на улице разбитых фонарей

×

Забыть о том вечере оказалось очень просто. Джин с головой ушел в работу. Он делал так всегда, когда в жизни происходили неприятные моменты — использовал метод абсолютного погружения, чтобы не допускать и мысли лишней, идущей вразрез с представлениями, держащими хлипкую картину реальности на плаву. Несмотря на то, что находились они в Бангладеше — на краю забытого мира — сделать это получилось куда проще, чем думалось. Беженцам, которые требовали незамедлительной помощи и зачастую хирургического вмешательства, не имелось конца. Каждый день превращался в отточенную рутину: ранний подъем со сбитым хором, горланящим национальный гимн, скорые сборы и минимум девять часов в лагере Унчипранг. Там они оказывали первую помощь, проводили осмотр и сортировали — некоторых приходилось отвозить на базу, чтобы оперировать или лечить с еще большим вниманием. Специалисты-психологи непременно назвали бы это стратегией избегания, но Джин считал, что если он чего-то и избегал, то только лишних проблем. Потому что у них все еще имелся чемоданчик с героином под кроватью, о котором даже вроде бы все позабыли — пакет с указаниями так и не пришел, отец Чимина не выходил на связь, а самого Чимина, кажется, куда больше смогли занять другие аспекты их волонтерской жизни, нежели чем, ну, бомба без таймера. И это было хорошо. Джин предпочитал зря эту тему не поднимать. Нет новостей уже две недели — хорошо, половина марафона пройдена успешно! Не образуются к концу их командировки — еще лучше, можно будет забыть и не вспоминать, как о страшном нагреженном кошмаре. Просто похоронить где-нибудь среди пустыря и гор; похоронить точно так же, как он похоронил зарождающиеся неразборчивые мысли о… Мысли о… Вырезать. Как вырезал поврежденные ткани, пораженные инфекционным заболеванием. Гонореей там, например, вот недавно на неделе было — без ужаса не взглянешь! А вылечить — и нормально, и вспоминать даже не хочется. Короче, скучать не приходилось. Думать о Намджуне — тоже. Каждый раз, когда Джину казалось, что то тут, то там проскальзывал бритый затылок с выглядывающими татуировками из-под высокого форменного воротника, рядом магическим образом возникал какой-нибудь очень важный или интересный отвлекающий фактор, плавно перетягивающий фокус внимания в свою сторону. В последнее время это все чаще оказывался Кончоль. И нет, Джин был совсем не против, даже очень за: Кончоль прослыл достаточно приятным собеседником, очень восприимчивым к деталям — даром, что болтал в основном только о себе. Это воспринималось удобным белым шумом, совсем не раздражало и не докучало: просто было. И все. Джину это нравилось. Вот как и сейчас. Стрелки на часах перевалили за полдень, они объявили плановую вакцинацию в части — указ сверху, требование соответствовать медицинской лицензии и оказывать посильную помощь. Тэхён занимался бесконечной очередью из солдат, выстроившихся по стенам штабелем от входа ровно до дверей. Джин проводил осмотр только поступившей пациентки, которую они выцепили не в лагере даже, а на окраинах городка — обезвоживание, голодание, ужасные язвы и рытвины по телу; в общем, ничего нового, обычный для местных краев случай. Кончоль вился рядом. По радиоприемнику, заглатывающему только кассеты прошлых десятилетий, играл дэй сыкс. I Need Somebody разливалась неспешными аккордами, разбивая общую шумиху, и дарила хрупкую иллюзию умиротворения. Девушка, истощенная и напряженная, напуганная таким столпотворением, упорно молчала и отказывалась отвечать на любые вопросы. Перед Тэхёном приземляется на табуретку Намджун. Джин косит взгляд, но тут же возвращает его обратно — следовало сконцентрироваться на поврежденной шее; пациентка при одном только легком прикосновении издавала глухие свистящие стоны. Кончоль оживляется и щебечет еще громче, перебивая стройную мелодию: — Доктор Ким, а давайте выпьем? Вы так много работаете и никогда не отдыхаете, а это, знаете ли, очень вредно, особенно в нынешних условиях! — М-м-м, — многозначительно мычит Джин, не отвлекаясь от осмотра. Ему не хочется отвечать. — Ну что вы, — Кончоль щурится, обнажая острые желтоватые зубы. — Я буду хорошей компанией, не сомневайтесь! Джин и не сомневается. Просто настроения выпивать у него вообще вот нет. — Возможно сломано плечо, — пытается на ломаном английском он, обращаясь к девушке. — Ключица. Расстегнуть рубашку. Надо. Пациентка во все глаза отрицательно мотает головой. — Так что там насчет выпить, доктор Ким? Джин вздыхает. С табурета слышится такой же идентичный вздох. — Не понимает, — бормочет себе под нос Джин, пытаясь жестом наглядно показать проблему. Девушка сопротивляется еще сильнее, всем своим видом демонстрируя категоричный отказ, и почему-то выразительно смотрит вбок — то ли на Кончоля, то ли на Намджуна. Чужое присутствие однозначно ее смущает. — Все окей, — Джин вымученно улыбается, стараясь транслировать мягкое дружелюбие. — Никто не сделает вам ничего плохого. Все хо-ро-шо. Он осторожно тянется к воротнику замызганной рубашки и отстегивает первые две пуговицы, оставляя грудную клетку надежно прикрытой. И замирает. — Бо, а это что такое? На коже выжженной меткой расплывались черные буквы, образующие собой настоящую бессмыслицу. aaabbabbbaabaaabbb… Татуировка, больше походившая на клеймо, выглядит ужасно. Становится сразу же очевидно: краску под кожу наносили в условиях дикой антисанитарии, что вызвало не только аллергическое раздражение, но и гнойное воспаление тканей с последующим заражением крови. — Что случилось, доктор Ким? — Кончоль, до этого соблюдавший почтительную дистанцию, оказывается совсем рядом, нависая за чужой спиной огромной серой тенью. Девушка надломленно вскрикивает и начинает трястись, выворачиваясь из-под Джиновых рук. — Это… Это важно, — хриплым Намджуновым голосом неподалеку. — Джин, мне ее нужно будет допросить. Намджун уже закончил с прививкой, но уходить не спешит — его пронзительный взгляд будто бы приклеился к чужому изуродованному плечу, подрагивающему в конвульсии. Что? Допросить? Почему Намджун вообще все еще тут? Голова идет кругом. Как будто бы кто-то невидимой рукой щелкнул, полностью переворачивая ситуацию — от устойчивого контроля обыденности до ускользающей из-под пальцев растущей паники. Джин жмурится. Черт побери! Было бы куда легче, если бы рядом никого не было. Намджуна особенно. — Отойдите, блять, оба, — рявкает он, пытаясь поймать брыкающуюся девушку — нестабильно, неудобно, мало места... — Тэ-Тэ, чего уставился, помоги! Это болевой шок, быстро! Тэхён тут же вскакивает, по дороге сворачивая урну с использованными шприцами — они рассыпаются по полу с тихим пластиковым стуком, закатываясь под стулья и столы. Он едва не поскальзывается на них сам, но потом быстро выправляется, метеором кинувшись за ампулами. Кончоль не двигается с места, потерянно моргая своими большими глазами. Он хватается за спинку Джинова кресла, раскачиваясь из стороны в сторону, как огромный маятник Фуко — и совершенно игнорирует ситуацию, прожигая взглядом пациентку, исходящуюся в припадке. Это начинает раздражать. — Ты, — зло бросает Джин отошедшему Намджуну. — Держи ее за бока, но аккуратно — я пока не знаю, все ли в порядке с ребрами. Намджун коротко кивает. Его лицо не выражает ни единой эмоции — собранность, сосредоточенность, полная готовность действовать. Контраст настолько показателен, что аж невольно режет. Джин пихает локтем Кончоля. Все еще — ноль реакции. — Подполковник Ли, — отбивает стальными мурашками по шее. — Три шага назад. Выполнять немедленно. Кончоль успевает встрепенуться и только потом понимает. Морщится. Он ненавидит Намджуна — Джин это прекрасно знает — но больше всего ненавидит, когда Намджун отдает приказы, заставляя подчиняться без возражений и промедлений. — Волонтерский центр не находится под твоей юрисдикцией, — протестует Кончоль, будто бы намертво срастаясь с Джиновым креслом. — Что ты себе позволяешь? Не имеешь никакого права! Глаза девушки закатываются, она отчаянно задыхается, бьется рыбой, выброшенной на сушу — Намджун держит ее крепко, как и просили, но это мало помогает. У Джина в голове красным ревущее — опасность. Чужая жизнь находится в опасности. А вот это — это уже совсем не смешно. — Подполковник Ли, вы мешаете, — с выразительным ударением повторяет Джин, врезаясь спинкой кресла Кончолю в живот. — Слушайтесь приказов своего начальства. Кончоль колеблется. Какой же абсурд. Джину кажется, что еще немного, и он по-настоящему начнет сходить с ума. Ему требуется всего ничего: свобода, банальное отсутствие чужого вмешательства, чтобы нормально соображать — Тэхён уже протягивает дрожащие ампулы со шприцом; времени у нас мало, ну же, хён, скорее, скорее, скорее... Джин вдыхает и замирает, чтобы набрать воздуха в лёгкие побольше и заорать что было мочи. А какие ещё оставались варианты? — Кончоль, — предупреждающе отзывается Намджун, поднимая свой тяжелый режущий взгляд наверх. — Три шага назад. Выполнять. О, эти глаза говорят о многом. Пускай и обращаются не к Джину вовсе, но даже ему становится совсем не по себе. Кончоль наконец повинуется. Выдох сдерживаемого облегчения, против воли вырвавшийся из груди, обозначает отправную точку к порядку — Джин приступает к работе. И вовремя. Не хочется думать о последствиях, которые пришли бы разменной монетой на потерянную пару драгоценных минут — в его жизни в такие моменты не существует заветного «а что было бы», но бьется с каждым ударом слабого пульса непоколебимое «здесь и сейчас». Да. Очень вовремя. Возросший градус хаоса спадает ровно в тот момент, когда пациентку удается уложить в постель не без помощи укола дексаметазона, кеторолака и кордиамина. Показатели жизненно важных функций наконец стабилизируются, позволяя взять короткую паузу. Миновало. Обошлось. Джин, все-таки разрешив себе выдохнуть полной грудью, оборачивается. Пожалуйста, пусть этого всего — не будет, пусть это… Намджун, нахмурившись, стоит у окна со скрещенными руками на груди — да, глупо со стороны Джина надеяться, что тот ушел, ведь они вроде как не договорили. Неугомонный Кончоль снова крутится в опасной близости, отшучиваясь невпопад; Тэхён старается не кривиться — вежливо, но очень уперто и ловко отводит в сторону. — Да что с ним не так, — тихо бормочет Джин, устало прикрывая глаза. Намджуну он машет почти незаметно — трактуй, если хочешь и как хочешь, совершенно плевать. Они отходят в тихий угол, огороженный шкафами для хранения подручных средств. Сюда едва доносятся шумы снаружи, и Джин снова чувствует отзвуки того вечера — один на один, брошенный перед жестокими холодными волнами засасывающего внутрь океана. Снова чувствует — неизбежность. — Ни в коем случае, — отрезает он, зажимая пальцами переносицу. — Никаких допросов. В голове всплывает удобный аргумент — это его территория, его юрисдикция. Да, отлично. И ведь Кончоль умел быть полезным! — Эта девушка — потерпевшая в деле, которым мы занимаемся, — голос Намджуна звучит глухо, словно из другого мира вовсе. Но все равно, все равно отчетливо чувствуется та самая непоколебимая настойчивость, и Джин тут же теряется; не знает, что ей может противопоставить. Гребаный океан. — Вы же не будете… — он слабо прикусывает губу и окидывает голову назад. — Господи. Блять, Джун-а, ну обязательно было влезать? Джина, как врача и хирурга, никогда не интересовал вопрос моральности. Неважно, кем был разложенный на операционном столе пациент — неважно, какие преступления он совершил и какую жизнь прожил. Важно, что человек. Важно, что жизнь его нужно было спасти во что бы то ни стало. Вот, что важно. А не вот это вот все. — Мы не будем ничего с ней делать, — Намджун отрицательно качает головой, острым подбородком разрезая вновь нависшее напряжение. Джин хотел бы поверить, честно. Очень бы хотел. Но — не верит. Не Намджуну — не Намджуну, руки которого по локоть в крови и грязи. Не Намджуну, нет. Ни в коем случае. — Это мой пациент, — уперто давит Джин, не сдаваясь. — Ты это понимаешь? — Вне сомнений, — тот хмурится, длинная морщина ломает высокий лоб. — И тем не менее, это правда важно. Пожалуйста. Внутри что-то снова бьется. — Ты не… Я не… Их прерывает грохот совсем рядом — Кончоль, стоявший между рядами шкафов, что-то переворачивает, и Джин молится, чтобы это не оказалось чем-то важным. — Помощь не нужна, доктор Ким? А то я смотрю, вас тут прессингуют без повода, — невинные глаза смотрят так самозабвенно и так искренне, что Джину остается только тяжело вздохнуть. От его взгляда не прячутся, однако, съехавшие в сторону напряженные желваки Намджуна и крепко сжатая в кулак ладонь. И да, Кончоля здесь надо благодарить: при всей своей нелепости и беспардонности, он дарит Джину спасительный выход из неудобной ситуации. В глубине души Джин даже злорадствует, но куда больше дышит с облегчением: удалось выскользнуть прямиком из-под носа, вывернуться, сбежать, оставшись при своем, удало- — Джин-а. Блять. — Только тогда, когда ее состояние окончательно стабилизируется, — он прячет взгляд от удивленного Кончоля, явно не ожидавшего ни такого обращения от Намджуна, ни уж точно подобного исхода. Джину самому очень хочется спрятаться. — И только при моем непосредственном присутствии. — Ты не можешь, — Намджун ощутимо расслабляется, разжимает кулак. Джин знает, что он имеет в виду. Как там говорили Хосок и Юнги? Пожалуйста, оставайтесь в безопасности, не в наших интересах… Короче, не суйтесь нахуй, оно вас сожрет. И Джин рад бы, но не верит. И не доверяет — тоже. А еще думает, что поздно — сожрало и перемололо его тогда, на том крыльце под моросящий дождь, под «думаю, здесь мы и закончим». Когда это успело начаться? Ничего и не было, ведь так? — Доктор Ким… — непонятливо тянет Кончоль, боком аккуратно подходя все ближе, чтобы незаметно пересечь границу личного пространства. Джин вздрагивает. В этом нет ничего такого, он даже привык. Почти что. — Либо так, либо никак, даерен Ким-ши, — он старается выглядеть уверенно и смело, не подавать виду вообще. — Подполковник Ли? — Да? — неуверенно замирает Кончоль. Джин старается Намджуна игнорировать. У него это прекрасно получается. Главное — помнить, что никак нельзя позволять себе взглядом пересекаться. И, господи, какая же удача, что тут есть Кончоль. — Я не против выпить. Зайдете за мной, как я освобожусь. Джин даже подмигивает. Вроде бы. Высока вероятность, что это просто дергается глаз, но знать об этом никому не обязательно. Джин даже подмигивает. Поворачивается к Намджуну спиной, чтобы вернуться к пациентам. Забыть о том злополучном вечере оказывается нихуя не просто, как могло обманчиво казаться раньше. И игнорировать Намджуна — тем более.

×

Чимин мог бы рассказать многое о несправедливостях жизни, уж кто-кто, а он-то знал в этом толк. И если бы у него попросили выделить два каких-то определенных критерия, которые он больше всего терпеть не мог в поворотах судьбы, то список бы оказался на удивление емким и лаконичным. а) потеря контроля и/или когда контролируют и решают за тебя; б) подвешенное состояние, от которого тревога бьет через край; б*) Мин Юнги. Емко? Емко. Лаконично? Лаконично. А если собрать все эти факторы вместе и запихнуть в одно помещение — пиздец. По отдельности-то едва терпеть можно, и то со скрипом на зубах, но жизнь ведь если решила быть несправедливой, то до конца. Мало того, что последние две недели были сопряжены с ожиданием черт пойми чего (звонка от папаши), тщательным сокрытием раздражающего фактора в виде чемоданчика, доверху набитого наркотой, и вечным вопросом: ну что со мой не так? Мало этого, ну конечно. Мало. Чимин старался скрывать в себе все напряжение и взвинченность, потому что знал — Тэхён видел без лишних слов насквозь, а Джин-хён… Джин-хён показательно зарылся в работе, вновь закрываясь в себе, что наталкивало на мысль о том, что Намджун не только окна и проводки успел починить, но и еще кое-что. Но они не лезли. Улыбались друг другу, шутили, старательно делали вид, что все нормально; все как раньше, когда они крутились в рутинных неделях Сеула, сражаясь с непреклонностью и холодностью столицы все вместе. Чимин знал, что теперь — теперь все изменилось. Они все так же оставались вместе, но чаша проблем впервые перевесила настолько, что оказалась не по силам даже хёну, который всегда находил выход из самых сложных и нерешаемых ситуаций. Надежда, что в этот раз он его найдет тоже, с каждым днем медленно угасала, но не исчезала бесследно. Это же Джин-хён, верно? А значит, Джин-хён обязательно что-нибудь придумает. Похожую мантру Чимин наизусть заучил и повторял каждое утро, днем и вечером. По расписанию. И она помогала, немного успокаивая. Помогала, давая необходимую крупицу сил, чтобы держать себя в руках. До сегодняшнего дня. Сегодняшний день на закате подсыпал самый последний пункт с пометкой «звездочка» — столкновений избегать, а если не избежать, то относиться с максимальной безучастностью. Как будто и не знакомы вовсе. Наверное, все дело было в том, что перед этим с Чимином наконец-то вышли на связь: помирающий айфон смог поймать одну дохлую палку связи и доставить короткое, но очень понятное — сегодня, в десять тридцать, в городе у бара. Чимину это не понравилось. И дело было даже не в том, что бар этот сплошь кишел подпитыми солдатами — здорово нервировало, напрягало, но жить можно. А вот смириться — нет. Все просто — сколько бы Чимин ни строил ЧПвХ, сколько бы ни грезил амбициозными планами, а все так же продолжал себя чувствовать безвольной куклой в руках своего ненаглядного папаши. Скажи — сделаю. Скажи — и буду дышать. Это никогда не было его игрой. И это, черт побери, невыносимо кололо. И потом, по обыкновению отправившись на кухню, чтобы помогать Чонгуку с посудой, которого зачем-то приставляли ее начищать до блеска после каждого ужина, Чимин обнаруживает на месте не Чонгука вовсе, а Юнги. Того самого с пометкой «звездочка», да-да. И на галлюцинацию ослабленного сознания теперь не списать даже. — Где Чонгук? — Чимин прикусывает язык, проглатывая рвущийся наружу самый нецензурный вариант убийственного «что здесь забыл ты». — Выгуливает Пепетту, — Юнги пожимает плечами, поднимая взгляд от груды грязных медных плошек. — А… Тэхён? — Какой еще Тэхён, — Чимин хмурится и со звоном начинает собирать чашки. — Он никогда здесь не дежурит. — Чонгук мне сказал, что сегодня по расписанию стоит Тэхён, — не похоже, что Юнги врет. Хотя, зная Юнги, то есть, не зная вовсе… Чимин морщится. Почему обязательно сегодня? Почему обязательно с ним? Нормально же две недели жили, прекрасно не пересекались. Он даже привык к обществу Чонгука — говорить с ним о сторонней ерунде типа приставок Нинтендо или извержений Везувия было весело и ненапряжно, отлично расслабляло мозги. Тэхён вообще пришел в восторг сразу же, как узнал — еще бы, лучший друг с любимым парнем нашли коннект, семейная идиллия, мечта! Да. Идиллия. Верните Чонгука, пожалуйста, нам не нужно никаких Юнги. — Я вымою все, ты можешь идти, — говорит Юнги после минуты тяжелого молчания, поворачиваясь к нему спиной. И — о да — Чимин звереет. Он даже не знал, что в нем может быть столько злости — буквально кровь вскипает в венах, резко приливая к лицу и обдавая колючим жаром. Словно острой пощечиной. Чимин поднимает со стола половник и покрепче сжимает его в руке. Чимин в ярости. — Откуда вы такие беретесь, — елейным голосом тянет он, поразительно быстро приближаясь к Юнги. — Мне всегда было интересно. Не расскажешь? Тот тут же поворачивается, сверкая своим непроницаемым лицом. Глаза кричат о неподдельном удивлении, приподнятые брови добавляют, а Чимину плевать. — Что? — Думаешь, ты самый умный? Все за всех решил, выводы сделал, ну такой молодец, вы просто посмотрите, — ядовито шепчет он, в опасной близости размахивая черпаком перед чужим носом. Честно? Ещё секунды две, и вмажет прямо по лицу. Потому что, может быть, его внешний вид и рассказывал сказки о беззащитности или какой-то там фентезийной внутренней мягкости, но на деле — ни-ху-я. Чимин терпел и слушался всю свою жизнь. Двадцать шесть лет безропотного послушания в забитой золотой клетке. Попробуешь выразить свое мнение? Нахер пойдешь. Пойдешь нахер, но наперекор указу? Отхватишь. Слушайся, пляши, делай и помалкивай. Сегодня. У бара. В десять тридцать. — Ну, если хочешь, будешь мыть посуду ты, — Юнги не понимает и отступает, прямо видно, как он пасует, медленно пятясь к стене. Не ожидал, наверное, раз старается не делать лишних движений и заодно зачем-то прикрыть грудь стопкой грязных тарелок. Наивный. Как будто бы это поможет. — Какая нахуй посуда, — Чимин ухмыляется. — Вообще не врубаешь, да? И стучит окончательно охреневшему и потерявшему дар речи Юнги по лбу. Р-р-раз. — Ты у меня когда-нибудь хоть что-нибудь спрашивал? Дв-в-ва. — Или, может быть, интересовался, что я чувствую? Три-и-и. — Ты не думал, что ты мне тоже нравишься? Вообще мысли осведомиться о второй стороне не приходило? Четыре — и добавкой сильный точечный толчок в плечо. — Вы все прикрываетесь какими-то благородными целями, чтобы просто подавить чужую волю. Как будто бы забываете, что рядом — тоже человек. Чимин не замечает, как по горящим щекам катятся горькие слезы. Ему на такие мелочи сейчас плевать. Он зол, он обижен, он в ярости — почему и Юнги, и Юнги тоже всегда было похер? — Я тоже человек. Ты это понимаешь? — голос срывается на хриплый крик, крик отчаяния прямо в чужое вытянувшееся побелевшее лицо, и пошло оно нахрен. Накатившая истерика прошивает липкими мурашками по лопаткам, Чимин поверженной пешкой падает на подкосившихся ногах прямо на Юнги — тот подхватить не успевает, и они медленно, вместе с грохотом медных тарелок, сползают вниз по стене. — Прости, — выдавливает из себя тот спустя паузу, и Чимин впервые от него слышит ничем не прикрытую искренность. — Я вас ненавижу, — тихо шепчет он, пряча свои непрошеные слезы в чужой груди. — Как же я вас, черт побери, ненавижу. Прохладная ладонь Юнги несмело ложится ему на затылок, будто бы спрашивая — а можно? Чимин кивает. Пальцы мягко зарываются в волосы, едва уловимо поглаживая; рассказывая, что приняли и услышали, что поняли наконец. Но сам Юнги больше не шевелится и молчит. Не потому, что ему сказать нечего, хотя и поэтому тоже. Он молчит, потому что знает, что тишина сейчас — это лучшее, что можно отдать Чимину.

×

Чонгук действительно не врал. Он и правда выгуливал Пепетту. По крайней мере, по началу. Потом присоединился Тэхён, как бы случайно проходивший мимо. Потом Пепетта очень быстро утомилась от изучения близлежащих территорий и, перевозбужденно квохтая, потребовала отнести себя обратно в кабинет Намджуна. А потом как-то так получилось, что Джин-хён куда-то пропал, Чимин все еще не вернулся с дежурства, поэтому комнатка на троих в волонтерском центре по счастливому совпадению оказалась свободной, Тэхён и Чонгук — тоже, ну и… Кто вообще говорил, что нужно было ждать возвращения в Сеул? Так уж это и обязательно как будто бы! А Тэхёну только причину дай. — Точно не хочешь отложить на недели две? Я вот не против, — он, конечно, юлит и подзуживает, но от этого еще интереснее. Интереснее смотреть, как Чонгук медленно отрывается от его шеи и заторможенно поднимает растерянный взгляд, сверкающий бликами в полумраке коридора, а затем недовольно хмурится, прикусывая штангу пирсинга на губе. Да и в принципе просто на Чонгука — смотреть. Тэхёну всегда это нравилось. — Неужели ты против знаков судьбы, которая дает нам все карты в руки? — находится Чонгук спустя несколько тягучих моментов растущего напряжения и немой, понятной только им, баталии прямыми честными взглядами. — А вдруг там все шестерки? — Тэ расплывается в довольной улыбке, как только чувствует, что его несильно, но с однозначным протестом прикусывают в плечо. — Вот это ты нетерпеливый. — Я? Да ну,— Чонгук как бы невинно моргает, а затем выразительно смотрит на Тэхёновы руки, что уже давно гуляют где-то в районе ремня, то подцепляя и притягивая к себе ближе, то отпуская и чуть отталкивая. — И если шестерки, то только козырные. — Хитрец ты, Гукки, — тянет Тэхён, но совсем не спорит и останавливаться даже не пытается. — Ужасный хитрец. О, Чонгук бесспорно прав — им просто несказанно повезло. В любом другом месте они бы просто не решились, а здесь, в этой комнате, которую они так старательно обживали с Джином и Чимином на протяжении двух недель, отдаленно можно было почувствовать какую-то часть от дома. От дома. От привычного комфорта и тепла, что легкими любящими руками принимали в свои объятия после тяжелого рабочего дня; там, где ты не боялся и не шарахался каждой пробежавшей тени по холодной стене; куда приходил, когда плохо, и с чем делился, когда хорошо. Тэхёну очень хотелось поделиться хотя бы отголоском этого ощущения с Чонгуком, потому что с ним рядом оно в разы усиливалось и укреплялось. И даже верилось, что все сложится нормально, потому что главное, что здесь, что вместе. Чонгуковы ладони подрагивают от волнения, но все равно уверенно сжимают его за бока, чуть приподнимая. Так — близко, так — и личное пространство на ноль, так — ты и я, так — как надо, как должно. Тэхён стонет. Стонет тихо, потому что этот стон хочется разделить и отдать только Чонгуку, чтобы не подслушивал даже вечер. Чтобы в воспоминаниях он остался у них двоих как яркая переменная, точка отсчета. Ты мне нравишься. И это серьезно. Он пятится, рукой наощупь открывая дверь — не хочет отрываться от горячего поцелуя, потрескивающего на губах ноющим нетерпением; не хочет отвлекаться, потому что в груди все мелко подрагивает и чуть ли не трепещет. Им вот настолько — хорошо. — Покупка тридцати килограммов клубники была лучшим решением за всю мою жизнь, — серьезно сообщает Чонгук, чуть отстранившись. — Ты знаешь? Тэхён счастливо посмеивается, коротко промазывая языком по ключице — позволяет спиной себя вести к кровати, потому что вот настолько — доверяет. — Зна… Чонгук толкается и наваливается на него всем телом так, что аж дух вышибает. Тэхён успевает только ухватиться за горловину чужой водолазки, чтобы утянуть в фееричное падение на кровать вместе с собой. Натужно скрепят пружины, с лету прогибается хлипкий матрас. Слышится резкий стук об пол, как будто бьется что-то тяжелое. Тэхён проверяет моментально — нет, не Чонгук. Только вот, что странно: расположение кровати какое-то не такое, непривычное, не в том углу стоит что ли, а на тумбочке почему-то валяется книжка, которую Чимин пытается прочитать на английском уже несколько лет, но все никак не может. «Реквием по мечте». Чонгук перегибается через кровать, чтобы проверить и подсчитать нанесенный урон. Чонгук перегибается и не возвращается. Тэхёну не нужно смотреть следом, он знает все и так. И видит даже, как улыбка медленно сползает с чужого лица, потому что у него она сползает тоже. «Реквием по мечте» — Чиминовская книжка на Чиминовской тумбочке, что стоит у Чиминовской кровати. Вот же блять. — Гукки, — Тэ нервно кусает губы, жмурит глаза и пытается отдышаться. — Гукки, скажи мне, ты умеешь хранить тайны? На полу валяются семь увесистых белых брикетов, по килограмму каждый, что вылетели из чемоданчика, выпавшего из недр кровати. Вот. Же. Блядь. Как отмотать время назад? Это, конечно же, был героин.