на улице разбитых фонарей

×

Джин не знал, что так может. Честно говоря, он сам от себя не ожидал вот вообще. Все шло хорошо, даже прекрасно — новости о найденном Чимине, который жив, здоров и в порядке, подарили облегченный вздох и упавший с сердца камень, который притягивал грудь все ближе к земле. Операция пациента, которого он взялся спасать так отчаянно и смело, как будто бы от этого зависела его собственная жизнь, прошла на отлично. Ну то есть, отлично настолько, насколько можно было оказать помощь в таких условиях. Показатели жизненно важных функций стабилизировались, как только они с Хосоком справились с разрывом селезенки и смогли остановить внутреннее кровотечение, а экстренная обработка ожогов помогла миновать критическую стадию и добавить шансов на успех. Хосок оказался отличным ассистентом, тут стоит отдать ему должное — не суетился, не мельтешил, действовал согласно Джиновым инструкциям и привносил в атмосферу общего напряженного молчания тот самый баланс, который утихомиривал разворошенный клубок нервов. После новостей о Чимине стало работать совсем легко. Наконец-то получилось всецело сосредоточиться, отпустить сцепившуюся с клокочущим воем тревогу в груди и посвятить себя целиком и полностью операции. Все хорошо, даже прекрасно. А потом рация заговорила дрожащим надломленным голосом Кончоля, и Джин почувствовал, как у него сорвало пробки. Как будто бы все скопившееся с самого начала взрыва, что он так усердно забивал глубоко внутрь и игнорировал, восстало против него самого. Невидимая чаша переполнилась. Ситуация перевернулась в один момент, как тогда, когда рвануло: кто-то переключил рычаг, и — все. Только там рядом был Намджун. Намджун, который рывком оттащил его от стены и прикрыл от летящего выбитого стекла. Намджун, который первым делом спросил, в порядке ли он, а Джин был настолько не в себе, что даже не удостоверился поинтересоваться об этом в ответ. Джин не знал, каково это — вечно держать лицо и выглядеть невозмутимым перед развернувшейся пропастью опасности, которая воронкой затягивает тебя под толщу воды бесконечного страха. Нет, Джин умел держать себя в руках и правда считал, что у него это получается не так уж и плохо. Просто для него это — слишком. Он только выдохнул, только почувствовал призрачную стабильность благодаря хорошим новостям, свалившимся долгожданным благословением с небес, и благодаря слаженной работе с Хосоком, которая не позволила не то что невидимую черту не пересечь, а даже о ней думать. Хосок вышел в соседнюю комнату, чтобы свериться со статусом спасательных работ и вызвать Намджуна для отчета по патрулю. Потом они планировали дать себе короткие десять минут передышки, чтобы покурить и выпить воды. Джин даже улыбнулся тогда, кажется. Хосоку невозможно было не улыбаться, особенно — после такой блестящей работы и неоценимой помощи, которую он оказал несмотря на то, что совсем не должен был. Но… Все рвануло тогда, когда этого никто не ожидал. Снова и окончательно. Когда Кончоль вышел на связь, то Джину сначала показалось даже, что все не так страшно — что Намджун просто находился в опасности, но где-то там, совсем близко. Как будто бы чужое присутствие можно было чувствовать по радиоволнам. Как будто бы такое в принципе не находилось где-то в разряде фантастики и сказки. Джину просто хотелось верить в лучшее. Он не умел быть таким отчаянно непробиваемым, каким всегда казался Намджун. И это понятно — Намджуна готовили, тренировали, учили таким быть. Когда-то это раздражало. Когда-то хотелось выплюнуть ему в лицо что-то вроде: «йа, ты не человек что ли вообще, ну неужели тебе настолько плевать?» — просто для того, чтобы эту крепость сломать и посмотреть, что там крылось внутри на самом деле. Да, это раздражало. Но одновременно с этим давало удивительную способность стоять крепко на ногах. Что-то вроде: раз он так может, раз он держится, то и я могу, я что, хуже что ли? Незримое присутствие Намджуна оставалось даже тогда, когда его не было рядом. Джин просто напоминал себе, что сейчас не время. Джин просто смог довериться, слишком поверив в Намджуна. Довериться, слишком поверив, что раз Намджун руководил, то все обязательно будет хорошо. Но теперь его рядом больше не оказалось. Не чувствовалось ни земли под ногами, ни вообще хоть чего-нибудь, что могло бы хоть как-то остановить поток, рвущийся и сминающий все на своем пути. Рычаг переключили. Вкл. Выкл. Он кричал в эфир так, как будто его резали по живому, без наркоза и обезболивающего, причем резали не поверхностно, а забрались в самую глубь. Туда, куда не добирался еще никто. Джин не помнил, было ли ему настолько плохо и больно хоть раз в жизни. У него на руках умирали пациенты, которым не удалось оказать скорую помощь своевременно. Он объявлял время смерти в последние часы чаще, чем справлял нужду — все это било в поддых до неприятного скрипящего свиста, лишало способности дышать нормально, но никогда — не разрывало вот так. Наверное, стоило винить в этом накопленные за эти бесконечно длинные часы эмоции, которые ему так и не удалось задавить. Наверное, стоило винить в этом обстоятельства, обрушившиеся на плечи с такой тяжестью, что Джин выдержать не смог. Наверное, стоило винить в этом самого себя, в конце концов, потому что границу же прочертил и пообещал себе, что переживать больше не будет. Пытался убедить себя, что Чимина хватило, что больше никого терять он не должен, что его главная задача — это лечить и спасать, а не разбрасываться осколками непонятных чувств к Намджуну. Намджун все еще оставался Намджуном, тем самым Намджуном, что старательно скрывал свою истинную личину. Тем самым Намджуном, что убивал людей по указке, и чьи руки, без сомнений, уже давно испачкались в крови, которую невозможно было смыть. А еще он оставался тем самым Намджуном, который чинил ему сломанное окно, электричество и кондиционер. Тем самым Намджуном, который в ночи забирал его из бара и с работы, когда Джин выматывался до состояния нестояния. Тем самым Намджуном, который, казалось, вместо мультиварки смог немножко наладить самого Джина — тем самым разговором на лестнице больницы и вечными бесящими короткими смс, что вызывали не менее бесящую улыбку. Намджун был рядом. Всегда. Ровно до момента, как голос Кончоля рассыпался в эфире вместе с приглушенными рыданиями и исчез в вырвавшемся непрошеном вопле Джина. Теперь Намджуна рядом не было. Джин обессилено садится на ступеньку. За прикрытой дверью, что маячила блеклым электрическим светом за спиной, мирно спит зашитый пациент. У них получилось. Они молодцы. Но — ради чего, если все оказалось напрасным? Разве обязательно жертвовать собой, чтобы спасать других? Разве обязательно… На плечо Джина опускается мягкая рука. Он вздрагивает и оборачивается, потерянным взглядом уставившись в напряженное лицо Хосока. — Он обязательно выживет, — тот аккуратно присаживается рядом, но даже не пытается сгладить ситуацию ободряющей улыбкой. — Джин? — Дело не в этом, — тихо отзывается он, дрожащими ладонями доставая пачку сигарет и зажигалку. — То есть, не только в этом. Господи, какая же каша в голове. Как откатиться на пятнадцать минут назад, когда все начало приходить в относительный порядок и выстраиваться в привычный график на сбитой оси координат? — Я понимаю, — обрывает, не дожидаясь спутанных пояснений, Хосок и зажигает сигарету. — Его нет рядом. Его руки — дрожат тоже. Он не скрывается и не прячется, звучит разбито и устало, но с такой уверенностью, что можно только позавидовать. Откуда он точно знает, что Намджун выживет? Джин подается вперед, чтобы заглянуть в чужие глаза. Взгляд бегает, как сумасшедший, и не может ни на чем остановиться толком, словно ищет потерянный якорь, хоть какую-нибудь опору. Не может найти себе места. Джин видит — Хосок не знает. Хосок просто верит. — Я понимаю, — эхом повторяет тот, стряхивая пепел себе под ноги. — Иногда я тоже забываю, что Намджун — человек вообще-то такой же. Просто с ним хочется верить, что все будет по-другому, даже когда знаешь, что нет. Джин докуривает предложенную сигарету. В любое другое время он бы счел этот жест чересчур личным и символичным, но сейчас для него такие мелочи не имели совершенно никакого значения. — Да, — просто соглашается он, впервые признавая это вслух. — Да, это так. И замирает, резко выпрямляя спину. Понимает наконец, что пряталось за той раздражающей Намджуновой крепостью, что Джину так сильно хотелось сломать. Это был страх.

×

— Вы что? Нет, Хосок все понимает, но не понимает. Мало того, что у них сейчас на счету вообще-то каждая минута, которая могла оказаться критически важной для поиска и спасения Намджуна — им надо выдвигаться прямо сразу, как только вышли из секунды ступора. И ладно, еще ладно, что его привлекли в качестве ассистирующего персонала на операцию, хотя у него не было ни лицензии, ни толковых знаний, но ведь это не он же резал, правильно? Правильно. А тут… — Мы привлекли Тэ-Тэ оперировать, это срочно, — тараторит в рацию взволнованный голос Чонгука. — Простите, хёны… — Да вы там с ума сошли, — неверяще шепчет рядом Джин. — У него же совсем практики нет, алло! О, как же Хосок с ним согласен. Вот на все двести из сотни процентов. — Блять, — он жмурится и делает глубокий вдох. Думать нужно быстро, даже быстрее, чем само понятие «быстро». На одной стороне весов — Намджун, на другой — спасение жизни гражданского. Намджун всегда говорил выбирать второе. При любых обстоятельствах. Вопреки собственным чувствам помнить о долге и обязанностях, помнить о том, кто они такие. Но Хосок видел это по-другому. В первую очередь — они монофаза, а во вторую и в третью — уже все остальное. Он пожертвовал бы чем угодно без малейших угрызений совести и колебаний, когда на кону стоял вопрос жизни Намджуна. Потому что Намджун был больше, чем просто незаменимый лидер их небольшой слаженной команды. Намджун — это семья. Но сейчас по правую руку от него сидит разбитый Джин, и для Джина ситуация складывается совсем не так, как для Хосока. — Я поеду к Тэхёну, — решительно заявляет он, отводя взгляд в сторону чернеющей линии горизонта. — Все равно буду бесполезен в поисках. Хосок закусывает губу и чертыхается сквозь зубы. Ну почему, почему жизнь их всегда сталкивала с выбором, где выбирать чисто по-человечески невозможно? — Я с тобой, — наконец выдавливает против силы он. — Захвачу Юнги и Чонгук-и, чтобы поехать всем вместе. Джин шумно сглатывает и кивает. Как будто бы у них был другой выход.

×

Намджун просыпается от странного ощущения чужого присутствия. Его выталкивает наружу резким рывком вместе с сухим кашлем и острой болью в руках. Спертый душный воздух, загрязненный циркулирующими частицами обвалившейся штукатурки и кисловатым привкусом оголившихся проводов, неприятно забивается в нос и покрывает тонкой прослойкой горло. Дышать приходится с усилием, через раз, сосредоточенно контролируя вдохи и выдохи. Темнота медленно отступает, давая глазам привыкнуть к ощущению густой туманной мглы, свернувшимися клочками повисшей в тяжелом воздухе. Намджун промаргивается и вновь чувствует движение в районе бедер — как будто бы по нему ползает скользкая змея. Но откуда ей здесь взяться? Змея… Кончоль. Блять. Взгляд проясняется практически сразу же — мутные очертания обрушившихся стен помещения подземного этажа и кучи мусора рисуют на переднем плане склонившийся над ним худой силуэт, который пытается незаметно вытянуть из кобуры на поясе его глок. Силуэт тут же дрожит и мечется в угол, стоит Намджуну пошевелиться и зайтись кашлем снова. Кончоль соврал даже здесь — люди все-таки были. А это значит, что его приоритетом снова становились они, а не он сам. Намджун к такому раскладу дел был настолько привычен, что ему иногда казалось, что его повышенная выживаемость связана именно с необходимостью остаться в живых ради кого-то, а не для себя. Сам по себе, если так подумать, он не представлял никакой ценности вообще. То есть, терять ему нечего — он не цеплялся за жизнь с таким отчаянием, с каким должен бы был, находясь в своём-то положении, но всегда держал в голове, что у него вообще-то был не только он сам. Монофаза. Блять. Кончоль устроил такой спектакль одного актера, что Намджун поверил бы лично, если бы не был сейчас на дне образовавшейся пустоты, куда его скинули собственные остатки веры в человечество. Он просчитывался. Такое случалось редко, но когда случалось, то никогда не являлось простенькой ошибкой, которую можно исправить, переиграв ситуацию снова. Если он просчитывался, то всегда — с неотвратимыми последствиями. — Мистер… — слышится тонкое девичье из угла. — Вы живы? — Да, — Намджун на бенгальском понимает очень плохо, но старается собрать раздробленные мысли в кучу. — Вы? Он принимает сидячее положение и морщится. Вывихнутое плечо и отдавленные пальцы снова пробивает острой болью. По шее стекает что-то теплое и липкое. Ему не нужно смотреть и проверять, чтобы знать, что это. Удивительно, на самом деле, что он себе ничего не сломал. С той высоты, откуда его столкнул Кончоль, можно запросто себе шею свернуть, если во время падения не сгруппироваться. Хорошо, что сообразил вовремя, а так только руки и ноги разодрал в довесок, подумаешь. — Мне… Мне нужна помощь, мистер, — всхлипывают в углу. — Пожалуйста… Тонкий подрагивающий луч фонаря ложится рассеянным пятном на лицо напротив. Намджуна прошивает волна неприятных мурашек. Перед ним — измазанная в грязи худющая девочка лет одиннадцати максимум, такая тонкая и жилистая как палка, что ее переломить на раз-два можно, даже не моргнув. Ребенок совсем. Намджун знал, что столкнется с незаконной эксплуатацией труда. Но не был готов, что он окажется детским в том числе. И зачем… Зачем этому ребенку оружие? — Где поранилась? Что болит? — Намджун подбирается ближе, садясь на корточки. Достает самую мягкую и доброжелательную улыбку из памяти, чтобы не спугнуть. — Не я, нет, — девочка утирает нос замызганным рукавом. — Отец и брат… Мистер, вы должны помочь, пожалуйста? Намджун сразу же кивает, не раздумывая. Конечно, он поможет. Для чего же еще ему здесь быть, если не для этого. Он охает, когда приходится проползать через зазор на коленях — вывихнутое плечо делу не помогает от слова совсем, а в раскрывшуюся раздробленную рану на шее сыплется мелкая крошка известки, что значительно затрудняет их продвижение. Но маршрут он все-таки запоминает, мысленно рисуя карту — этой части на официальных планах, которые поднял Хосок, вообще, кажется, не было вовсе. А вернуться потом нужно — пускай выход на поверхность и завален, но если (если!) Кончоль совсем не выжил из ума, то приведет его команду именно туда. Впрочем, Намджун уже не надеется. Девочке, представившейся Диларой, стоит отдать должное. Несмотря на свое хрупкое телосложение, двигается она слаженно и юрко, явно понимая ситуацию — не опирается на стены и старается избегать прикосновения к балкам и арматуре, казавшейся шаткой и ненадежной. Она здесь очевидно не в первый и даже не во второй раз — видимо, работала именно на этом подземном этаже, потому что ведет уверенно и не сомневается даже на развилках. — Вы должны помочь, — снова напоминает она серьезным голосом, сдерживая рвущиеся наружу рыдания. И почему-то указывает на глок в кобуре. Как только они минуют последний поворот и протискиваются мимо завала в коридоре, Намджун понимает почему. Понимает и тут же этой мысли ужасается. Нет, не может быть... Мужчина преклонных лет, такой же худой и жилистый, как сама Дилара, распластался по полу и загнанно дышит, исходясь явной болью. Его ноги размозжило насыпью обвалившейся стены, а плечо, выгнутое под неправильным углом, пронизано чугунным прутом арматуры наскозь. — Убейте меня, пожалуйста, — хрипло шепчет он, с усилием фокусируя взгляд на Намджуне. — Эти мучения… Я так больше не могу. У Намджуна дрожит и щемяще сжимается сердце.

×

Он не успел. И Джин-хён — тоже. Тэхён понимает это сразу же, как только чужое сердце, слабо бившееся под его пальцами, облаченными в тонкую резиновую перчатку, перестает толкаться обратным импульсом и снова свой ритм не находит — даже после долгих мучительных минут прямого массажа, в который он вложил последнее, что у него самого внутри оставалось. Двадцать шестой. Сонхва становится двадцать шестым. И первым — скончавшимся от рук Тэхёна. Шансов было мало с самого начала. И об исходе, по-хорошему, стоило догадаться сразу же, как только Сонхву вытащили из-под упавшей балки, оставившей у него в груди страшную вмятину. Тэхён определил оперативно — многочисленные переломы ребер, дыхание затруднено, потому что, должно быть, осколки костей задели левое легкое. Открытый перелом правой ноги. И смещение шейного позвонка, да, и это тоже. Но Сонхва был все еще жив, хоть и имел нестабильный слабый пульс. Тэхён не знает, не помнит — как, почему и зачем взялся за скальпель вообще. Помнит только, что со вскрытой грудью Сонхва проживает ровно семь минут и двадцать три секунды. И потом — становится двадцать шестым в задачке на сложение. Было двадцать пять, Тэхён прибавляет еще одного. Базовая математика, дошкольная. Простая. Когда сердце Сонхвы перестает биться, Тэхён сначала вообще не соображает, что именно это и произошло. Понимает не сразу, а спустя секунд пять, когда ему об этом кричит охрипший Чимин, стоявший сбоку. Чимин держал мешок амбу и методично жал по секундам, чтобы искусственное дыхание обеспечивать. Но — все оказалось зря. Когда Сонхва перестал дышать, то Тэхён почему-то не перестал, хотя ему-то и стоило бы. Потому что это он сделал Сонхву двадцать шестым. Потому что это он вероятность шанса снизил до нуля абсолютного. Плюс-минус. Базовая математика, дошкольная. Простая. Липкая пелена из слез, ватная голова, негнущиеся ноги, онемевшие потные пальцы в перчатке — Тэхён массирует сердце Сонхвы еще бесконечно долгих полторы минуты, пока окончательно не сдается. Нужно было дождаться Джин-хёна, он бы смог. Он бы не опустил руки. Кто угодно, но не он. Нужно было остаться там, в палаточном лагере скорой помощи, на своем месте дозорного. Не нужно было — идти за Чонгуком. Не нужно было — браться за скальпель. Не нужно было верить в себя. Он же не врач. Никогда не был и не хотел им быть. А теперь — что? Нахрена ему эти сочувствующие глаза Чимина и отчетливое чувство вины и сожаления, прорисованное на лице Чонгука? Разве они вернут мертвого обратного к жизни? Хорошо бы, если бы да. Но — нет. Слова застряли где-то на полпути к горлу и не двигались дальше. Ни вытолкнуть, ни затолкнуть. Тэхён себя чувствует тоже — застрявшим на полпути. Интересно, Джин-хён ощущал себя так же, когда умер его первый? Тэхён помнит тот кошмарный вечер. Их третья смена в отделении скорой помощи подходила к концу, им оставалось отработать каких-то два тихих часа до пересмены. Срочный звонок раздался ровно в тот момент, когда они собирались выйти попить кофе. К ним поступил мальчик лет девяти, попавший под машину. Он скончался от внутреннего кровотечения практически сразу же. Джин даже не успел толковое вскрытие провести, начал только. Но хён тогда не плакал. Обрушился он куда позже, когда смена закончилась и ему, наверное, подумалось, что Тэхён уже ушел домой. Но он не ушел — задержался. И целый час простоял под дверью в уборную, так и не решившись войти. Из всей мешанины рваных рыданий он запомнил лишь одно: Если бы я только начал раньше, то мог бы успеть. Да, теперь он понимает. Теперь — знает. Честно? Лучше бы не знал никогда вообще. — Его нужно отвести в сторону, — тихий сдавленный шепот Чонгука врывается в вакуум. Тэхёна снова скручивает. Он сильнее сжимает холодную ладонь Сонхвы, выпачканную в темной крови. — Не нужно, — решительно разбивает Юнги. Настолько решительно, что Тэхён даже оборачивается. Тот не смотрит на него ни с сожалением, ни с виной, ни с жалостью. Его взгляд — обычно глухо заколоченный безразличием — сквозит совсем другим, противоположным. Честностью. Тэхён трет покрасневшие глаза свободной рукой, собирая под пальцами проступившие слезы. Нет, не оно. Это — понимание. Юнги замечает. Тут же резко отталкивает нерешительно топчущихся Чонгука с Чимином, преграждающих ему путь. И делает шаг вперед. — Когда я работал следаком, у меня на руках умирали свидетели, которым мы обещали неприкосновенность и защиту, — продолжает дробить он, прищуренным взглядом пробиваясь между глаз. — Мы действительно верили, что они будут жить. Но ублюдки добирались до них практически всегда. И всегда — делали это так изощренно, чтобы свидетели умерли тогда, когда я был с ними рядом. Тэхён вытягивает губы в тонкую полоску и молчит. Ждёт. Юнги делает шагает вперед снова. — Они делали это специально. Выставляли все так, как будто виноват в этом я, — голос Юнги отдается внутри перемолотой пустоты гулким эхом. — Но правда была в том, что они бы все равно умерли. Их постоянно держали под прицелом и просто ждали удобного момента. Заставляли меня поверить, что я смогу спасти, хотя я никогда не мог. Смерть… Она такая же. Она всегда такая. Тэхён не видит — плотное покрывало из густых горьких слез застилает расфокусированый взгляд. Из перекошенного рта наконец вырывается некрасивый истошный всхлип, тот самый, что в горле куском непережеванным все это время стоял. — Ты, ты не ви-но-ват… — говорит он больше себе, срываясь на вой. — Никто… Никто не был… Он падает в руки Юнги наощупь, вслепую, просто так доверившись. Просто зная, что тот его поймает. И он действительно ловит. Тэхён отпускает руку мертвого Сонхвы и вцепляется ладонями в чужие плечи. Чувствует, как чужое сердце бьется быстро-быстро, как Юнги дышит прерывисто, и начинает дышать вместе с ним. А потом появляется Джин. Тэхён не слышит, как он приходит, и не видит со спины, но чувствует. — Мой мальчик, — поговаривает Джин с такой искренней нежностью, обнимая Тэхёна сзади, что тот захлебывается слезами куда-то в ключицы Юнги снова. — Мой хороший, мой смелый макнэ, ты сегодня так хорошо потрудился… Как же я тобой горжусь, Тэхён-а, ты так много старался и сделал все, что смог. Хён тебе будет благодарен всегда-всегда, слышишь? Тэхён слушает. Тэхён слышит. А потом — потом чувствует тепло отовсюду. Его обнимают, кажется, все — Чонгук и Чимин с обоих боков, а Хосок умудряется втиснуться куда-то между. Тэхён чувствует много горячих рук, такой же горячий шар в груди и шесть сердец, стучащих вразнобой. Настоящих. Живых. И его тоже, его — живое. Он сделал все, что смог. Он и правда — старался. И никто не виноват. Потому что смерть никогда не спрашивает чужого разрешения и никогда не ждёт. Потому что смерть — забирает чужие жизни тогда, когда сама того захочет. Она решает за них, когда подходило к концу чье-либо время. Сонхва становится двадцать шестым. Его время пришло.

×

В больную руку резко вцепился мальчик помладше — он с трудом отрывается от груди отца и переключается на Намджуна, глотая слезы. Нет, у него не было такого права. У них — правила. Методичка, перечень, строгий указ — обзывать это можно как угодно, но факт остается фактом. — Я не убиваю гражданских, — через силу выдавливает из себя Намджун. — Это исключено. — Пожалуйста, мистер, — Дилара складывает руки в молящем жесте. — Мой отец всю жизнь страдал, его душа должна быть спасенной… Пожалуйста… — Я не могу отобрать у вас отца, — Намджун качает головой и с сожалением смотрит только на мужчину — в глаза детям он смотреть не может. Это сильнее его. В мире оставались еще вещи, которые он не мог нарушать. Принципы говорили за него, потому что без них Джин оказался бы прав — чем он лучше обычного убийцы тогда, если посягнет на невинную жизнь? Ничем. Конечно же — ничем. — Неужели вы не понимаете, что он уже умер! — Дилара разрывается в рыданиях, падая перед ним на колени. Мальчик крепче сжимает его рукав и мотает головой. Намджун жмурится. Он не может. — Мою жизнь не спасти, — подает голос мужчина, рвано вздыхая через раз. — Но Аллах все еще сможет принять душу. Его грудь, залитая кровью, поднимается вверх, страшно вспучиваясь, и трепещет, как загнанное в клетку напуганное животное. Намджун не знает, что делать. Это позабытое ощущение потерянности он не испытывал уже так давно, что сейчас оно пронзает его тонкой иглой отчаяния в самое сердце, вспенивая беспокойную кровь. Он не знает. Не знает. И все. — Мои дети не должны брать на себя этот грех, — силясь, продолжает мужчина, и Намджуну хочется заткнуть уши, только чтобы не слышать. — Мои дети должны прожить хорошую и счастливую жизнь, мои дети… Дилара, Асим… Мои любимые, мои хорошие дочь и сын… Мальчик, услышав свое время, заходится в немом крике, шипяще глотая обветренными губами воздух. Намджун плотнее сдавливает зубы. Молчит. Но ему кажется, что в груди у него все кричит и рыдает точно так же, как и у этих несчастных детей, которым судьбой выпало запечатлеть последние моменты жизни своего отца вот такими. Беспощадными. Жестокими. В непрекращающейся агонии и адских мучениях. Когда ты сам уже от жизни отказался, но тело все еще сопротивляется чисто на инстинктах, раз после взрыва выжило. — Если не можете вы, то дайте мне! Дилара была готова взяться за пистолет что тогда, что сейчас — дрожащими руками попытаться вытащить из-за его пояса оружие, отобрать, сделать что угодно, чтобы закончить этот ужасный кошмар, от которого кровь в жилах леденеет и стынет. Она была готова выстрелить сама — положить конец страданиям ее семьи свои собственными, тощими руками, которые вряд ли забудут тяжесть пистолета, коснувшись его впервые. Внутри что-то скрипит и ломается. Снова. Этот ребенок смирился, согласился ступить за черту. Ради общего блага. Намджун мягким тычком в лоб отталкивает Дилару от себя подальше. Все так же мотает головой. Все так же — не смотрит. — Если вы покажете, как надо, то лучше я, — дрожаще отзывается молча храбрившийся Асим. Скорчившийся силуэт выглядит настолько отчаявшимся, что Намджун едва ли способен подавить в себе желание отвернуться и уйти. Оставить за спиной и детей, и отца. Оставить все так, как есть. — Мои дети не должны стать убийцами, — лихорадочно шепчет мужчина. — И гробовщиками. Понимаешь? Намджун шумно выдыхает. Он понимает прекрасно. Убийца и гробовщик. Сколько бы он ни бежал от этих определений, сколько бы ни старался быть другим, сколько бы ни пытался не прогибаться и сохранять в себе человека, но он ведь… Он именно таким и являлся. Он похоронил своего отца в пятнадцать. Из-за его юношеской упертости тот погиб, отправившись в горячую точку вместо него, чтобы наглядно показать, где его (не)любимому сыну место. Намджун, не желавший следовать решениям отца, сбежал и едва не умер сам во время крушения круизного лайнера, идущего к берегам Японии. А когда очнулся после двух месяцев комы, то узнал, что отец поймал шальную пулю. Она прошила его затылок навылет, в тот же момент раздробив череп и смешав мозги в кровавую кашу. Дядюшка тогда говорил, что так погибнуть — лучший вариант. Гордо и чинно. Безболезненно и мгновенно. Поэтому — когда жалеешь и когда желаешь пощады, то отпускай контрольный либо в голову, либо в сердце, чтобы человек умер сразу же. С чувством исполненного долга. С чувством собственного достоинства. Это не успокоило. И не помогло. Потому что если бы не его упертость, если бы не его протест выбранной отцом судьбе, то тот бы сейчас был жив. А Намджун, может быть, не убивал бы столько, сколько ему приходилось убивать. И не даровал бы пощаду так же часто, как нажимал на спусковой крючок. Он знал, каково это — терять отца, когда сам еще не знаешь, кто ты такой и зачем вообще родился. Он знал, каково это — когда сердце разрывается на ошметки от осознания, что отец умер по твоей вине. Убийца и гробовщик. Он никогда не хотел таким быть, но все равно, кажется — стал. Потому что от судьбы не убежишь, даже когда в нее не веришь. Потому что жизнь зачастую оказывается в разы сильнее, чем ты сам. — Мне нужно вправить плечо, — глухо отзывается он после тяжелой минуты молчания, пронизанной чужими всхлипами. И делает свой выбор.

×

Юнги готов расхерачить все бульдозером к чертям. А самого Кончоля — переехать за компанию, чтоб кости точно хрустнули. — Где-то там, — беспечно говорит Кончоль, неопределенно обводя ладонью хуеву тучу окружающего пространства и отмахиваясь. — Поточнее, блять, — выплевывает Юнги и планомерно теряет терпение. — Ну я не помню, — кривит расстроенную гримасу Кончоль. — В голове все смешалось, мне так страшно было, что… — Врешь, — едко и метко выдает Хосок, угрожающе похлопывая планшетом себе по бедру. — По глазам вижу, что врешь. — Я? Да с чего бы вообще, — Кончоль складывает руки на груди и мотает головой. Они не могут знать точно. У них нет ни единого доказательства, чтобы утверждать хоть что-то. Это так. Они не знают, не утверждают, но понимают. — Я из тебя все дерьмо вытрясу, пока не признаешься, — сразу же сообщает Юнги и поднимается с места, ударяя мертвецки спокойным взглядом исподлобья. — Это голословные обвинения, — Кончоль все еще сохраняет лицо, но на всякий случай делает шаг назад. — К тому же, какие основания у меня… — А какие у тебя основания были бросать нож Намджуну в спину в тот раз? — Хосок взрывается первым, откидывая планшет на свободное сидение бульдозера. — Или, блять, играть грязно в этот? — Он сделал что-о-о? — шокированно отмирает до этого молчаливо наблюдавший за развернувшейся сценой Джин. У него, конечно, кончалось терпение тоже, но сейчас — сейчас наступает тот самый момент, когда все на свои места становится. Липко. Он чувствовал себя с Кончолем липко — вот поэтому? Это ведь не такой подвох и не то подозрение, что было с Намджуном, это другое. Темное, неприятное. Предательство. Подстава. — Что слышал, — отрезает Юнги, размеренным шагом приближаясь к Кончолю. — Он запустил в спину Мону нож, когда проиграл в честном поединке. Буквально. — Охуел совсем, — емко добавляет Хосок, неотступно следующий за Юнги. — Согласен, — невольно вырывается у Тэхёна, который вообще в стороне стоит и никого не трогает, потому что отходит до сих пор. — Мне он тоже сразу не понравился. — И мне, — зачем-то добавляет обнимающий его за плечи Чимин. — У вас нет никаких доказательств, — Кончоль делает еще один шаг назад и поворачивается к Джину. — Доктор Ким, кому вы верите? Мне или этим прихлебателям, что лгут, чтобы найти крайнего и опорочить чужое честное имя… — Опорочить! Ах ты ублюдок, — ладони Юнги сжимаются в кулаки, он готовится для прыжка. — Честное, блять, — Хосок стреляет испепеляющим взглядом. — Ну все, родной, ты доигрался, я покажу тебе сейчас честное… Стремительную атаку останавливает резкая вспышка истеричного смеха, перемешанного с икающими всхлипами. — Вы что, забыли? — Кончоль по-звериному скалится, утирая фальшивые слезы рваным рукавом спецовки. — Тронете меня хоть пальцем — получит Намджун. И это действительно срабатывает. Всего на секунду, правда, но все же. — Похуй, — хором отзываются Хосок и Юнги, но их тормозят снова. Это Джин. Он собой преграждает путь под оглушающий рев чего-то беспокойного внутри. Нервного и злого. Терпение. Его терпение кончилось. — Окей нахуй, — его мелко потряхивает, но голос звучит при этом так холодно, что у всех проползают по спине крупные мурашки. — Если они не могут, то это сделаю я. И он действительно — ударяет. Прямо по лицу. Метит куда-то в нос, но выходит в левый глаз из-за дрожи. У всех падает челюсть. У Кончоля — в том числе. А Джин? Джин удивлен тоже, но отступать не планирует. Вообще-то он не дрался со средней школы. Или с начальной. Или со старшей. Он не помнит. Вообще-то он считал, что насилие — это не выход. И в этом правиле не было исключений. Ровно до этого момента. За первым ударом следует второй в рот. Более уверенный, более нацеленный. Четкий. Прицельный. Болезненный. Кончоль давится, хрипит и выплевывает выбитый зуб. У Джина рассечены костяшки до мяса и скатываются вниз по пальцам струи крови, но ему, честно говоря, на это сейчас глубочайше похуй. Потому что у Намджуна были принципы. Потому что Намджун не был убийцей и психопатом. Этим всем оказался Кончоль. И когда Юнги и Хосок все-таки справляются с резко накатившим шоком, то Джина аккуратно оттаскивают в четыре руки и сдерживают даже немного, чтобы успокоился и пришел в себя. — Не отбирай у нас наш хлеб, — с притворным недовольством бурчит Юнги, когда Тэхён заматывает Джину руку. С притворным, потому что на самом деле так и распирает. — Это было охуенно, хён, — восторженно шепчет Чимин под боком. — Ну ты даешь реально, — Тэ качает головой. — Ты ему все лицо разнес! Научишь парочке приемов? Кончоль под шумок трусливо сбегает. Остановить его даже не пытаются. Пускай — все равно помощи ноль, а по заслугам еще прилетит точно. — Зато теперь все понятно, — заключает Хосок, перекидываясь с Юнги тем самым взглядом, который так и говорит о том, что «мы познали великую тайну, о которой сообщать вам конечно же не будем». — У Намджуна ничто не бывает без причины, — загадочно посмеивается Юнги. — Даже здесь. Нихера ж себе. Джин думает, что да — нихера. Нихера непонятно, но очень интересно, вот что. И как сюда вообще Намджуна приплели? — Хёны! На подлетевшего Чонгука поворачиваются все пятеро. Разом. Даже Тэхён. Чонгук непонимающе моргает. — В смысле, э, Юнги и Хосок? — пытается объясниться он и протиснуться бочком через Чимина к своим поближе. — Можно вас двоих на пару слов? Но… Но его останавливает крепкая Джинова ладонь. — Нет уж, блять, — решительно отрезает он на повышенных тонах, вцепившись в предплечье Чонгука стальной хваткой. — Если это новости, то говори уж при всех. И почему-то никто даже не спорит. — Ну-у, после того, как мы все попрощались с Сонхвой, я же его определял… — запинается и мнется Чонгук, косясь вопросительным взглядом на Тэхёна. Продолжает только тогда, когда получает одобрительный кивок. — И я заметил, что у него на ключице похожий шифр, как и у пациентки, которую Намджун в центре встретил. Как и у тех, что… — Не продолжай, — обрывает Хосок, смело игнорируя направленные на него возмущенные взгляды. — Поверьте, вам не нужно этого знать. — Бля, — только и вылетает у Юнги, сосредоточенно разглаживющего собравшуюся морщину на напряженной переносице. — Нам нужно найти Намджуна. Срочно. — Подождите-подождите, — Тэхён хмурится и машет ладонью, соединяя кусочки пазла. — Это что ли та самая? — Какая еще та самая, — недоуменно хлопает глазами Чонгук. — Ты ее знаешь? — Ее Джин-хён от болевого шока спас и отвоевал потом и кровью у Намджуна. Серьезно. Теперь очередь Джина смело игнорировать направленные в обратку возмущенные взгляды. Ну, и немножко, совсем чуть-чуть краснеть скулами. — Йа, не делайте меня виноватым! Я же вообще без понятия был, что… — Но Намджун же говорил, что это важно, — перебивает неотступный Тэхён. — Этого тебе не хватило? — Слышь, — Джин наставляет указательный палец в сторону загоревшегося привычными искрами любопытства Тэ-Тэ. И ему это позволяют. Потому что надо отвлечься. Потому что — просто надо. — Ты на чьей стороне вообще? Не за того воюешь! — он тянется вперед, чтобы прописать оздоровительный щелбан. Так, для профилактики. Чтобы место свое не забывал. — А мне вот что интересно, — невозмутимо встревает Хосок, задумчиво почесывая подбородок. — Почему наш клейменный оказался рядом с Чимином? Или это только я чего-то не знаю? — Я ни при чем! — Чимин протестующе пятится, врезаясь спиной аккурат в грудь Юнги, и сразу же с неловким «ой» отшатывается. — Нечего там знать! — А мне кажется, что есть чего, — Чонгук подхватывает настрой Хосока и тоже задумывается, сверкая таким уж очень опасным блеском в глазах. — Гукки! — Тэ тянет Чонгука за рукав. — Мы же договорились. — Тэхён! — настойчиво все еще тянется прописать щелбан Джин. — Давай сюда свой лоб, ты… — Джин-хён! — умоляюще бормочет Чимин, отчаянно ища хоть какой-нибудь защиты. — Хосок! Ты чего на меня так смотришь? — Чимин! Это кто еще смотрит, — протестует Хосок и размахивает руками. — Юнги! Утихомирь своего… — Намджун! — Юнги не сдерживается и перекрикивает их всех, потому что нет, Хосок не может сейчас взять и просто ляпнуть какую-нибудь глупость о его чувствах к Чимину, ну бога-то ради. Не за этим же здесь собрались. — Может, сначала найдем и спасем Намджуна? Как вам такое предложение, м? Возникший из ниоткуда балаган в тот же момент замирает. Замолкают — все. И все до единого понимают, что да — без Намджуна они тут не справятся. Даже вшестером. Даже доверив друг другу те секреты, о которых молчали до этого всегда.

×

Дилара и Асим, несмотря на свое плачевное состояние, оказались способны помочь практически сразу же. Им удалось это сделать со второго раза — под строгим надзором и точным руководством Намджуна они послушно вытягивали руку в нужном направлении до правильного щелчка. Плечо пронзает ослепляющая вспышка боли, от которой Намджун прокусывает себе губу — кислый привкус крови неприятно разливается по языку. Живот крутануло и поджало. Он сделал свой выбор. Он принял решение. Убийца и гробовщик. У него не получилось убежать от судьбы, но эти дети… Они смогут. Они достойны получить от жизни самое лучшее, ведь отдают сейчас все, что когда-либо имели. Отдают свою любовь. Отпускают. Прощаются. Намджун с щелчком вставляет магазин, полный патронов. Их там пятнадцать, но понадобится ему всего лишь один. Всего лишь один, чтобы отнять чужую жизнь. — Заткните уши, — хрипло распоряжается он, сглатывая липкий ком в горле. — Это будет громко. Асим послушно кивает, кидая на отца тяжелый взгляд, и отворачивается, пряча заплаканное лицо Намджуну в бедро. Дилара его не слышит. Намджуну приходится повторить еще раз. Она заторможенно прижимает пальцы к ушам, но не отворачивается, немигающим взглядом уставившись в одну точку — в проживающего свои последние минуты отца. Намджун осторожно оборачивает руку вокруг девичей головы и закрывает чужие глаза ладонью с плотно сомкнутыми, словно приклеившимися друг к другу, пальцами. Они всего лишь дети. Он целится точно в сердце и взводит курок. — Спасибо, — шепчет одними губами мужчина. — Спасибо вам, добрый чело- Раздается оглушительный выстрел. Че-ло-век. Он принимает смерть с легкой улыбкой на губах. Дилара и Асим заходятся в истошном вопле. Это вопль оголенной и ничем не прикрытой боли, в котором нет места пониманию и смирению. Это вопль горя и осознания неотвратимости случившегося. Их отца больше нет. Его жизнь навсегда угасла в измученном теле, лежащим теперь отлитой восковой куклой, развороченной и сломанной. Не подлежащей починке и восстановлению. Джин оказался прав. Спасать по-настоящему Намджун все-таки не умел. — Не оборачивайтесь, — чеканит он, дрожащими руками приобнимая детей за плечи. — Мы уходим. Дилара сворачивает на развилке в коридоре в противоположную сторону по ошибке — Намджун хочет было возразить и остановить, но не успевает. За спиной слышится грохот — там, куда Намджун думал вернуться, чтобы иметь хоть какой-то ничтожно малый шанс быть найденным, произошел очередной обвал, отрезая возможный выход на поверхность. Обратной дороги — нет. Они оказываются запертыми в этом лабиринте из сплетенных путаных коридоров, где каждый неверный шаг может привести к роковой ошибке. Намджун не готов брать ответственность еще и за смерть детей — не тогда, когда их разбило горем от расставания с отцом. Не тогда, когда к его бесчисленному списку убитых прибавился еще один человек. Гражданский. Его лицо он запомнит навсегда. — Я чувствую ветер, — внезапно сообщает Асим, когда они оказываются в очередном полуразрушенном коридоре. Намджун останавливается. Ветер? В смысле ветер, откуда… В затылок слабо дует, окатывая резким ощущением ночной сырости. Действительно ведь. Ветер! — Дилара, посмотри, пожалуйста, — руки Намджуна до сих пор не отпускают, поэтому ему остается только руководить, послушно отдав роль осветителя и координатора Асиму и его сестре. Ему хочется думать, что так они себя чувствуют хоть немного легче. И чуть больше — в безопасности. Дилара шарит светом фонаря по стенам — рассеянный луч выхватывает разломанный зазор у потолка, в темноте которого мерцают рассыпанные серебряные точки. — Это звезды! — Асим впервые расцветает широченной улыбкой, громко хлопая в ладоши. — Мы спасены! Дилара, подхватившая настроение брата, аж кружится на месте. — Да, мистер Мон, посмотри же! Там небо! Намджун не сдерживает облегченного выдоха, отпуская себя. Да, там было небо. Такое далекое, но такое настоящее и родное, живое — то самое, что не давило в затылок вечно следующей по пятам опасностью. Оно дарило долгожданную свободу. — И правда же, — Намджун стирает с лица мягкую улыбку и принимается за работу. Рано радоваться — все может пойти не так в любой момент, а потому — просто необходимо успеть. Хотя бы сейчас. Хотя бы на этот раз. Не для себя — ради детей. Нужно успеть вытащить этих ребят обратно к жизни, забрав с собой весь тот ужас, что пробирал до костей при каждом новом шаге здесь, под землей. Они прошли настоящий ад. И Намджун — по чистой случайности — оказался его частью. Под рукой оказывается крепкий кабель — отличная замена тросу, чтобы крепко связать детей друг к другу, когда они будут карабкаться наверх, потому что руками цепляться — перспектива не самая надежная. Намджун на собственной шкуре проверял. Он старается шутить и приободрять, когда сажает на свои плечи сначала Дилару, а потом Асима. Дилара была выше, а потому спустя несколько первых неудачных попыток, смогла все-таки встать и вытянуться в полный рост, а затем — осторожно подпрыгнуть и схватиться цепкими ладонями за острый край. Первый есть. Отлично. Остался второй. Асима они вытаскивают общими усилиями — Намджун подталкивает снизу, Дилара тянет кабель снаружи, пока мальчишка неуклюже цепляется ногами за стену. И второй. Все. Теперь точно — все. Можно праздновать победу. Намджуну, однако, требуются все остатки сил, чтобы не только помочь, но еще и сохранить лицо, потому что потом Дилара спросила: — Давай, теперь ты. Чего стоишь? Он грустно улыбается. — Эта щель слишком узкая. Я не пролезу. Дети всегда оставались детьми. Им не нужно знать, что Намджун это понял сразу же, как только они этот зазор обнаружили — он позволил им втянуть его в игру, где все верили, что выберутся они втроем. Потому что так — правильно. Хотя бы сейчас. Хотя бы на этот раз. — Тогда я пролезу обратно и мы пойдем снова, пока не найдем выхода больше, — решительно отзывается Дилара, вытягивая свою тонкую ручонку обратно в щель. — Не нужно, — Намджун качает головой с застывшей угасающей улыбкой на лице. — Я не смог спасти вашего отца, но дайте мне, пожалуйста, спасти хотя бы вас. — Это неправда, — резко возражает Асим. — Ты спас и его тоже. В груди что-то мечется. Улыбка трескается, отлетая кусками давно выстроенной маски. Смирись, Намджун-а. Прими это. Ты ведь один из них, да? И всегда им был. — Идите и поищите врачей, у тебя рана на ноге, а у сестры разодран бок. Позаботься о ней, ладно? — Намджун сжимает ладони в кулаки. — Вы единственные, кто остался друг у друга, это сейчас самое важное. А я… Я буду в порядке. — Мистер Мон, мы приведем помощь, — искренне обещает Дилара. — Вы подождите нас немного только! — Хорошо, — одними губами, беззвучно. Как только шум детских голосов стихает, Намджун закрывает глаза, присаживаясь у стены. Убийца и гробовщик. Все ли было так однозначно? Раньше он бы с легкостью ответил на этот вопрос. Но сейчас, когда судьба ставит жирную точку в его предназначении окончательно, Намджун больше не может сказать точно. По грязной впалой щеке прокатывается одинокая слеза. Он не знает.