на улице разбитых фонарей

×

Намджун проводит ладонью по уху и коротко морщится. Глупо было надеяться, что микронаушник при падении и тряске не вылетел — модель-то не для полевых маневров, а для повседневных, — но иногда все-таки хотелось верить в крупицу удачи. Ну так, чисто по-человечески. Удачи, как и ожидалось, внезапно не привалило — в этом плане Вселенная никогда не удивляла и все оставляла как обычно. То есть, без нее. То есть, приходилось справляться собственными усилиями и мозгами, что привычно, хоть и чаще всего — сквозь стиснутые зубы и скрипящий на них пыльный песок. Буквально. Впрочем, времени на жалобы как всегда не было. И, как и всегда, Намджун уже знал, что нужно делать. Мозги переключались будто бы на автомате; рациональность задавливала на корню возможную волну остаточного шока и взывала к наведению порядка, заодно отключая вероятные эмоциональные всплески. Непоколебимое хладнокровие — так назвал это Юнги. Для Намджуна это навсегда оставалось правилом трех «Р», высеченным на подкорке с первой отцовской поркой. Расчетливость. Разумность. Решимость. Старайся больше, Намджун. И больше думай, но делай вовремя, не затягивая. Ему не мешают ни стонущие крики паники на фоне, ни играющий заевшей пластинкой Stayin’ Alive, ни отчетливый запах гари, оседавший кислым привкусом на языке; ни привычный тонкий звон в ушах одной нотой, от которого у многих с непривычки могла начать болеть голова. Ему не страшно или плохо — просто напряженно: в такие моменты следует оставаться на пике фокуса, потому что действовать нужно быстро, но не распаляться, рассыпаясь на мелкие детали. А действовать нужно быстро для того, чтобы спасти как можно больше пострадавших, но сначала… Сначала совсем не это. Намджун смотрит четко перед собой на ободранные грязные ладони и с машинной точностью просчитывает дальнейшие шаги, выстраивая алгоритм. Не поддаваться эмоциям — это нормально, это правильно. Их к таким ситуациям готовили, они сами — в таких ситуациях ни раз оказывались. И выживали. Правда, без Джина. Лучше бы он оказался на базе сейчас, лучше бы остался и никуда не ехал — если бы Намджун мог… Нет. Так думать не стоило. Раз Джин уже здесь и в относительном порядке, то это даже неплохо — руки врача будут очень кстати. Только вот нужно удостовериться сначала — удостовериться, что не послышалось. И если не послышалось, то Джин… То ситуация усложнится в разы, а просчитанные вероятности пройдут с погрешностью и искажением в результате. Намджун не верил в удачу. А потому знал — пускай и через помехи, но не послышалось. И сводилось-то все к одному простому и понятному: ситуация — дерьмо редкостное, в кучу сваленное и намешанное с черт пойми чем. А разбираться надо. Как будто бы у него есть выбор. — Видишь вон ту машину? — он странно ведет шеей, будто бы пытается скрыть что-то от чужих глаз, и указывает на тонированный внедорожник, немного примятый с одного бока — легко отделался. — Я туда быстро за рацией схожу и сразу же вернусь. Хорошо? Это выдергивает Джина из очередной стадии принятия. Он смотрит на Намджуна потерянным взглядом, смаргивая стеклянную пелену, а затем медленно кивает. — Только… Не уходи из поля зрения, ладно? Тот кивает с коротким выдохом. — Ладно. Не буду. Джин отдергивает руку, которая почему-то сама потянулась в сторону Намджуна, то ли желая ухватиться покрепче вновь, то ли остановить.

×

— Сука, — ругается Хосок в эфир, давящий оглушающим молчанием. — Блять, сука, блять. Юнги сидит рядом и тактично молчит, уставившись немигающим взглядом в одну точку — клетку с Пепеттой. Эта невообразимая курица, теперь взъерошенная и встревоженная, неистово бьется в клетке, пытаясь разъяренными ударами клюва и крыльев выбраться из-за крепких прутьев на свободу. Тоже чувствует, наверное. Тоже понимает, что что-то не то. Этого «что-то» у них за коротких пятнадцать минут набралось объективно дохрена. И не будь они теми, кто в подобных ситуациях уже оказывались, то Юнги бы с точностью сказал, что это — даже слишком. Хосок бы согласился. Он вообще так много матерился либо только по праздникам, либо когда в его размеренной системе координатора наступали темные времена. Сейчас — вариант второй: в один момент обрубилась связь с Намджуном, джипиэс-трекер Чонгука замер в точке, опасно близкой к взрыву, а, ну и да — само собой, взрыв. В том, что это был именно он, а не просто местное легенькое землятресение, сомнений не осталось тогда, когда Хосок поднял запись с видеорегистратора, прикрепленного к лобовому стеклу Намджунова джипа. Как он до этого додумался сразу — загадка гениальных мозгов и молниеносной скорости мысли, но сейчас не об этом. Взрыв действительно был. Горело — пиздец. А потом волна добралась и до джипа. Все отключилось, последним оказался кадр, где с самого боку видна фигура Намджуна, которую накрывает фонтаном выбитого стекла. Отлично. А еще — ни Чонгука, ни Тэхёна, ни Чимина нет на базе. Джипиэс — по дороге к теплостанции. Связь с Намджуном… — Блять, — в четвертый раз ругается Хосок. Он ненавидит такие моменты. Вообще-то, к такому они подготовлены. Нет, сейчас речь не идет об отсутствии самостоятельности или связанных руках — просто... Просто Намджун всегда находился рядом, даже когда физически нет. Он всегда отвечал на срочные звонки и буквально спал с микронаушником, готовый в любой момент вскочить, чтобы все быстро решить и раскидать. Направить. Помочь. Приехать, если нужно. Этот момент — точка невозврата, когда все катится в глубочайшую задницу — Хосок называет секундой ступора. Нужно собраться, взять себя в руки и действовать по ситуации. Не паниковать ни в коем случае. Они профессионалы. Но Намджун… — Это Ар Эм, — одновременно взрываются динамики брошенных на журнальном столике двух раций. — Вы как? Доложите ситуацию. — Ох господи боже блять, — наконец поддается Юнги, мгновенно хватая рацию. — Где тебя носило? — Отдохнуть прилег, — отрезает в тон ему Намджун. — Ну так что? — Их нет на базе, нас не затронуло, — просто излагает оживший Хосок. — Ты сам в порядке? — Жить буду, — ну да, это типичный Намджун в действии, ничего нового. — Давай точнее. — По координатам Чонгук остановился по дороге к теплостанции. Они же с фабрикой рядом, поэтому я думаю, что… — Хосок запинается и прикрывает глаза. Юнги пронзительно цокает языком и зажмуривается тоже. Говорить такое вслух — трудно всегда, но переступить — просто необходимо. — Его задело. Намджун молчит. Хосок нетерпеливо ерзает на диване, готовый сорваться с места в любой момент. Ступор прошел, Намджун вернулся — они снова в строю. — Ясно. Собирайтесь и часть оповестите, я отошлю к вам Кончоля. У нас договоренность с городом по содействию в экстренных ситуациях, помните же? И волонтеров берите. — Принято. Ты? — Юнги косится на Хосока, который тут же начинает агрессивно что-то печатать в ноутбуке. Когда он вообще его успел достать, черт побери? — Поеду за Чонгуком, конечно. Что-то мне подсказывает, что Тэхён и Чимин — с ним тоже. Хоуп, достань эвакуационный план, хорошо? — Уже, — мрачно вздыхает тот. — Координаты Чонгука? — Есть. — Запросы? — В процессе. — Принято. Встретимся на точке. И тишина. Намджун не был рядом, Намджун рядом оставался и, кажется, никуда исчезать не планировал. И первое, что спросил, как и всегда, о них. Юнги не знает, может ли хоть что-то поменяться в этом бесконечном замкнутом круге. Хосок — не знает тоже. И никто бы из них не хочет, чтобы оно менялось. Вряд ли нашлось бы хоть что-то, что могло сбить эту упрямую невозмутимость. Кто-то? Маловероятно. Кстати, там ведь и Джин был… Точно! — Эй, — зовет Юнги в замолчавшую рацию. — Берегите себя там, Мон. И достань нам макнэ из-под земли. — Так точно, — отзывается без колебаний. Впрочем, от Намджуна меньшего и не ожидалось.

×

— Джин, — Намджун подбирается незаметно ближе и присаживается ровно напротив на корточки. — Посмотри на меня. Джин не реагирует. А что вообще нужно делать, когда сообщают, что твои самые близкие люди хрен пойми где? Когда говорят, что они там, далеко, застряли по дороге на теплостанцию, которая рядом с взорвавшейся фабрикой по переработке хлопка, а значит — совершенно точно пострадали? Или не живы. Не живы — стучит набатом. Пиздец. Джин точно не спит? А то по градусу сюрреализма отлично вписалось бы в кошмар, вызванный сонным параличом. Просто невозможно в это поверить. Намджун осторожно кладет ему ладони на щеки. Джин даже не вздрагивает. Какое там вздрагивает — ему бы вспомнить, как дышать нормально и моргать не забывать, а не вот это вот все. Наверное, его сейчас стошнит. Да, точно стошнит — он выблюет все до кишок, а потом проснется. Проснется в Сеуле полтора месяца назад, когда ничего еще не случилось, когда все было спокойно и хорошо, а мир не сходил с ума. Будь проклят Бангладеш. Будь проклята его жизнь и он сам. Намджун не спускает с него прямого взгляда. Он что, переживает типа? За него? Смешно. — Я поеду с тобой, — Джин проглатывает ком в горле и сбрасывает чужие руки. Намджун не спорит. — У меня комплект первой помощи лежит в багажнике, если что, — он помогает встать на ноги. — Идти сам сможешь? — Да, — отзывается Джин блеклым эхом. Конечно да. Он сможет делать все угодно, пока не удостоверится, что Чимин и Тэхён живы, здоровы и находятся в полном порядке.

×

— Доктор Ким! Вы в порядке? Они сталкиваются с Кончолем, когда собираются сесть в джип — тот выглядит все таким же пьяным и живым. Ему нормально, он никого не потерял. Джин слабо отмахивается. — Подполковник Ли, — Намджун останавливается. — Езжайте обратно на базу, если можете, нужно всех собрать и отправить к месту взрыва. Кончоль тут же хмурится. Выглядит он так раздраженно, как будто его планам помешали — еще румянится и краснеет, неустойчиво покачиваясь на ногах. — Айщ, Намджу-ун, — шипяще тянет он, недовольно сплевывая вбок. — Ты же знаешь, что это работа заведующего частью. То есть, твоя. — Я ее делегировал, — спокойно отзывается тот. Джину это не нравится. Не нравится, что они стоят на месте и ничего не делают, когда нужно втопить педаль в пол, чтобы успеть. От этого зависит жизнь. В самом что ни на есть буквальном, фактическом смысле этого слова. Жизнь, блять. — Когда? Кому? — Кончоля очевидно штормит, он хватается за живот и пытается проглотить грядущий рвотный позыв. Джину снова липко. Почему ему так липко и сейчас тоже? Ведь он протрезвел совершенно сразу же, хоть и не мог точно отвечать за состояние собственного рассудка. — Тебе. Только что, — отбивает Намджун барабанной дробью пальцев по капоту. — Еще вопросы? — Охренеть ты командир. Доктора Кима тоже силой принудил? Джин, вы же знаете, что вы не обязаны и вам не нужно, там опасно, — Кончоль хочет сказать еще что-то, но не успевает. Его выворачивает мутной кашей прямо на разбитый асфальт, и от вида чужой блевоты Джина самого начинает подташнивать. Нет, он не выдержит. Внутри распаляется что-то иррационально злое, чешущиеся, рвущее на куски. Как можно, блять, вообще тратить время на такие мелочи? И пока Намджун ничего не сделал — а там одного быстрого взгляда хватает, чтобы понять, что он собирается прямо сейчас — Джин шагает вперед к Кончолю. Нужно обойтись малой кровью. — Подполковник Ли, слушайтесь свое начальство, ну в конце-то концов! — он с силой хлопает Кончоля по согнутой спине и ни о чем не жалеет. А затем невозмутимо поднимает недовольный взгляд на Намджуна. — Мы едем или что вообще, Джун-а?

×

— Скажи мне вот что, — Джин громко захлопывает пустой бардачок, в котором не оказалось ни единого леденца, чтобы унять подступающую к горлу тошноту. — Что они там нахуй вообще забыли, а? — Я знаю? — Намджун крепко держит руль, поддавая газу. — Не имею ни малейшего понятия. Какое же блядство. Тот царапающийся горящий шар, что зародился при Кончоле, разгоняется соразмерно спидометру. Джин вроде бы вспомнил, как дышать, а вроде бы и нет вообще. — Ты же у нас, сука, работаешь в разведке, — он огрызается уже просто потому, что невозможно остановиться. — Не в разведке, — спокойно спорит Намджун. — Чонгук не сообщил, куда едет, хотя обычно отчитывается, что странно. Поэтому я не знаю. Джин сжимает дрожащие руки в кулаки. Ему кажется, что сейчас он взорвется сам. То ли от злости, то ли от потерявшихся в хаосе мыслей, то ли просто потому, что пора бы уже. Сколько можно терпеть. Как Намджуну вообще это удается, оставаться вот таким непробиваемым? Как будто Чонгук не потерялся тоже. Как будто бы ему все равно. Джин награждает Намджуна взглядом, полным непонимания, и… О, он замечает. Чужая шея сзади вся в крови. Воротник пропитан ей насквозь, а оттого темный настолько, что сливается с окружающей ночью. — Блять, это еще что? Как будто бы он сам не знает. Намджун был тем, кто зачем-то закрыл его от выбитого стекла. И, как закономерность, отхватил с лихвой. Ну конечно. Могло бы быть хуже? — Царапина просто. А нет, могло. Джин просто забыл, с кем находится в одной машине. — Ты всегда такой невыносимый, когда настоящий? — он закатывает глаза и откидывает голову на спинку сидения. — Мне нужно тебя осмотреть. С компаньоном ему не повезло капитально — это ясно сразу. О том, что этот самый компаньон — тот еще мудила, Джин догадывается тоже. В общем, казалось бы — ничего неожиданного. Но все-таки. — Сейчас не время, — мягко напоминает Намджун, выруливая на ухабистую дорожку, чтобы сократить путь. — Йа, а когда уже наконец? — Джина трясет вообще-то, трясет нехило так и не от кочек совсем. Джину надо отвлечься хоть на что-нибудь, неужели это непонятно? — Сначала — макнэ. Потом — все остальное, — Намджун звучит непреклонно. — Смотри по сторонам. И он, конечно же, прав. Как здесь спорить? Джин это понимает и сам, и приоритеты ведь точно так же расставил. И, на самом деле, знает прекрасно, что вжавшую его в сидение тревогу, которая безостановочно подталкивает все ближе к новому витку паники, стоит запихнуть себе куда подальше. Намджун снова оказывается прав. Опять. Это становилось несмешно, это стало — закономерностью. И это тоже — пугало. — Включи хоть что-нибудь, а то я сейчас сам крышей поеду, — выплевывает Джин и хмурится, напряженно вглядываясь в линию горизонта. Намджун молча слушается — правильно, молодец. Значит, рана несерьезная, раз мозги все ещё на месте. У них играет Hit The Road, Jack.

×

Чонгук открывает глаза и видит перед собой перспективу дороги под странным углом. Фары все еще горят, двигатель пашет — их перевернуло и занесло в кювет, когда они пытались нагнать Чимина, который пропал из поля видимости еще в городе. Да, это он помнил — они с Тэхёном решили изначально не вмешиваться и просто следить, чтобы потом, используя нетленный эффект неожиданности, вытащить Чимина из самой задницы, когда все пойдет не так. Но все пошло не так изначально. Чимин остановился не около бара, там его просто встретили. К такому выводу они пришли тогда, когда по дороге к «На мели» мимо навстречу проехал на какой-то зашоренной тойоте сам Чимин, гордо восседая на пассажирском вместе с чемоданчиком в обнимку. Он их не заметил, потому что смотрел в сторону своего спутника и выглядел, в целом, достаточно комфортно для похищенного. Они развернулись и поехали следом. А потом — потерялись. Зашоренная тойота с Чимином и чемоданчиком исчезла. Прям в воздухе испарилась. Где, куда, зачем? Что происходит? Они пропустили развилку походу и вовремя не заметили, потому что и загадочная тойота, и они сами — ехали без включенных фар. Фары включили потом, когда уже пытались понять. И ровно в тот же момент, как они поняли, по ним ударило с такой силой, что Чонгук не просто не справился с управлением (когда описываешь оборот в воздухе, то сделать такое сложновато), но заодно и хорошо так приложился лбом по рулю. И отключился, да. А Тэхён… — Тэ-Тэ? — охрипше зовет Чонгук и ворочается, пытаясь повернуться не только шеей, но всем корпусом сразу. — Черт, походу ремень заклинило. Ты жив? Ответом Чонгуку звучит тихий стон. А потом он видит кровь. И ее достаточно, чтобы начать волноваться. Затаенный страх лениво дергает внутри — а вдруг, а вдруг что-то серьезное… Чонгук жмурится, но быстро берет себя в руки. У Тэхёна рассечена бровь и подбит висок — видимо, приложился тоже, но боком о раму на дверце — хотя в целом он выглядит нормально. Никаких видимых переломов нет, по крайней мере. Руки, ноги, голова и туловище на месте. Уже хорошо. — Что болит? Где болит? Шевелиться можешь? Тэхён откашливается и вдруг… Вдруг заходится такой вспышкой заразительного смеха, что Чонгук аж слепнет на секунду. — Ебать у тебя синяк на лбу, — ржет как ни в чем не бывало он. — Ой не могу, симметричный круг прям, бля-я-я… Чонгук сначала пытается сохранить серьезное лицо, но потом не сдерживается — фыркает со смеху тоже, с облегчением. — Это боевая рана, — заявляет он, пытаясь отдышаться. — У тебя, кстати, тоже. — Это сотряс, Гукки, — продолжает заливаться Тэ-Тэ. — Ничего ты не знаешь, ха! И они продолжали бы ржать и дальше, если бы не пронзительный стук в дверь. В какую конкретно — Чонгук не определяет, но сразу понимает, что стучит не смерть, а кое-кто похуже. Это был Намджун. — А с тобой мы поговорим позже, — предупреждающе отрезает он, когда Джин заканчивает с обработкой ран и перевязкой головы Тэхёна. Чонгук кивает. Еще бы, тут даже юлить не получится — он выложил бы и сейчас, что там за чемоданчик у Чимина и почему им всем приспичило на теплостанцию, но Джин награждает его таким многозначительным взглядом, что сразу становится понятно — из них четвертых не в курсе оставался только Намджун. И Джин, вероятно, молчал об этом по тем же причинам, что и Тэхён. Но Чонгук умалчивать и врать не станет, не Намджуну. Просто сейчас — не время. Просто сейчас — у них все еще Чимин непонятно где. Джин молча протягивает Намджуну рацию. — Это Намджун. Мы нашли Чонгука и Тэхёна, они в порядке. Чимин исчез.

×

Взрыв, как оказалось, произошел не на самой фабрике, а в складских помещениях, где хранился собранный и переработанный хлопок, поэтому и горело так долго и ярко, но потушили быстро. Там, вроде как, обошлось даже без жертв. Основной проблемой оставались завалы, локальные очаги пожаров и их последствия — ударная сила прошлась по фабрике так, что смяла ее, как как будто это и не строение было вовсе, а жалкая бумажка в руках гиганта-природы. Скудное техническое оснащение производства, множественные нарушения трудовых условий, в том числе и эксплуатация нелегальных рабочих — все эти умные слова складывались в огромный пузырь, скрывающий под собой одну простую вещь: полную разруху в плане инфраструктурном и человеческом. Джину было глубоко плевать на то, какие неустойки в суммах и числах понесла эта катастрофа. Ему было глубоко плевать и на то, что взрыв вроде как задел теплостанцию, поэтому электричество у них с перебоями. Джину вообще было плевать на все, что не касалось одного — жизни. Люди пострадали и находятся смертельной опасности. Люди, погребенные под завалами ненадежных конструкций, умирают прямо сейчас. А еще где-то, непонятно где, находится Чимин. — Разойдитесь все! — орет Хосок на толпу военнослужащих, которые только и успели выгрузиться вместе со всей необходимой техникой. Следом идет Юнги со сложным выражением лица и даже не огрызается в ответ, когда его кто-то грубо толкает в плечо. — Сила в единстве! — встречает Намджуна вялый хор недовольных голосов. Солдаты отдают честь. Чонгук, Юнги и Хосок — отработанным глубоким поклоном на фоне разрухи добивают картину кромешного пиздеца. Нет, Джин все понимает — это вроде как устав, обязательное правило, которое выполнять нужно неукоснительно, но разве сейчас это важно? Разве сейчас необходимо тратить драгоценные минуты на такую нелепицу? Стоять, наблюдая за развернувшимся маскарадом, а не идти туда — дальше, вглубь, чтобы вытаскивать и спасать, чтобы найти Чимина… Чимин. Жив ли он вообще? Почему они снова ничего не делают? Намджун скрещивает руки на груди и коротко кивает. — Вольно. Как вы знаете, первые сорок восемь часов — самые важные для любой операции, — он чуть склоняет голову вбок, нечитаемым взглядом скользя по медицинскому персоналу, пристроившемуся рядом. Их мало. Чертовски мало. Мало, но что есть — достаточно, чтобы справиться хотя бы для начала, пока помощь из соседнего, более густонасёленного городка, еще не пришла. — Сейчас там, за моей спиной, сотня человек, оказавшаяся под завалами. Мы распределим вас по командам, к которым будут привязаны медики, и организуем полевой лагерь скорой помощи. Одобрение от местных властей на кооперацию и командование получено, работаем согласно протоколу, — Намджун ненавидит эту фразу, но все равно говорит для галочки. Черт бы побрал эти канцеляризмы. — Нас всех готовили к проведению спасательных операций, так что правила знаете — свои недовольства и возмущения оставляем на берегу. Ответственный за плановый инструктаж координатор Чон Хосок предоставит каждому руководителю группы необходимые детали. Действуйте осторожно и сообща, и помните: наша задача — спасти как можно больше жизней. Это понятно? — Так точно, полковник Ким, — отвечает уже куда более слаженный хор голосов и выстраивается на очередь к Хосоку, начавшему оглашение списков. Осознание того, что они вообще-то все за одно, бьет Джину куда-то под колени. Он едва удерживается на ногах — и удерживает его, на самом деле, только то, что Тэхён рядом стоит бодрячком, готовый рвать, метать и помогать вообще всем на свете, несмотря на то, что голова бинтом перевязана. Они с Намджуном на одной стороне. Намджун тоже спасает. Это… Как? Нет, слишком много. К такому Джин готов не был, не сейчас тем более, когда на толковую обработку информации нет ни единой свободной минуты. Ему бы отдышаться хотя бы, успокоиться. А мир заново осознавать и фокус восприятия перенастраивать — это как-нибудь потом. — Не ожидал, да? — уверенно подает голос Намджун, когда все расходятся, а Джин получает в свое распоряжение инструкции и рацию. Где-то внутри — все еще думает о Чимине и рассыпается. — Да, — тихо признает он и вооружается антисептиком. — Давай сюда свою шею. Намджун послушно поворачивается спиной и выгибается, чтобы было сподручней и удобней. Джин молчит. У Джина — слишком много мыслей на одну единственную голову. Нужно собраться, нужно перестать думать, нужно… — Эй, — снова зовет Намджун. — Мы его обязательно найдем, Джин-а. Рука дрожит и спотыкается. Останавливается. — Не давай обещаний, которых не можешь сдержать, — тут же нервно перебивает Джин, с двойным усилием заканчивая обработку раны. — Ты же знаешь. Он не хочет снова верить и доверять. Не Намджуну и не тогда, когда весь мир вокруг покатился к чертям. Нет. Окей? Нет. — Но это не пустое обещание, — по голосу понятно, что тот сводит брови в недовольном протесте. А Джину плохо настолько, что протошниться хочется так же, как это сделал Кончоль у бара. В голове — каша и сумбур, непонятно вообще нихрена, и если это не заткнуть сейчас, то дальше себя в руках держать не получится. Если еще пострадает кто-то, к кому и кому он небезразличен… Так нельзя. — Моя задача — лечить, твоя — устранять проблемы, — чеканит он бесцветным голосом и тут же жалеет о сказанном, потому что повернувшееся к нему лицо Намджуна меняется до неузнаваемости. Холод. Джин чувствует холод, пробирающийся скользкой змеей под ребра, и это до того невыносимо, что хочется сбежать подальше, но ноги почему-то не слушаются и остаются на месте, будто бы напрочь к земле прирастают. — Как скажешь, — только и отвечает Намджун. — Спасибо, что подлатал. Работа есть работа. Грань есть грань. И Джин думает, что оно, должно быть, и к лучшему. Потому что здесь, в самом эпицентре, нет места его поломанным чувствам. Потому что здесь, в самом эпицентре, нет места даже большим переживаниям о Чимине — только фоном где-то там, впечатанным навсегда в подкорку. Он хочет сказать — пожалуйста, будь осторожен, но ничего не говорит. Просто молча идет туда, куда указано. Потому что здесь, в самом эпицентре, может быть только он сам. Врач, способный на лишь одно полезное дело — спасение чужих жизней.

×

На самом деле, несмотря на все сомнения, предрассудки и мнимую шаткость системности, процесс очень быстро налаживается. Джин получает очерченную территорию, последовательные инструкции от Хосока и посильную помощь Намджуна. Последнее — только тогда, когда совсем припирает, конечно, но в целом — все неплохо. Кроме того, что новостей о Чимине до сих пор нет, а Намджун с каким-то лейтенантом только что вытащил очередное изуродованное полуобугленное тело из технического цеха, который здорово коротнуло уже после взрыва — да, все было неплохо. Кроме этого. — Он дышит, — коротко рапортует Намджун, когда Джин опускается рядом с носилками. — И в сознании. Он держит под рукой черный маркер — этим они на лбу рисовали точки тем, у кого шансов не оставалось совсем. И Джину, пускай и хотелось, чтобы таких не было вовсе, время смерти приходилось произносить с точностью до минут и без колебаний. Сердце каждый раз неприятно сжималось. Внутри что-то дрожало и трескалось, но Джин — Джин не останавливался. Потому что знал, что если опустит руки сейчас, то продолжить не сможет вообще. — Прогнозы? — вкрадчиво интересуется Намджун. — Красный, — Джин хмурится, сверяясь с портативным рентгеном, и кладет ладонь в перчатке на живот. Распластавшийся на носилках рабочий свистяще стонет и резко дергается — от боли. — Аджосси, вы меня слышите? Блять. Если это то, о чем Джин думает, то… — Доктор Ким! — раздается лающее неподалеку. — Доктор Ким, я вас искал! Джина выбивает из колеи резко нарисовавшийся на горизонте орущий Кончоль. — Что ты здесь делаешь? Да, точно, отлично. Давненько не виделись, но давайте не сейчас, ну пожалуйста? Намджун поворачивает голову следом. Кажется, у него на уме точно такой же вопрос. — Я поранился, доктор Ким, — Кончоль радостно вытягивает ладонь вперед, демонстрируя покрасневший ушиб на запястье. — Мне нужна ваша помощь! Джин глубоко вдыхает и выдыхает. Этого еще не хватало. — Он серьезно что ли, — Намджун неприязненно ведет губами и вновь обращает внимание на пострадавшего. — Прогнозы, Джин. — Разрыв селезенки, внутреннее кровотечение, — зачем-то отчитывается Джин на автомате. — Нужна срочная операция. — Доктор Ким! Полечите меня, ну же! — голос Кончоля звучит совсем близко и заставляет вздрогнуть. Намджун резко выдыхает через зубы и поднимается на ноги. — Идите к Хосоку, он должен быть рядом. У него есть базовые медицинские знания, должен помочь. Лейтенант? Донесите пациента, пожалуйста. Кончоль орет что-то неразборчивое на фоне. — А ты? — его снова передергивает. Резкие звуки кажутся сейчас вообще вот неуместными. Намджун смотрит через плечо так, что даже Джин понимает — этот взгляд не просто не обещает ничего хорошего, а может реально прибить на месте. Без шуток. — Я разберусь с Кончолем. Джину становится не по себе. — Он все еще пьян, — напоминает, мягко кладя Намджуну ладонь на плечо. — Будь с ним помягче. — Твоя задача — лечить, моя — устранять проблемы. Помнишь же, да? — взгляд Намджуна проясняется, как только задерживается на чужой руке, но голос все равно режет сталью. — Я просто отправлю его домой. Да, Намджун снова прав, Джин же сам все обозначил. Работа есть работа. Грань есть грань. — Хорошо, — легче не становится, но думать о таком сейчас нет времени. Он прижимает рацию к губам. — Это Джин. Хосок, у нас критический пациент. Мы скоро будем.

×

Юнги сейчас ведет вперёд далеко не здравый смысл и даже не та самая великая отсутствущая напрочь интуиция, а просто какой-то вшитый вовнутрь рефлекс — идти, пока не найдешь. За ним по пятам следует молчаливый Чонгук. Юнги всегда замечал эти изменения в макнэ: привычно болтливый и яркий, Чонгук становился собранным и притихшим только тогда, когда дело принимало совсем уж скверный оборот. Или когда на кону стояли чужие жизни. Обычно в Чонгуке жила упрямая уверенность — не в себя самого даже, а в своих хёнов. В Намджуна в частности. И если сначала Чонгук сонбэ просто восхищался, то уже позже это восхищение переросло в куда большую осознанность, избавившуюся от налета подросткового лоска. В нем жила упрямая уверенность — если они берутся за дело, то обязательно доведут его до конца. Добьются своего, вырвут с зубами желаемый результат, отдадут все свои силы, но смогут. Сейчас — когда Намджун взял под свое руководство не причину, а следствие — эта уверенность здорово пошатнулась. Юнги его прекрасно понимал. А потому — старался слишком много об этом не думать. Вдвоем они отделились от остальных для поиска одного единственного человека. Вообще-то, так делать было строго запрещено, но Намджун сам подал идею и сказал только, чтоб всегда поддерживали связь. Рация сейчас шипела, выплевывала обрывки чужих разговоров, в основном состоявших из «требуется медик в квадраты а-б, срочно», и изредка перебивалась линией монофазы, по которой координировались Хосок, Джин и Намджун. Крошечная надежда, что найти Чимина могут совершенно случайно в ходе общей спасательной операции, потухла практически сразу — работы велись на оцепленной территории, а дальше — никого. Они успели прочесать окружную дорогу и приближались к заброшенным резервуарам, расположенным напротив прогоревших амбаров. Разрушенная высотка, принадлежащая электростанции, тянула оборвавшиеся провода на сотню метров вперед и рассыпалась слоями металлического каркаса. Ни единого признака жизни, одна только — давящая тишина, проложенная некрологом в последствиях катастрофы. А больше — ничего. — Есть тут кто-нибудь? — кричит Чонгук как обычно — они делали так каждый раз, когда миновали очередной квадрат. И никто, как обычно, не отзывается. — Если вы живы — подайте знак! — добавляет Юнги следом, чтобы вновь встретиться с молчанием. Ожидаемо — ни души. Рефлекс на то и есть рефлекс, чтобы просто тупо вести, имея за собой определеную цель, но при этом — ни единого внятного аргумента или доказательства достоверности. Да и к тому же, что вообще Чимин мог забыть у резервуаров? Да и зашоренной, по описаниям Чонгука, тойоты в округе не присутствовало. Но все-таки… Что вообще Чимин забыл вне базы поздно вечером, уже после того, как они, казалось, поговорили о главном? Куда он ехал? Почему никому не сказал? Дрожащие цепляющиеся руки. Отсутствующее выражение лица. Юнги не хочет, чтобы это осталось последним воспоминанием о Чимине. — Пойдем, — говорит Чонгук, стараясь сбросить с плеч подкравшееся оцепенение. — Здесь никого нет. Юнги кивает, вычеркивая красным квадрат на карте. Впереди — еще три четвертых, хоть и кажется, что блуждают они уже целую вечность. Наверное потому, что вслепую. Но что еще делать, если никаких наводок, кроме примерного направления, у них не имеется? Мысли разрывает внезапный порыв ветра, принесший за собой тихий надломленный хрип. Юнги выпрямляет спину и прислушивается. — Стой, — тут же реагирует Чонгук. — Мне послышалось или… Нет — опять! Такой же тихий надломленный хрип. — Не послышалось, — отвечает Юнги, сверяясь с направлением наручного компаса. — Мне тоже.

×

— Ты уверен, что мне не послышалось? — Хосок отрывается от планшета и косит взгляд в сторону спасенного, чье тело процентов на семьдесят по примерным прикидкам покрыто страшными ожогами. — Абсолютно! — Джин закатывает рукава и смотрит так решительно, как, кажется, не смотрел ни на кого никогда. — Хосок, у него там разрыв селезенки, и мы не знаем, как давно… — Блять, и ты при этом серьезно предлагаешь? Вот прям здесь? О нет, Хосок вообще вот не удивлен. Он с Джином знаком мало, видел его плохо и в основном издалека, но по тому, что успел выхватить, понял сразу — Джин тот, что из категории отчаянных. Такой же, как Намджун. Такие люди, подходя к грани, использовали последний решающий шанс. В случае с Джуном, правда, то был последний решающий выстрел, но все же. — Я произвел предварительную диагностику и все просчитал. До центра он не доживет точно, сердцебиение… Да-да, Хосок все точно понял. Джин был отчаянным, но еще и умным. Он не бросался вслепую, но рисковал тогда, когда оставался тот самый последний шанс. И этот взгляд заразительный, который прям так и просит, прям так и побуждает, чтобы руки зачесались взяться за работу. Черт побери! Реально — прям как Намджун. И где Хосок не прав? — Окей, — сдается он и откладывает планшет в сторону. — Я не знаю, чем я смогу помочь, но окей. — У нас не хватает рук, а если я сейчас еще и Тэ выдерну, то лагерь вообще черт-те с чем останется. Ты же знаешь, как ассистировать? Я буду руководить. Ну, приехали. А это откуда взялось вообще? — Мне, э-э-э, Намджун сказал, что ты за медика у вас, — поясняет Джин, видя чужое очевидное замешательство. — Хуедика, — беззлобно отзывается Хосок и мысленно вздыхает. — Ты в курсе, что у меня нет ни образования, ни лицензии? Хотя, впрочем… — Неважно, — соглашается Джин, подхватывая Хосока за локоть и отводя в сторону к сложенному инструменту, чтобы ему облили руки антисептиком. — Стерилизация. Начнем? Когда-нибудь Хосока перестанут бросать от одних обязанностей к другим — когда-нибудь, но не в этой жизни точно. Он зажимает кнопку на рации. — Это Хосок. Намджун, займешься патрулем?

×

Чимин очнулся практически сразу же, как только прогремел взрывающий барабанные перепонки хлопок, и обнаружил себя снизу всего. Буквально. Сверху на нем, приваленный, оказался некий Сонхва — проводник от бара, который должен был довести его до места встречи и передать вместе с чемоданчиком доверенному лицу. Он вечно сверялся с часами, ощутимо нервничал и шутил невпопад, но казался не таким уж плохим парнем. Чимин даже не волновался. Ну, если только самую малость. Ладно, очень большую малость. Но потом, потом — прогремел взрыв. Чемоданчик отлетел за край резервуара и почил в его глубинах. Тачка успешно скатилась туда же следом. Доверенное лицо не явилось. А Чимин оказался под потерявшим сознание Сонхвой, чью грудь опасно пережало балкой. Выбраться из-под всей этой конструкции Чимин не смог бы, даже если бы захотел; едва смог вывернуться так, чтобы сильно не прижимало и дышалось посвободней. Первые минут десять (по внутренним подсчетам) он орал что было мочи до такой степени, что сорвал голос. Наивно считал, что где-то рядом окажется помощь, потому что сердце Сонхвы все еще билось, а Чимин… Ну, все еще находился снизу. Затем он ещё минут пять умирал от жажды, а потом вообще на какое-то время от бессилия отключился. Снова проснулся недавно вот только, когда отголоски чужого и подозрительно знакомого голоса донеслись откуда-то издалека. Попробовал заорать в ответ, но горло воспроизвело какой-то странный хрипящий свист. Сонхва на короткий момент очнулся, почему-то булькнул и в довесок харкнул кровью. Прям в лицо Чимину. Шедевральный конец вечера. То есть, ночи, это наверное уже ночь — вокруг мгла, что хоть глаз выколи. Но, в общем-то, ничего критического и страшного не случилось. Ему по жизни всегда не везло — подумаешь, взорвалось что-то. Бывает. Зато проклятие чемоданчика не исполнилось, хотя папаша, наверное, не будет особо-то и рад. Но это потом. Сейчас-то опять орут подозрительно знакомым голосом, а значит — шансы на спасение еще есть. Чимин пробует снова. И снова — стонущий свист. Безрезультатно. Но, наверное, он все-таки успевает удариться головой и повредить парочку нейронных связей, ведь следующие события объяснить по-другому было невозможно. Потому что: Первое, что он видит — это вытянувшееся лицо Юнги. Второе — сквозящее облегчением Чонгуково. Третье — над ним опускаются на колени так, как будто либо собираются хоронить, либо огласить о выигрыше миллиарда долларов в несуществующей лотерее. Четвертое: — Это твоя кровь? — требовательно спрашивает Юнги, осторожно проходясь кончиками пальцев по Чиминовой щеке. — Ты ранен? Ничего не болит? Говорить можешь? Ого, какой же ты внезапно разговорчивый стал! Жаль только, что Чимин теперь не особо-то может ответить. — Нет, — выдавливает разом на всю пулеметную очередь из вопросов сорванным голосом он. Собирает последние силы, чтобы кивнуть на лежащего сверху Сонхву и прошептать дальше. — Но ему нужна помощь. — Хорошо, — Юнги кивает и смаргивает — стойте, что? — навернувшиеся на глаза слезы. — Подождите немного, мы сейчас вас вытащим. Откуда такой внезапный порыв нежности и чувств — Чимин не знает. Но, видимо, это не только с ним такое приключение случилось, потому что он слышит шипение рации и очевидные ноты радости под ухом. Пятое: — Это Юнги и Чонгук. Мы нашли Чимина. Он в порядке.

×

Двадцать пять на тридцать два. Это число Тэхён выводит белым мелом по черной доске. Двадцать пять погибших на тридцать два пострадавших. И это — только те, кого успели вытащить и осмотреть. Сколько там еще — точно неизвестно, потому что смена шла в ночь, на переработку и нелегально, руководство даже списки не смогло внятные предоставить. Какой же это кошмар… Тэхён никогда не видел так много трупов сразу. Морг — не в счет. Сейчас и здесь, осознание того, что каких-то часа два назад они дышали и жили, ударяет куда сильнее, чем когда-либо еще. Они дышали и жили. Двадцать пять человек, что сейчас прикрыты белой замызганной тканью. Эти остекленевшие взгляды, полные потухшей искры предсмертной агонии и отчаянного желания жить, Тэхён не сможет стереть из памяти никогда. До последнего вздоха. — Тэ! Срочно! — взъерошенный Чонгук, с головы до ног покрытый то ли осколками плитки, то ли крошкой от штукатурки, то ли просто дорожной пылью, появляется из ниоткуда и хватает за руку. — Юнги нашел Чимина, с ним все хорошо, ну, ты уже знаешь, но там требуется врач… Тэхён по инерции дергается и готовится бежать следом, потому что это Чонгук, а под Чонгуковым напором устоять невозможно, но резко вспоминает, что он вообще-то не врач ни разу. Он ассистирующий медбрат хирургического отдела первой помощи — это да. Но чтоб вот своими руками кого-то прям резать и спасать с той смелостью, с которой всегда боролся за чужую жизнь Джин-хён — нет, никогда. Двадцать пять. Никогда. — Гукки, — Тэ дает по тормозам и оборачивается на разбитый лагерь с пострадавшими. — Но я же не врач. Палатка внезапно кажется пустой — среди разложенных штабелями тел ходят еще трое санитаров, выделенных в поддержку от Красного Креста. Врачи, привязанные к командам спасения, рассыпаны по территории, как горох — выдернули даже дежурных, чтобы помогать тем, кто работал в поле. Тэхёна оставили дозорным, ответственным за порядок: вовремя принимать тех, кого уже подлечили; связываться с каретами неотложки, мечущимися к волонтерскому центру и обратно; вести счет погибших и пострадавших по шкале критичности травм; отзываться по рации на срочные сообщения; следить за общей стабильностью, менять капельницы и ставить, ставить уколы… Но не быть врачом, нет. — Тэ, пожалуйста, — Чонгук проводит ладонью по коротко стриженным засаленным волосам. — Там серьезно, и ты единственный… — У меня лицензии нет, — Тэ смаргивает и нерешительно прикусывает губу. — Это незаконно, понимаешь? — Тэ-э-э, — Чонгук буксует на месте, сбивая пыль под ногами. — Там умирает человек. По лицу бьет порыв сухого ветра. Двадцать пять. Тэхён хмурится и унимает внутреннюю дрожь. — Ладно. Веди, — он прижимат подбородок к рации. — Это Тэхён. У нас ЧП, поэтому я отлучусь ненадолго.

×

— Как ты вообще здесь оказался? Тебя же обратно в часть отсылали, — Намджун недовольно бормочет под нос, присаживаясь на корточки, и заглядывает в темноту. — Мне показалось, что там есть пострадавшие, и я спустился, но скользко, поэтому слетел, чуть в лепешку не расшибся, думал, помру… — приглушенно давятся подступающими слезами снизу. — На люк сверху упал камень… Полоска электрического света рисует Кончоля — испуганного до такого ужаса, что на лице ни единой привычной ужимки и подвоха. Страх всегда срывал маски и пер напролом искренне, уничтожая на своем пути всю наигранность. Его, как главного врага выдержки и дисциплины, в системе зачастую порицали и назвали слабостью. Намджун считал, что страх — это то, что делает тебя человеком. Стыдиться просить помощь и эту помощь принимать — с объективной стороны вопроса всегда казалось ему иррациональным. Наверное, из-за монофазы. Наверное, из-за того, что когда-то и ему дали понять, что он не один. И больше — никогда один не будет. — Все хорошо, — произносит он ровным тоном, стараясь звучать как можно больше уверенным, и подбирает вылетевшую из-под люка балку. — Тебе повезло, что я патрулировал и услышал вопли. Сейчас я тебя вытащу и все будет в порядке. Кончоль шмыгает носом и захлебывается удушливым рыданием. Каким бы стойким ты ни показывал себя в мирное время, в непредвиденных ситуациях каждый мог дать трещину. Намджун тоже — никогда исключением не являлся. И потому — старался не давить, чтобы ощущение вины не прилипало. — Ты же… Спасешь меня? — наконец отзывается Кончоль, когда хлипкая балка встает обратно на место. Та, под наложенным на нее весом, уродливо кривится, убавляя раскрытую щель на несколько сантиметров, но не слетает. Намджун кивает, проверяя на прочность привязанный к себе трос, и скидывает свободный конец вниз к Кончолю. — Правда? Какие тут могут быть сомнения вообще? Не позлорадствовать же пришел над чужой неудачей. — Конечно. Трос натягивается, Намджун чувствует мягкий толчок и покрепче вдавливает ступни в пол, чтобы не улететь к Кончолю следом. — Ебаные подвалы! — отчаянно причитает тот и сбивает беспокойными ногами выступы, только усложняя себе же путь наружу. — Ебаные пустоты, ебаные завалы… Намджун протягивает руку: Кончолю удается добраться к краю промятого пола первого этажа спустя три попытки, но все-таки — удается. Он все еще брыкается, когда выбирается наружу. Подкатывает очередной приступ истерики. Вовремя — балка, держащая зазор открытым, начинает предательски дрожать. Намджун выдыхает и поворачивается спиной, чтобы отвязать трос. — Там точно никого нет? Ответом ему служат надрывные всхлипы, и это — совершенно нормально. Нормально, только вот Намджун не особо в таких эмоциях специализируется, а потому где-то внутри чувствует себя немного неловко, словно залезает за чужую грань. Как там по методичке? Нужно просто попытаться отвлечь на что-то, чтобы не циклился, выдернуть из океана растущей паники — это, правда, лучше всего получалось у Юнги с Хоби, но выбирать сейчас особенно не приходилось. — Кончоль? Ты как? Короткий вздох. Молчание. А потом — резкий толчок в плечо со спины, прям до хруста. Намджун понимает, что сам скатывается в распахнутый люк. Благо, успевает вовремя ухватиться за край неповрежденной рукой — настолько крепко, насколько хватает сил. Сверху громыхает крышка люка. Балка прогибается сильнее, но все еще держится. — Я все думал, когда же придет этот момент… Когда ты заплатишь за все те унижения и неудобства, которые мне причинил? — Кончоль скалится, из груди вылетает истеричный смешок. — Даже доктор Ким! Блять, когда ты успел у меня его отобрать? Намджун хмурится, пытаясь подтянуться на одной руке, чтобы вылезти наружу. Сейчас — не время для этого дерьма. Сейчас — вообще не время, чтобы вспоминать личные обиды. Эпицентр катастрофы ломал людей, перемалывал по кускам, выявляя тщательно запрятанную скользкую серость, которую обычно скрывали где-то внутри, по капле переполняя чашу терпения. Намджун это прекрасно понимал. И все же — не сейчас. — Джин — не трофей, чтобы кому-то принадлежать, — он хмурит брови и морщит напряженный лоб, по которому скатываются капли пота. — Главное, что ты в порядке, Кончоль, правда же? Ну вот и отлично, а теперь помоги мне, пожалуйста… Кончоль не слушает. Качает головой, как китайский болванчик. Упивается своим горем и своей победой — желанным триумфом, который наконец-то наступил. — Это все твоя, блять, вина, — шепчет он себе под нос, безумные глаза мечутся между погнутой балкой и вцепившейся в обрезанный край чужой ладонью. — Это ты виноват, понимаешь? Намджун пытается пошевелить второй рукой, но безуспешно — все еще немеет и прошивает болью. Кажется, вывихнуто плечо. Дерьмо. Значит, без Кончолевой помощи не выбраться — больше никаких вариантов не остается вообще, потому что вымотанность и усталость с каждой минутой дают о себе знать, монолитной тяжестью оттягивая за лодыжки вниз. Намджун жмурится. Жарко. Душно. Неустойчиво. Главное — не спорить и сохранять спокойствие. Правило трех «Р». Расчетливость. Разумность. Решительность. — Хорошо, — хрипло выдавливает он, видимо подрагивая натянутой до предела перегруженной рукой. — Давай разберемся с этим на земле, ладно? Кончоль опасно дергается, прорезая потерянным взглядом. От него отчетливо несёт прелым подгнившим запахом. Что это? Знакомое ведь… — Увы и ах, поздно, — Кончоль вздыхает, разбрызгивая слюну. — Поймали монстра в клетку, ну смешно же? И изломанно гогочет. По спине пробегает неприятный холодок, от которого хочется тотчас избавиться, дернув плечом. Намджун кривится, но сдерживается. Нет, нет, нет. Он просчитался. Все оказалось намного хуже. Потому что так пахнет только одно — загнанный в угол животный страх вперемешку с безумием. Недобрые мурашки расползаются по шее второй волной сразу же, как только Кончоль выдергивает рацию с воротника Намджуна. Резко и с претензией, трясущимися руками он нажимает на кнопку, чтобы сообщить: — Доктор Ким! Ребята! Это Кончоль. Наш полковник Ким… — давит фальшивый раскатистый вопль. — Намджун… — Что? — возбужденно орет рация Хосоковым голосом в ответ. — Немедленно доложить о ситуации, подполковник Ли! — Хённим же в порядке? — слышится с надеждой перебоями от Чонгука. — Блять, Кончоль, я клянусь, если ты что-то сделал… — предупреждающе плюет Юнги. Чувствуется, что он не закончил и хочет обязательно продолжить, но в эфир тут же встревает тихое и слабое, боязное как будто: — Намджун-а? Ты здесь? Это Джин. Намджун сжимает зубы, крепче ухватываясь за край, как за последний оплот — если бы только сверху не придавливало, если бы только вниз так не тянуло, то он бы выбрался, обязательно бы выбрался; всего-то одно дополнительное усилие, всего лишь одно, нужно просто- — Я пытался его вытащить, но он... — театрально воет Кончоль и делает намеренную паузу. Эфир молчит в напряженном ожидании. Но Намджун уже знает. Знает, что это — конец. Сердце колотится бешено — сил игнорировать свой собственный страх уже нет совсем. Как и думать. Как и вечно просчитывать наперед. Как и держаться. Он ведь тоже — человек. Кончоль с силой наступает на пальцы Намджуна, ухватившиеся за край, и расплывается в широкой улыбке. — Но он упал. Ладонь, пронизанная болью, против желания разжимается. Кончоль смеется взахлеб, навзрыд. Из-за вечных помех может показаться, что он действительно плачет, прижатый собственной сфальсифицированной трагедией — какая жалость, какое горе, потеря потерь! Несчастная согнутая балка вылетает окончательно под точным ударом чужого измазанного в грязи ботинка. Намджун отпускает себя. Слепящая полоска прожекторного света исчезает. Кажется, что кто-то там, с другой стороны, кричит. И это становится последним, что он слышит, прежде чем окончательно погрузиться в вязкую темноту. Темноту, в которой только и есть — вечное одиночество и пустота.