. Уже неплохое начало — не нужно хотя бы придумывать подходящих вступлений. — За тех, кто больше заплатит, — отшучивается он и тут же видит, как глаза у Чимина по-страшному округляются, а брови лезут на лоб. — Ладно, если серьезно, то за правительство. — То есть, это что-то вроде национальной безопасности? — продолжает раскручивать Тэхён, заметно толкаясь в сторону Чонгука влево по скамье. — Не совсем, — мягко отзывается Хосок. — Но можно сказать и так. Нашей специализацией раньше был только трафикинг, но сейчас из-за нехватки, э, персонала нашу область расширили. — Это как? — Чимин барабанит костяшками пальцев по деревянной столешнице и не понимает, не понимает, не понимает. — Помимо поручений, связанных с расследованием дел о международной работорговле, мы получаем и другие указания, — морщится Юнги, прикусывая язык. Главное — помнить распоряжение Намджуна и не вдаваться в подробности. Ну, или вдаваться, но не слишком. — Наемники в законе типа, — тянет задумчиво Тэхён и окончательно подтягивается к Чонгуку. — Нам нужно будет подписать какую-нибудь бумагу о неразглашении, да? Хосок фыркает и проглатывает смешок. Это даже хорошо, что их видят такими — пускай и на основе каких-нибудь тупых голливудских боевиков. — Мы не посвящаем вас в детали, — он качает головой. — Если вы начнете об этом болтать, то поставите сами себя под угрозу, а не нас. — Нас могут, что… — Чимин запинается и прикусывает губу. — Того прям? — Зависит от того, какую ценность вы для нас представляете, — наконец подает голос Чонгук, смущенно отводя взгляд от Тэхёна. Юнги почти закатывает глаза. Вот уж кому, на самом деле, в этот вечер единственно нормально — сидят себе рядом, пряча сцепленные ладони под столом, и думают, что никто ничего не видит. Как студенты-переростки, ей-богу. Сзади звонко стучит о блюдце граненый стеклянный стакан. Это Джин. — Я все еще не понимаю, как можно на это согласиться добровольно, — полушепотом бубнит он, всем своим видом демонстрируя незаинтересованность в диалоге. — Резать людей без разбора, слепо руководствуясь одними командами… Ладно он, но вы. Сколько лет вашему макнэ? Каким вообще даром убеждения нужно обладать, чтобы вербовать людей для таких бесчеловечных вещей! — Мне двадцать пять, — невозмутимо отвечает Чонгук. — И нас не вербовали. Юнги глубоко вздыхает. Наверное, с позиции врача это принять труднее всего. Если для среднестатического человека такое может показаться просто сюрреалистичной выдумкой, то для работника медицинской сферы, сталкивающимся каждый день с ускользающей по секундам жизнью, это, должно быть, сравнимо с настоящим ударом чем-нибудь тяжелым по голове. Будто бы обесценивание всех принципов и колоссального труда разом — хоть и не так совсем на самом-то деле. Не так, но ощущается скорее всего с точностью наоборот. — Я работал старшим инспектором в полиции элитного Сеульского девизиона, — Юнги старается избегать прямых столкновений взглядом с Чимином. — За то, что я перешел дорогу продажному комиссариату, меня должны были посадить на двадцать лет. — Второй департамент Агенства Национальной Разведки по защите секретных документов и высокотехнологичных разработок, — Хосок шутливо салютует сразу же следом, не давая никому даже опомниться. — Ложно осужденный пожизненно за утечку важнейшей информации о защитной инфраструктуре береговой национальной линии и передачу оной многоуважаемой Японской стороне. Предатель государственной тайны. О да, Хосок умел, когда хотел, действительно производить впечатление, особенно канцеляризмами. Да и не ими, на самом деле, тоже. — Охуеть, — выдыхает пораженный Тэхён. — Тэ-Тэ, — раздается предупреждающее из угла от Джина. — Простите, то есть… — Почему вы не за решеткой? — встревает недоуменный Чимин. Юнги видит, как на лице напротив то и дело мелькают следы внутренней борьбы — неосознанная попытка отличить правду от лжи. — Мне повезло, что мы с Намджуном знакомы с детства, — Юнги коротко улыбается. — Он всегда доверял мне, даже когда все улики и свидетели хором твердили обратное. А Хосока, на самом деле, пришили за сотрудничество со мной по тому же делу. — Он всегда был ненормальным, — Хосок качает головой. — Я бы на его месте ни за что бы не поверил. А он пошёл на сделку, с помощью который подключил все полномочия, чтобы нас вытащить. — В качестве благодарности за спасение наших задниц мы присоединились к тому же проекту, куда определили по результатам сделки Намджуна. Добровольно, — добавляет Юнги. — Мы могли пойти куда угодно, но у нас остался только Мон-а. — Как благородно, — скептически хмыкает Чимин. Джин согласно кивает. Не верят они ни на йоту. Действительно, с чего бы им вот так легко отдавать свое доверие людям, которые по случайному стечению обстоятельств скрестили пути, до последнего оставаясь в тени? Юнги это прекрасно понимал. А ещё он понимал, что выбора, на самом-то деле, у Джина и его тонсэнов не было. Они говорили правду — без подробностей и уточнений оформляли факты, которые оставалось либо принять, либо отвергнуть. На этом все. Больше никаких дополнительных опций ситуация не предлагала. — Даже если это все допустить, — Джин хмурится, сжимая пальцы на переносице. Плевать ему, ну конечно. — С чего вы вообще тогда решили, что это не гениальный план вербовки? И кто такой, черт побери, Намджун? — Это не наша история, — Юнги поспешно опережает открывшего рот Хосока. — Могу сказать только, что его покойный отец был одним из дэчжанов, поэтому Намджун с самого детства варился даже не в армейской, а в военной обстановке. Мы познакомились только потому, что наши матери когда-то дружили. Джун тогда хотел стать военным прокурором вообще, но с отцом-генералом такие запросы очень маловероятны. Юнги смаргивает пелену грусти, затаптывая воспоминания о юношестве где-то глубоко внутри. То, что пережил Намджун… То, как Намджун жил — удивительно, что к своим двадцати семи он не превратился в убийственную бездушную машину. Таким он мог казаться со стороны, таким его видели многие — это правда. Но что куда ценнее — Намджун таким не являлся. Никогда. Он иногда говорил, что в этом была заслуга Монофазы, но той не существовало и в помине до его двадцати. Он любил добавлять, как на него повлиял Юнги, но Юнги рядом не было, когда- Когда… Впрочем, не так важно сейчас. Кошмарная мясорубка юношеских лет осталась позади, беспощадные тренировки от Шихека — тоже. Сейчас они были самостоятельны и свободны. В той форме, в которой им позволила жизнь. — Уловки используют для того, чтобы получить выгоду, — тихо отзывается Хосок, проламываясь сквозь толщу навалившихся воспоминаний. — За все семь лет Намджун ни разу… — Семь лет?! — пораженно выдыхает Джин. — Он заплатил слишком большую цену. И не раз, — отрезает Юнги. — У нас никогда не было повода для сомнений. И уж тем более не тогда, когда остался ни с чем, едва не сев на полжизни из-за прогнивших ублюдков с полномочиями, которые просто обожают травить молодняк. — Погодите, а Гукки? — Тэхён мысленно соединяет точки отсчета и, кажется, остаётся единственным, кто принимает рассказанное за действительность. — Это ему, получается, вообще восемнадцать было… — Восемнадцать! — охают Джин и Чимин в унисон. — А его вообще с нами быть не должно, — Хосок осекается и смотрит исподлобья на притихшего Чонгука. — Да, это так, — Чонгук тут же перехватывает, встрепенувшись и без промедления соглашаясь. — Мне тогда было семнадцать вообще-то. Я связался с нехорошей компанией и забросил учебу, родители сказали, чтоб я шел на улицы, раз ничего не приношу в семью. Однажды я попытался Намджуна обокрасть. — О господи, — стонет Джин. — Пожалуйста, скажите мне, что это все — гребаный сон. — Это та самая преступная хрень, которую ты упоминал? — понимающе вторит Тэхён с проблесками неподдельного интереса в глазах. — Ага, — кивает Чонгук. — Хённим сдал меня полиции, но потом, когда понял, что за мной никто не придет, взял под свое крыло. Старшие хёны помогли выучиться и сдать экзамены, ну, химия с Хосоком там, короче… — Так ты не врал, — довольно выдает восхищенный Тэ-Тэ. — Реально не врал. Охуеть. Юнги смотрит на это все и не может сдержать уважительного свиста. То ли чувства делали с людьми страшные дела, то ли сам Тэхён по себе оказался таким исключительным нон-конформистом. Поразительно. Чонгуку здорово повезло. — Мне здорово повезло, — будто бы зеркалит чужие мысли Чонгук. — С хённимом особенно, он всегда настаивал, чтобы я поступил в университет и прожил хорошую жизнь. Но я практически сразу же решил, что никуда от него не уйду. — Это вообще законно? — Чимин прикрывает разинутый от удивления рот. — В наёмники с восемнадцати? — едко иронизирует Джин. — Да по вам, ребята, мягкие стены плачут за эксплуатацию несовершеннолетнего. — Это был мой выбор, — упрямо давит Чонгук. — Джун-хённим был против с самого начала, но он никогда не мог мне нормально отказать. — Я не понимаю, как можно сознательно… — Джин прочесывает вымокшую шевелюру пятерней к затылку. — Взять в руки оружие и убивать. Даже если бесконечно благодарен человеку за спасение собственной жизни. — Обычно Намджун это берет на себя, — Хосок посылает тяжелый взгляд из-под прикрытых век. — Мы наделены полномочиями тоже, но подчиняемся непосредственно ему и только ему. Гука вообще до двадцати не пускали на полевые операции даже в качестве наблюдателя. — А, ну это меняет дело, — Чимин потирает лоб, на котором выступила испарина. — Сразу все выглядит куда лучше. — Я все еще не понимаю, — отрицательно качает головой Джин. — Если никто из вас этого, по факту, не хотел, то почему вы до сих пор здесь? Юнги не сдерживает смешка. — Из этой индустрии есть только один выход, — Хосок поджимает губы. — И дай бог, если схоронят. Джин замирает, с глухим кашлем давясь воздухом. Тэхён в немом страхе неосознанно жмется к Чонгуку ближе. А Чимин… Чимин смотрит прямиком на Юнги. Глаза в глаза. Юнги выдерживает взгляд. На этот раз он не прячется. Хотели правды? Они рассказали все, что могли. — Поняли наконец? — Невыдуманная история, о которой невозможно молчать, — пытается скрасить обстановку померкшей улыбкой Хосок и поднимется со скамьи. — Сворачиваем планерку, Юнги-я? — Мы не знаем, пересекутся ли наши пути еще, но в ближайший месяц нам точно придется сталкиваться, — Юнги медленно подходит к коридору, бросая зовущий за собой взгляд на Чонгука. — Мы сейчас проводим очень важную операцию, поэтому нам не хотелось бы, чтобы хоть кто-то из вас оказался в ней случайно замешан. — Пожалуйста, будьте осторожны, — Хосок останавливает взгляд на Тэхёне и выразительно указывает на Чонгука. — Терять дорогих людей — не наша сфера интересов. — Мы заметили, — иронично отзывается Тэ и корчит Чимину гримасу. Чимин дергается и просит стакан воды. Джин, нависший над графином, явно находится где-то вообще не здесь, переваривая всю поступившую огромным снежным комом информацию, которую он толком ни заглотить, ни переработать не успел. — У меня есть последний вопрос, — бросает Чимин в спину Юнги, когда все кое-как расходятся. На кухне — они одни. За окном больше не стучит дождь. — Тогда ты говорил, что у меня их три штуки, — продолжает Чимин, нервно покручивая запястьями по столу. — Я хочу задать последний. Юнги останавливается, чтобы столкнуться с неизбежным лицом к лицу. За сегодняшний вечер ни один его план не воплотился в реальность. И если они решили, что окончательно перережут провода под высоким напряжением сейчас, то так тому и быть. — Давай, — в груди что-то предательски прихватывает. Говорить с толпой было куда проще, там Чимин так отчетливо не выделялся и не бросался своим присутствием в глаза. — Почему ты следил за мной? Юнги видит, как Чимин искренне надеется на банальный ответ. Как плещется абсолютное отрицание, как ответ этот он услышать совсем не хочет, но в подтверждении все равно отчаянно нуждается. Юнги выдыхает через нос. — Ты мне понравился, — на едва уловимых полутонах. В глазах Чимина что-то рушится, возрождаясь новым витком то ли обиды, то ли злости. Кажется, он не готов принять тот факт, что и вправду — он понравился кому-то такому неправильному, как Юнги. — Хуево тебе, да? — тот понимающе кивает, надевая привычную саркастичную усмешку. — Ну, не переживай. Больше не повторится. Он круто поворачивается на пятках и поспешно выходит, чтобы убежать от внутренней дрожи. Он круто поворачивается на пятках и поспешно выходит, потому что обессиленно смотреть в лицо разбитому Чимину — выше его сил. Хватит на сегодня приключений. У него все еще в списке Хосокова лодыжка вывернутая, необработанный синяк Чонгука и запропастившийся Джун, которого лучше бы оставить в покое на ближайший день, но время поджимает. У него в списке целая куча дел, под матрасом припрятанная бутылка какого-то дерьмового виски, и совершенно точно — никакого Пак Чимина.