на улице разбитых фонарей

×

Когда Чимин успокоился, они сидели, не в силах пошевелиться, у стены еще добрые полчаса. В абсолютной тишине. Юнги на автомате поглаживал его по голове — это все еще казалось лучшим, что можно было отдать взамен. Затем они встали и так же молча намыли всю грязную посуду, работая таким отлаженным тандемом, как будто бы в мозг прошили программу, по дефолту запускавшуюся в подходящие моменты. До этого у Юнги схожие ощущения появлялись только с монофазой. Но там ключом являлся накопленный с годами опыт, отработанный методом проб и ошибок, а тут… Мистика какая-то. Ебучая мистика. Нет, ну правда — странно. Все происходящее казалось странным. Не реальностью вовсе, а сном перегруженного вымотанного сознания, и Юнги бы не удивился, если бы оно действительно так и оказалось. Но потом Чимин на прощание поймал его за ладонь, крепко сжал, как-то совсем по-нелепому ткнулся губами в щеку и тихо прошептал: — Тот поцелуй ведь тоже был настоящим, да? У Юнги не нашлось вразумительного ответа. Точнее сказать, не нашлось вообще никакого ответа. Типа совсем. Вот ни-ху-я. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя настолько растерянным. Он не помнил, когда в последний раз задумывался о чем-то, кроме работы и монофазы. Теперь же — теперь в голову лезло столько вопросов, что привычные четкость и ясность мысли махали рукой и говорили что-то вроде: ну, бывай, я тут не помощник, разбирайся сам как-нибудь. Четкость и ясность мысли окончательно покинули Юнги вместе с бледным, как полотно, подмигивающим Чимином, руки которого почему-то дрожали и будто бы цеплялись за дверной косяк, как за спасательный круг, желая оттянуть момент расставания. Что это вообще было? И казалось бы, уж за час гробовой тишины, разбиваемой только стуком посуды и журчанием воды, можно было в чем-то разобраться и что-то понять. Ну, если не понять, то хотя бы теорию построить там, гипотезу какую, чтобы потом на практике проверить. А тут — да, все еще нихуя. Типа совсем. Какие у них теперь отношения? Нет, стоп, вопрос неверный. У них отношения? Откровение Чимина, бесспорно, показало Юнги взгляд со стороны. Он услышал голос второго человека, человека причастного и находящегося рядом, но — что это значило-то? — Да блять, — Юнги морщится от резко захлопнувшейся двери, которая в момент будит спящую Пепетту в клетке, что покоится на столе Намджуна. — Да блять, — уверенно зеркалит с прохудившегося дивана дремлющий Хосок и приоткрывает один глаз. Присвистывает с чувством. — Тебя где так помотало? — Что? — не понимает Юнги. Видимо, сегодня день такой, звезды сошлись. Надо было слушать Чонгука, который, вдохновившись безумными идеями Тэ-самого-лучшего-бойфренда-на-свете-хена, стал почитывать гороскопы на ночь и всем советовать заодно. Пепетта начинает протяжно кудахтать. Хосок открывает второй глаз. — Не помню тебя настолько потрясенным с пятнадцатого года, — он сквозит сжатой усмешкой, бросая перед глазами короткие вспышки-воспоминания. — Что у тебя? Юнги молча пересекает комнату и достает из верхнего ящика Намджунова кабинета непочатую бутылку виски. — Не что, а кто, — говорит он после первого глотка настолько выразительно, что Хосок тут же собирается, принимает сидячее положение и даже откладывает на кофейный столик планшет. — Чимин, — догадывается без слов он и хлопает ладонью рядом с собой. — Чимин, — соглашается Юнги и без колебаний садится на предложенное место. — Честно? Я нихуя не понимаю. — Я тоже, — Хосок не тянет клещами насильно, потому что знает — бесполезно. С Юнги было проще, чем с Намджуном, но они оба — говорили только тогда, когда действительно хотели. Просто у первого, несмотря на всеобщее впечатление, темперамент уходил куда больше в эмоциональность, поэтому и рассказывал он чаще, чтобы в себе не копить и не взрываться. Горло жжет. Не от виски совсем, конечно. — Я нихуя не понимаю, — заканчивает Юнги спустя полчаса сбивчивых попыток в складный рассказ. — Вообще, блять, по нулям. Мысли скачут и рассыпаются похлеще песчаных замков на ветру, и даже разделенная половина бутылки с Хосоком не помогает сконцентрироваться. Черт. — Это фиаско, братан, — заключает Хосок с таким уверенным видом, который только подтверждает — да, фиаско. Ну а что? Они всегда были такими. Их жизнь не подразумевала никаких полунамеков, послаблений и красиво сшитых слов утешения. За то и ценили: у них не утаивали, выплевывали все, как есть — беспощадно и безжалостно, напрочь отрезая возможные пути отхода. Намджун им говорил, что это самое сложное — принять. Принять бедственность положения, принять свой страх, принять свое бессилие, принять себя. Юнги не мог не согласиться. Оголенная правда пускай и никогда не была приятной, но зато всегда помогала ситуации раскрыться шире. Здесь, казалось бы, эта правда лежала на поверхности, но Юнги все равно как будто бы упускал какую-то важную деталь. Наверное, проще было составить список имеющихся на руках фактов. Первое — Чимин высказался, его поняли и услышали. Второе — Чимин показал свою слабость и уязвимость, доверился. Не своим друзьям, а Юнги. Третье — все еще оставалось непонятным, что с этим всем делать и как применять. Четвертое — окей, положим, Чимин решил отшлифовать всю эту мутную картину флиртом на прощание. Но почему тогда Юнги ощутил подкатывающее к горлу отчаяние? Почему Чимин цеплялся так, как будто… Пятое — что это вообще было? Шестое — так какие у них отношения? Какие-какие? Седьмое — Пепетта почему-то выбралась из клетки и теперь носилась как угорелая по комнате. Восьмое — нахуй списки. Прекрасно. Отлично. К чему они пришли? К тому, что Пепетта выдрессирована настолько, что успокаивается при одном только шуршании пакета с зерном. Вот, к чему они пришли. И где, черт побери, Чонгук? — И где, блять, Чонгук? — озвучивает мысли Юнги Хосок и ворчит, но только для виду — Пепетта мирно устраивается между ними на диване в свитом гнезде из тёплого пледа и никуда уходить не намеревается. — Курицу свою выгуливает, — отвечает Юнги на автомате. И ему требуется секунд пять на понимание, почему Хосок смотрит на него как на… На идиота. В общем-то, заслуженно, базару ноль. — Это фиаско, братан, — повторяет он второй раз за вечер, но в этот раз, слава богам, шутит — это легко считывается по поблескивающим искрам в глазах, которые бликуют от яркой лампочки, свисающей с потолка. Уже давно стемнело. — Если не с Пепеттой и не здесь, то с Тэхёном, где же еще, — выдает Юнги самое логичное умозаключение из всех, родившихся в его беспокойной голове за этот вечер. — И почему я не удивлен, — Хосок скользит задумчивым взглядом по кофейному столику и почесывает украдкой Пепетту под крылом. — Намджун? — У него встреча с информатором в городе через полтора часа, кажется, — Юнги лениво сверяется с часами. — Час двадцать два, если быть точным. Час на дорогу минимум, значит, уже собирается. А у тебя что? Хосок морщится и тянется к планшету. — Нихрена. Мы прочесали весь город и даже больше половины Унчипранга, но ни единого намека вообще, — он открывает карту местности с вычеркнутыми территориями. — Намджун говорил, что видел клейменную пациентку, поступившую в волонтерский центр, но без идентификации или хотя бы фотки я не могу ее найти. А с допросом — сам знаешь… — Знаю, — Юнги болтает остатками виски, булькающими в бутылке — прямо как его мозги сейчас. Расследование у них шло, мягко говоря, херово. А если не мягко и прямо, то никак. Казалось, что, прибыв в пограничный порт, судно с похищенными людьми просто испарилось в воздухе — ни единого следа они найти так и не смогли. Ровно до сегодняшнего дня. И это могло бы дать надежду. Могло бы, но им отвели месяц — оставалось две недели, и ответственность, которую на себя взял Намджун, грозила обернуться очень неприятными последствиями. Нет, не отстранением. Совсем не им. Юнги хотелось надеяться. Хотелось, чтобы им всем повезло хотя бы раз в этой проклятой жизни. Можно даже не им всем, а только Намджуну, потому что тот всегда платил огромную цену, несоразмерную поджидавшей за углом реальности. Старания должны были окупаться, а не уходить впустую — в идеальном мире. Но жили они далеко не там, а потому всегда скрупулезно просчитывали вероятности. Вероятность успешно выполненного задания. Вероятность отсутствия потерь. Вероятность выжить. Жить в числах и статистике было понятно и удобно, но почти всегда — неутешительно. Жаль правда, что с Чимином ничего просчитать не получалось: в Сеуле их дороги должны были разойтись навсегда с поставленными в конце жирными точками, но они снова пересеклись здесь, в Бангладеше, где, казалось бы, вероятность этого события приравнивалась к нулю и выражалась в тысячных от процента. Их дороги снова пересеклись, а жирные точки смазались в кляксы. Что это значило? Статистика не давала ответа. — Намджун сказал, что она не выглядела кореянкой, — подал голос Хосок, тихо зашипев от внезапной Пепетты: та почему-то решила, что клевать их в бедра — лучший способ показать свою нежную признательность. И это, конечно, замечательно, но… — Верните времена, когда все было понятно, — протяжно вздыхает Юнги и смотрит в потолок. — Сука, я что, многого прошу? — Дохуя хочешь — нихуя не получишь. Так говорил великий китайский мудрец Пшелнахфуций, — Хосок вертит в руках планшет с изображением шифра, скопированного точь-в-точь с ключицы пациентки — его успел запомнить Намджун. — Буквы в слова не складываются. Да, это не корейский и не английский. — Замечательно, — Юнги осторожно отодвигает приноровившуюся прыгнуть на бутылку виски Пепетту, за что получает возмущенную тираду на курином. — Мы в дерьме. Хосок поджимает губы и кивает. Проблема оказалась ещё масштабнее, чем они думали.

×

Чонгук не то чтобы сильно удивился. Ладно, хорошо, удивился. Он видел в жизни многое, но от некоторых людей просто не ждешь — не от Тэхёна точно, нет, не от него. Не семь килограммов героина под кроватью. То есть, Чонгук никогда его не недооценивал и всегда понимал, что в их отношениях присутствовал элемент неожиданности. Иногда ему казалось даже, что Тэ — недопонятый гений с щепоткой экстрасенсорных способностей, который опережает свое время. Иногда — не казалось. Но Тэхёновы гениальность и щепотка экстрасенсорности никогда не были связаны с чем-то таким, ну… Незаконным. Криминальным. Тем, что попахивало внушительным, если не пожизненным, сроком за решеткой, потому что пересечение международной границы считалось уже не просто местной нелегальщиной, а настоящей контрабандой. И Чонгук как бы не осуждал, но какова же ирония — против чего боролись, на то и напоролись. Чонгук как бы не осуждал, но и не одобрял. Тем более, не тогда, когда Тэ сам ему всего какой-то месяц назад устроил настоящий аттракцион — поездку на эмоциональных горках с полоскаловкой — на тему того, что Чонгук что-то скрывает от него и, соотвественно, умалчивает, и, соотвественно, врет. И был прав же. Но — это? — Это не мое, — пытается оправдаться Тэхён с таким серьезным и честным видом, что если бы голова Чонгука прямо сейчас не нависала над брикетами с героином, то он бы без колебаний поверил. Да он и так, честно говоря, очень хотел бы. — И чье же тогда? — нет, он не разогнется и не обернется. Потому что прямиком в лицо смотреть не выдержит. Не сейчас. Чуть попозже — возможно. Тэхён шумно выдыхает в вязкое сумеречное молчание, пузырем скопившееся где-то у глотки. По телу пробегают неприятные мурашки. — Чимину на день рождения подарили, — он давит в груди зарождающуюся усмешку и напоминает себе, что сейчас — не время для шуток. — Если коротко, то у него очень влиятельный и абьюзивный папаша, поэтому мы придумали план, чтобы его обставить, то есть, не совсем придумали, но у нас была стратегия и мы её придерживались, а потом Чимину передали этот чемодан перед отлетом и сказали встретиться здесь с доверенным лицом. Мы обнаружили содержимое в туалете самолета уже, когда прошли таможню, выбора не было, в унитаз не смыть, Джин-хён сказал подождать, час икс еще не пришел, ну вот мы и ждём… Понимаешь? И — (не)удивительно — Чонгук понимает. Наверное, именно поэтому в него Тэхён так сильно влюблен. — То есть, вас подставили, — подытоживает он, пяткой проезжаясь по стене. — Хуево. Что собираетесь делать? — Ни в коем случае не говорить Намджуну, — выпаливает как на духу Тэхён. Но знает — это не о чувстве справедливости вовсе, а о лояльности. И как бы Чонгук ни был предан ему, у Намджуна кредит доверия в разы больше. О, он прекрасно понимает и даже не обижается — сам бы все выложил Джин-хёну при первой возможности. Это не предательство, это здравый смысл. Чонгук колеблется. — Понимаешь, это ведь может быть связано с тем, чем мы сейчас занимаемся. Предчувствие внутри орет и мигает красным: не может быть, а точно. «ТуПак Групп» очевидно приложили руку, и даже если не к трафикингу, то к чему-то другому — сто процентов. Недаром же его учили мыслить вероятностями. — Чимин может пострадать, Гукки, — Тэхён нерешительно кусает губу и сам перегибается через постель, хватаясь одной рукой за чужую талию, чтобы подарить взгляд глаза в глаза. — Мы все… — Намджун не сделает вам ничего плохого, — убежденно гнет Чонгук. — Он поймет. Тэхён не может сдержать сдавленного смешка. Чонгук мог сколько угодно прятать свою непохожесть на хёнов от других, но от него — никогда. Он поверил ему сейчас без вещественных доказательств и вразумительной аргументации, потому что верит в самого Тэхёна. Потому что чувствует. Его хёны такими особенностями не обладали, не Намджун точно. Нет, Чонгук мог сколько угодно говорить о том, что сделал его хённим для него, и быть правым — неоспоримые факты. Но это совсем не значило, что Намджун не отнесется с оправданным подозрением к таким вот новостям. И это было так же очевидно, как разлетевшиеся по полу семь килограммов героина. Дурацкая рациональность. Кто её вообще придумал? — Нужно убрать, — добавляет Чонгук. — Да, — эхом отзывается Тэхён и тянется к ближайшему брикету, едва сам не сползая с кровати на пол. — Йа, ты в своем уме? — Чонгук реагирует моментально, мягко шлепая Тэ по ладони и тут же ее отдергивая подальше. А Тэхён... Тэхён восхищается. И этому восхищению нет предела. Он восхищается еще больше тогда, когда Чонгук, вооружившись одноразовыми перчатками, которые они обычно использовали в медицинских целях, начинает методично укладывать брикеты героина в чемоданчик. Раз, два, три, четыре... Собери в ряд. — Чтобы отпечатков не было, — вслух проговаривает Тэхён под сухой дребезжащий щелчок замка. Чонгук поднимает взгляд и кивает. А затем — из коридора доносится звук поспешных шагов. Они переглядываются. Искра, буря… Чонгук одним точным движением сильной руки запихивает чемоданчик под матрас. Тэхён вскакивает с постели и поправляет одеяло, а затем, разметавшись лихорадочным взглядом по комнате, замечает шкаф и без промедлений проскальзывает прямиком в него. Чонгук закрывает дверцу ровно в тот момент, когда щелкает дверная ручка — в сумерках тусклого фонаря, бьющего беспорядочным светом через оконное стекло, вырисовывается силуэт Чимина. Через щелку видно плохо, особенно, если сверху над скрючившимся тобой нависает такой же любопытный Тэхён, но одно становится ясно практически сразу — Чимин сюда не спать пришел. Он вытаскивает из-под матраса чемоданчик, дрожащей рукой поправляет челку и смазывает напряженным взглядом по отражению в пыльном зеркале — как будто в этой темноте возможно хоть что-то разглядеть, — а затем странно ведет плечом и выходит обратно в коридор. Да, он сюда точно не спать приходил. Час икс настал. Пиздец подкрался незаметно. Успели ли они решить хоть что-то? Да ничерта. — И нахрена мы вообще полезли в шкаф? — риторически вопрошает Чонгук, прохрустывая шеей и выбираясь наружу, когда шаги в коридоре наконец стихают. — Это лучшее укрытие, — заявляет Тэхён с видом заправского эксперта и думает, думает, думает. Чимина сейчас отпускать нельзя — и почему он ничего не сказал, дохуя смелый, что ли? — но и Чонгука оставлять здесь одного — себе дороже. Он же проболтается сразу. А решить что-то нужно вот прямо сейчас. Тэхён чувствует, что груз на невидимых весах одинаково тяжел — разрывается и мечется между двумя равнозначными сторонами не в силах определиться. Блять, блять, блять. С каждой минутой… Нет, секундой! С каждой секундой Чимин удаляется в одном известном ему направлении с чемоданчиком героина в руках. На верную смерть в одиночестве. Тэхён жмурится. Он не может, он не может, он не может… — Я не понимаю, почему мы все еще стоим, — разрушает колкую тишину Чонгук, нетерпеливо постукивая костяшками пальцев по тумбочке. — Мы же вроде как должны бежать следом, да? — Да, — неверяще отзывается Тэхён и восхищается снова. Да — Чонгук был прав. Да — шестерки оказались козырными.

×

В баре, что носил гордое и полностью оправдывающее себя название «На мели», играли исключительно европейское ретро прошлого века. И спасибо, что не эксо — ничего против них Джин не имел, но с Кончолем выучил уже все заезженные хиты наизусть, а слащавое «ла-ла-ла-лавшот» лающим голосом с водительского сидения обещало сниться ему в кошмарах. Holding Out for a Hero от Бонни Тайлер казалась глотком чистого воздуха и свежим бризом по лицу, что иронично — в самом баре, несмотря на вечно раскрытые нараспашку двери двух противоположных друг другу входов, было до ужаса душно. Посетители, в основном являющиеся военными из близлежащих пограничных частей, говорили громко и неразборчиво, кучковались дружными группами и неприлично громко пили. Вульгарная речь на бенгальском, английском и корейском превращалась в утробно рычащую смесь, заливающуюся единым потоком в уши, что просачивался в голову и затыкал плотной ватой беспокойные мысли. За окном кому-то обещались начистить рожу. Намечался дебош. Джин был даже не против стать зрителем. Меню оказалось таким же простым, заплеванным и обшарпанным, как и сам бар. Подавали либо водку, либо ром, либо ром с водкой. Все. Возможно, это было обусловлено тем, что бар якобы держало семейство русских. Возможно и скорее всего — Кончоль приукрасил, потому что скудность ассортимента явно не вязалась с национальностью, а уж больше с тем, что находились они в заднице мира. И это звучало куда логичней, чем чужие алкогольные предпочтения, но — неважно. Джин выбрал ром. Кончоль начал с водки. Все шло нормально — Бонни Тайлер, жаркие обещания мордобоя, два шота подряд в течение трех минут и никакого Намджуна ни на горизонте, ни в мыслях. Все шло нормально — ровно до тех пор, пока Кончоль не предложил сесть за освободившийся столик у окна. И водка, наверное, обладала какими-то волшебными свойствами по развязыванию языка, потому что Джин столкнулся с неизбежным и вполне ожидаемым — разговором по душам. Ну типа. В исполнении Кончоля это больше смахивало на какую-то очень непонятную хитроумную конструкцию со скрытым смыслом, которую Джин разгадать не мог. А разгадать он её не мог по двум причинам: во-первых, залезать в чужие головы как заправский психотерапевт, он так и не научился, и во-вторых, ему, честно говоря, было не очень уж и интересно. Он выпить-то согласился только потому, что захлестнуло снова в самом сердце его импровизированного укрытия — прямо на работе. Срочно нужно было отвлечься, а тут как нельзя кстати подвернулась такая удобная возможность, да и компания обещалась неплохая. Почему, собственно, нет, когда да? И все шло нормально. Ну типа. — Доктор Ким, что у вас с полковником? — Кончоль наконец доходит до сути: цедит сквозь заляпанную рюмку и посматривает глазами-щелками как бы невзначай вообще, но Джин чувствует себя так, как будто его насильно вырвали из той самой блаженной ваты, в которую окунули пятью минутами ранее. Он старается не давиться ромом и дышать ровнее. Неужели это так очевидно… Ну, всем вокруг? Да нет, бред какой-то — он даже ни намека не давал, ни повода. — Ничего, — чеканит Джин и тупит взгляд на грубо оттесанную замызганную столешницу. Кончоль, кажется, не только себя не чувствует неудобно, а напротив — ещё больше распаляется. — Вы не были знакомы до? То есть, я извиняюсь, что подслушал раньше, но он обратился к вам так лично, и если нет, то это же просто возмутительное неуважение, — Кончоль кривит гримасу и возбужденно хлопает ладонью по столу. — Вы достойны большего, доктор Ким! Джин вздыхает. Ну да, конечно, амбициозные планы по отсутствию Намджуна в его жизни снова провалились — и чему тут удивляться? Да нечему, можно и привыкнуть уже. Но... С чего бы это вдруг стало так интересно Кончолю? — Мы пересекались вне, — Джин обводит взглядом бар. — Однажды. — Видимо, хорошо так пересеклись, — Кончоль похрюкивает под новым шотом водки и подливает Джину добавку. — Вы мне так обращаться не позволяли. Тот прикрывает глаза. Он и Намджуну тоже вообще-то не позволял, но оно как-то все само. И зачем тут пытаться оправдаться вообще? Кончоль настаивает на шоте. Джин не торопится. — Но это ничего, — будто бы утешающе продолжает подполковник Ли, когда так и не находит желаемого ответа. — На свидание все же отвел вас я. Джин старательно держит лицо и мысленно считает, сколько стопок Кончоль уже выпил. Цифра выходит внушительной. Какие ему свидания? В Бангладеше! С Кончолем! Тем более, блять. — Какая неожиданность. Вы бы предупреждали хоть в следующий раз, — тянет он, в голове прокручивая приставшее «ай нид э хироооо». — Никто не мешает вам подыграть сейчас, — Кончоль нагловато скалится и сверкает осоловелым взглядом. — О, надо же! И он тут тоже. Джин резко выпрямляет спину, боковым зрением замечая, как набившая оскомину крепкая фигура с идеально выправленной осанкой подходит к барной стойке. Вот уж действительно — надо же. — Мне же не тринадцать, Кончоль, — Джин качает головой и мягко улыбается. — Я не буду притворяться, что мы на свидании. Последнее слово он произносит чуть громче, чем рассчитывает изначально — оно точно облетает эхом близлежащие столики и отголоском проносится жужжащему бару. Намджун, если и слышит, то мастерски не подает виду. У него в руках вообще кружка с кофе, и подсаживается он за столик в противоположном углу через три ряда к какой-то по-тонкому девичей спине. Не то чтобы Джин специально следил. Не то чтобы это его вообще интересует. — Знаете, если он вас чем-то обидит, то вы мне сразу же скажите, — доверительно продолжает болтать Кончоль, допивая восьмую по счету стопку водки. — Я хорошо обращаюсь с ножами, Джин. Джин вздрагивает и мычит что-то нечленораздельное. Зачем здесь Намджун? Неужели — и правда поехал следом, раз засвидетельствовал их дневной разговор с Кончолем? Почему он вообще всегда оказывался в самом неподходящем месте и в самое неподходящее время, каждый блядский раз — каждый блядский раз умело переворачивал приставку не, чтобы казалось все с точностью наоборот, врал и скрывал, мешал… Раздражал. Да, раздражал. Раздражал до трясущихся коленей настолько, что хотелось просто прямо в лицо заорать, чтобы скрылся и не появлялся больше никогда в жизни. Но почему Джину при этом так тоскливо? Почему вспоминается тот клятый вечер на ступеньках, когда они ели раскисший рамен и говорили под затянутым темным небом просто о жизни — говорили и друг друга понимали? Они никогда не пили вместе. Но что-то Джину подсказывало, что с Намджуном было бы лучше, хоть и признаваться самому себе в этом совсем не хотелось. Потому что Намджун никогда не настаивал. Никогда не лез. С ним рядом, на самом деле, всегда было комфортно и расслабленно, всегда было хорошо. Всегда было. Тогда, когда не знаешь правды. — На брудершафт? — громко предлагает Кончоль. Джину становится не по себе: на лбу проступает испарина, мурашки липкими иголками пристают к ладоням, пульс подскакивает и колотится у шеи как-то тревожно. Что? Какой еще брудершафт? Кончоль реально не шутил про свидание? И его лицо — такое непропорционально широкое и острое, словно приплюснутое, оказывается не через стол, а совсем рядом — на расстоянии вытянутой ладони. Так близко, так странно, так… Так, как не надо. Намджун резко поднимается со своего места и направляется к выходу. — Мне нужно подышать свежим воздухом, — скомкано бросает Джин и отпружинивает руками от стола, изящно избегая столкновения с чужими губами. Липко. Почему он себя чувствует так липко? На выходе из бара выцепляет сигарету из смятой брошенной в кармане пачки: Кончолю не стоит знать, что он курит; чужие надуманные представления ломать — это любому человеку сделать больно. И такое — уж совсем не входит в Джиновы планы. За углом он чуть не налетает на широкую спину Намджуна. — …собирай Шугу и Джей Кея, Марайа сказала, что возможно — на электростанции. Ответ через пять минут. Да. До связи, — Намджун отнимает палец от уха и медленно оборачивается на запах тлеющей сигареты. И не меняется в лице совершенно. Вот же блять. И снова, Джин снова в этой ситуации — когда действовать нужно без предварительных раздумий и на опережение. Но он уже бывал в таком, он готов, и даже этот чертов взгляд, пронизывающий до костей, его не остановит. Не остановит, а наоборот — даст выход всему скопившемуся и застоявшемуся. Потому что — раздражает. — Йа! — искренне возмущается Джин и зло хмурит брови. — Ты что, больной? Нахрена ты меня преследуешь? Намджун молчит, остро дергает подбородком и не сводит взгляд. Спертый вечерний воздух не дарит прохлады — прижигает щеки и дует неприятной пылью в нос. Першит горло. — Сильное заявление для того, кто меня назвал убийцей, — неожиданно резко возвращает Намджун и сощуривает глаза. — Не слишком ли много на себя берете, Ваше Величество? Джин отшатывается так, словно ему заряжают крепкую пощечину. Нет, в способности Намджуна отвечать болезненно колко он не сомневался никогда. Не ожидал просто, что оно прилетит вот так — настолько честно и с таким очевидным подтекстом, что волей-неволей растеряешься. — Я тебя, бля, ненавижу, — выдавливает он и шумно сглатывает. — Мы же вроде закончили, да? Они оба знают, что это — ложь такая фантастическая, какую еще поискать надо. Джин никогда не ненавидел Намджуна — увы. Даже после того, что узнал, он просто не смог. Если смог бы, то было бы проще. Проще отпустить и забыть. Вырезать, как ту самую гангрену некрасивую, что здоровье портила и разрасталась, подталкивая к жизни в сплошных мучениях. Но Джин и отпустить не смог тоже. Забыть? О, даже не стоит начинать… И где, черт побери, он не прав-то? Как будто убийца — это не о Намджуне. Как будто бы он не собственноручно отнимал чужие жизни по указке сверху. Как будто бы он сам это не признал на том проклятом крыльце. Чем его работа отличалась от преступления? Джин даже не перегибал палку и не преувеличивал. Просто — излагал правду, о которой все почтительно умалчивали. И совершенно точно не чувствовал себя при этом виноватым. — Если бы ненавидел, то пил бы сейчас на брудершафт, — безапелляционно возражает Намджун. У Джина падает из рук недокуренная сигарета. Он не ненавидел Намджуна. Намджун просто раздражал его фактом своего существования. А еще тем, что снова — да-да, снова — ставил в такое положение, где невозможно было подобрать подходящих слов. — Это не твое… — начинает он, но тут же запинается. — Я не… — Я знаю, — Намджун ощутимо смягчается и машет рукой. — Прости. — Все нормально, — зачем-то говорит Джин. Ага, конечно. Нормально. Почему они вообще до сих пор разговаривают? Намджун хмурится и прижимает палец к уху. — Ар Эм. В смысле не на базе? Тэхёна и Чимина нет тоже? А по трекеру? На электроста… БАБАХ! Из груди выбивают протяжный вздох, что тут же тонет в оглушительным звуке, разрывающим барабанные перепонки. У Джина земля уходит из-под ног буквально — трясется, как сумасшедший батут, сильными толчками отбрасывая куда-то в сторону. Его едва не впечатывает в стену — Намджун успевает схватить за локоть и рвануть на себя. Они прокатываются по грязной пыли, совсем рядом падает подкосившийся ржавый дорожный знак, а от тонкого звона в ушах хочется кричать: Джин из последних сил хватается за чужие плечи и рефлекторно жмется ближе — его зачем-то закрывают со всех сторон, пока земля вместе со всем миром вокруг ходит ходуном и даже не думает останавливаться. Этот стук — стук Намджунова сердца — отдается глухим гулом собственного бешеного пульса в груди. Слышится треск выбитого стекла. Джин не видит, но чувствует, что падает совсем рядом, потому что этот хруст громче на фоне мешанины из всех остальных. А раз рядом, то и на спину Джуну тоже, а раз на спину, то… Все стихает. Так просто, как будто кто-то кнопку «стоп» нажал или дернул за рычаг. Вкл. Выкл. И взрыв на подкорке с ослепляющей завесой света под веками. Джин тут же отцепляется от Намджуна и приподнимается на локтях, чтобы оглядеться по сторонам. Ему кажется даже, что на какой-то момент он глохнет окончательно (и едет головой, что в таких условиях — закономерно и ожидаемо), потому что улица с баром выглядят так, как будто по ним проехался огромный такой бульдозер и смял все в одну неравномерную уродливую кучу. Сбитые в хлам машины, рухлядь, мусор, выбитые окна, разъехавшиеся трещины по битому асфальту… Что это — конец света? Настоящий апокалипсис? Горизонт горит и разливается рыжим пламенем на черном ночном небе. Точнее, не сам горизонт горит, а что-то, находящееся в зоне видимости неподалеку от городка. Воняет ужасно. Снова першит горло. Зудит нос. Слезятся глаза. — Фабрика взорвалась, — загнанный хрипловатый голос Намджуна разрывает звенящую тишину. — Ты в порядке? Джин мотает головой. Нет, ну просто охуительно. Какое там, блять, в порядке. Взрывов, чтоб так близко и прям перед глазами, у него еще не было. Не доводилось вот как-то. — Понимаешь, Намджун-а, — бестолково тянет Джин, все еще не до конца пришедший в чувство и совсем не осознавший произошедшее. — Ты у меня такой первый. Из распахнутого настежь окна с вылетевшими стеклами ответом доносится надломленное: — And we’re staying alive, staying alive, ah, ha, ha, ha…